Грязные воспоминания Ту Тайма.

Ту Тайм помнил свое детство до последнего осколка, до мельчайшей детали — и это казалось невероятным. Помнил учения Амараха, словно высеченные в камне памяти, ритуалы, которым обучали в юности, молитвы, вбитые в голову молотом фанатизма. И еще он помнил наказания. Отец Амарах не славился ни жалостью, ни добротой, особенно к детям. Правила в доме и за его пределами были строги, железобетонны, и вбивали их в Тайма с пяти лет — с того возраста, когда он только начинал ощущать мир и формировать собственные, пусть и детские, мысли. Сектант усваивал правила быстро, но даже с этой поразительной способностью умудрялся их нарушать. И тогда наступала тьма. Самым легким наказанием был бойкот — простая и жестокая форма отчуждения. Амарах заставлял всю деревню игнорировать Ту Тайма. Учитывая его положение главы культа, это было несложно. Казалось, даже животные обходили мальчика стороной, чуя незримую метку изгоя. За более серьезные проступки его запирали в тесном чулане под лестницей, обрекая на голод и жажду — лишь стакан воды на два-три дня. После такой «диеты» сектант становился послушным, словно сломленная марионетка, смиренным, безропотным, готовым на все ради тарелки еды и избавления от грязной, давящей тьмы. С тех пор темнота и замкнутые пространства стали его вечными кошмарами. Когда же деяние черноволосого было поистине ужасным, в ход шла тяжелая артиллерия – физическая расправа. Чаще всего Тайм получал удары плетью по спине. Ему запрещалось кричать, уворачиваться или молить о пощаде. «Наказание — твое очищение, — говорил Амарах, — и если ты пытаешься избежать его, то навсегда останешься грязным в своей душе». Ту Тайм всегда слушал эти наставления, зазубривал их сквозь боль. А еще в их доме практиковались "частные" или "особые" ритуалы очищения, которые сектант презирал каждой клеткой своего тела, но не смел перечить. То, чем отец и сын не должны были заниматься, но то, к чему Амарах принуждал. Секс. Мерзкий, болезненный, отвратительный. Тайму хотелось изблевать все внутренности во время этого кошмара, но Амарах не останавливал, твердил, что вся скверна покидает его душу таким образом, что боль и прочие ощущения во время этого — нормально. Но по лицу отца Тайм не видел отвращения. Скорее… Он получал от этого удовольствие, самое искреннее удовольствие. Тайм до сих пор ощущал липкий, мерзкий ужас тех ритуалов. Память об этих извращениях жила в нем, как ядовитая змея, свернувшаяся в клубок в самом сердце его существа. Он старался гнать эти воспоминания прочь, но они, словно назойливые мухи, вновь и вновь возвращались, отравляя его мысли и сны. Он помнил каждый взгляд Амараха, каждое прикосновение, пропитанное похотью и властью. Помнил, как дрожал всем телом, стараясь не выдать своего отвращения. Он хотел кричать, сопротивляться, но страх парализовал его волю. Амарах был его отцом, его учителем, его палачом. Как можно было сопротивляться тому, кто держал в своих руках его жизнь и, казалось, его душу?