Детектор Лжи

Ландо сидит в тёмной, тесной комнате. Воздух здесь будто плотнее обычного — сухой и густо застоявшийся. Датчики полиграфа уже прикреплены к его пальцам, плечо плотно обнимает манжета тонометра, вокруг груди — дыхательный ремень, фиксирующий каждый слишком глубокий или слишком резкий вдох. Очередное весёлое шоу, призванное «приблизить» гонщиков Формулы-1 к народу. Ага, конечно. Скажем честно: приблизить народ к гонщикам по-настоящему может только VIP-пропуск на Гран-при или нужные связи, благодаря которым ты проберёшься в клуб на воскресное афтепати. Но никак не дурацкое видео на YouTube. Однако… Ландо сидит напротив Саймона и «чувака, который отвечает за полиграф» — Росса. Съёмка для канала SkySportsF1. Он увешан проводами, словно не человек, а подопытный кролик. — Ты Ландо Норрис? — Да. — Ты ездишь за Макларен? — Да. — Ты живёшь в Монако? — Да. — У тебя есть девушка? — Ха-ха… нет. Конечно нет. У него есть Оскар. Тот самый, который на публике держится отстранённо, сдержанно, почти холодно. Но стоит им переступить порог гостиничного номера — хихикая, скидывая обувь, рубашки, беспечно отрывая пуговицы на манжетах, будто они не стоят сотни евро, к чёрту их, путаясь и запинаясь о спущенные брюки, — как Оскар снимает эту маску. Обнажает себя настоящего. Родного. — У тебя много девушек? Ландо хохочет, хочет спрятать лицо в ладонях, но руки обмотаны бесконечными проводочками. — Ага. Ткань брюк падает с металлическим звоном — и дело совсем не в застёжке ремня. — Это то, о чём я думаю? — горячее дыхание Оскара сквозь улыбку касается шеи Ландо; следом — нежные губы, которых он ждал весь день и весь вечер. — Твоё желание — закон, Пиастри. Так было всегда, не прикидывайся. Ландо наклоняется к полу, достаёт из упавших брюк наручники, осыпая колени Оскара поцелуями, захватывая губами кожу, почти прикусывая. — Конечно, пилоты Формулы-1, как всегда, — комментирует Саймон. — Что за имя такое — Ландо? Это что-то из «Стар Ворс»? Ландо хохочет, наклоняя голову к столу. — Мама придумала это имя. — Ты лучший пилот Великобритании? — Да. Оскар нежно стонет, когда Ландо поднимается выше, скользя тёплыми ладонями по бёдрам, задевая холодным металлом кожу, вызывая россыпь мурашек. — Боже, не сдерживай себя, — шепчет Ландо, касаясь ртом ткани боксеров Оскара. — Я так хочу слышать тебя. Оскар падает на кровать, глаза и губы блестят от предвкушения. Ландо прокручивает наручники на пальце, двигаясь на коленях ближе. — Хочешь ещё выпить? — он кладёт наручники на подушку рядом с Оскаром, оставляет на его губах сладкий, обещающий поцелуй. — Я хочу. Ландо открывает бутылку шампанского. Будто его мало — этого игристого вкуса победы. Он пьёт прямо из горлышка, предлагает Оскару; тот приподнимается на локтях, делает пару глотков. Ландо забирает бутылку, их губы встречаются — с кислой виноградной искринкой на языке. Ландо довольно мычит в унисон стонам Оскара и тянется к наручникам. — Не передумал? — Блять, я только этого и жду. — Победишь ли ты в 2024? — спрашивает Саймон, и Ландо молится, чтобы полиграф не принял его вспыхнувшие воспоминания за неуверенность. — Да. — Ты когда-нибудь приклеивал свою руку к себе? — Что? — Ландо хихикает. — Нет. — Ты будешь ездить за Макларен, если они урежут твою зарплату? — Да. Конечно, он будет ездить за Макларен. Даже бесплатно — лишь бы у них с Оскаром была возможность вот так зависать в отелях по всему миру, воплощая бесконечные фантазии. Лишь бы этот сейф-спейс по имени Оскар Пиастри оставался рядом — преданный, ласковый и, чёрт возьми, такой ненасытный. Ландо освобождает Оскара от ненужной тонкой футболки. Руки Оскара ложатся ему на спину, притягивают ближе. Это кружит голову: Ландо знает, что Оскар без ума от него — так же отчётливо, как знает, что это взаимно. Он не в силах снять эти руки, но Оскар просил не об этом. — Ты когда-нибудь смотрелся в зеркало и думал: «Боже, как я прекрасен»? — Нет. Абсолютно нет. Ландо смотрит на Оскара: взгляд — донельзя развратный, доступный только ему; приоткрытые, блестящие губы в сочетании с запредельно ангельским личиком — и всё это вместе пульсирует в его мыслях, требуя быть сказанным: — Боже, как ты прекрасен. Ты долбаное произведение искусства, ты знаешь? Ландо ответственно кладет ключик от наручников на тумбочку у кровати, звякая им о зеленое стекло шампанского. — Ещё? — Нет, я хочу тебя. — Оскар приподнимается, это сложно — на нём сидит Ландо. — Конечно хочешь. Ландо жадно отпивает шампанское; пенная струйка скользит по его голому телу. Оскар ловит её губами. — Ты когда-нибудь использовал свою славу, чтобы зарезервировать столик в ресторане? — Конечно. Ландо берёт Оскара за запястья, гладит большим пальцем белую, нежную кожу, заводит их над головой. Холодный металл отражает тёплый жёлтый свет лампы. — Ты всё ещё не против? — Не спрашивай, Лан. Всё, что я хочу — чтобы ты не останавливался. Оскар устраивается поудобнее; цепочка, соединяющая кольца наручников, звонко перекатывается. Это невинное создание лишь кажется таким на первый взгляд — безоружный, скованный по собственному желанию, Оскар смотрит на Ландо с полным подчинением. Но под этим кроется ложь, которая на деле и есть правда: Оскар доверяет Ландо всего себя. Как и Ландо — Оскару. — Не смотри на меня так, я кончу прямо сейчас. — Завяжи мне глаза. Тот самый редкий случай, когда Ландо не жалеет, что сегодня надел галстук вместо бабочки — иначе как бы он исполнил желание Оскара? Он оборачивает натуральный чёрный шёлк вокруг его висков, бережно завязывает сбоку головы. — Не давит? — Нет. Оскар добровольно лишается своего главного оружия — взгляда. Но всё же не последнего. И Ландо не собирается разоружать его полностью. Пусть Оскар победит. — У тебя есть тату? — Нет. — Хочешь? — Да. Что-то маленькое. На руке или пальце… Да, Ландо хочет тату. Но он не знает, сколько нужно заплатить тату-мастеру, чтобы тот держал в секрете, что на его теле вытатуирован отпечаток зубов Оскара Пиастри. Или имитация небольшого синячка от сильных пальцев, сжимающих его бёдра. В этот раз руки Оскара скованы, глаза закрыты, и всё, что ему остаётся, — сходить с ума от перегрузки оставшихся органов чувств. От горячего языка между ягодиц. От тёплой влаги слюны, стекающей вдоль. От силы рук, удерживающих его бёдра. Ландо щедро смазывает пальцы лубрикантом, предварительно согрев мини-флакончик в ладонях. Россыпь латекса в фольгированных квадратиках падает рядом. — Пожалуйста, не сдерживай себя, — шепчет Ландо, медленно погружая один палец в Оскара, мгновенно чувствуя сопротивление мышц вокруг. Оскар исполняет его просьбу — с губ срывается его самый любимый звук. Ландо добавляет ещё один палец, чувствуя, как Оскар нетерпеливо подаётся навстречу. Он представляет, как тот под повязкой из галстука жмурится от удовольствия, морщит этот донельзя аккуратный нос, и сам едва удерживается, чтобы не застонать. — Хочу тебя всего, Лан, — умоляет Оскар, облизывая губы, извиваясь; руки — над головой, пальцы беспокойно переплетаются. — Ты когда-нибудь снимал трусы на публике, чтобы пописать? — Конечно… ведь все это делали, будучи детьми, — оправдывается Ландо, но вовсе не за свой ответ — за воспоминания, которые предательски лезут в голову, заставляя нервно ёрзать на стуле. — Последний вопрос, — говорит Саймон, чуть наклоняясь вперёд. — Будешь ли ты чемпионом мира? Ландо чувствует, как дыхательный ремень сжимается на груди, фиксируя судорожный глубокий вдох. Пульс в пальцах ускоряется — полиграф не любит таких всплесков. Между ними остаётся всё меньше пространства. Оно растворяется с каждым толчком, с каждым стоном, с каждым позвякиванием железа на запястьях, которые Ландо перехватывает, лишь бы Оскар держал руки смирно — весь такой сдавшийся, но только для виду. Какая разница, если им обоим хорошо? Оскар честен с ним — в этой преданности, в доверии, в том, как его рот исступлённо ищет губы Ландо в паре миллиметров от своего лица. В том, как он скулит от всепоглощающей наполненности, как шепчет на выдохе каждый раз: «ещё — ещё — ещё». Ландо прячет руку между их телами, прикасаясь к Оскару, заканчивая его приторно-нежную пытку, наслаждаясь замиранием его тела, моментом пересечения власти, границы, доверия и любви, каждый раз — как в первый, уже зная этот миг наизусть. — Да, — говорит Ландо уверенно. Полиграф фиксирует стабильную, без всплесков кривую.