в конце они оба умрут

      — закрой рот. если тебе так хочется стать дерьмом титанов — вперёд и с песней. но не смей рисковать жизнями моих подчинённых. хотелось сказать: «не смей рисковать и своей тоже, ханджи».       — но титаны не испражняются. у них нет органов пищеварения. хотелось спросить — а что, собственно, спрашивать? леви знал при каждом взгляде на её лицо безоговорочную и жестокую истину с которой нельзя было договориться, отсрочить до далёких времен, когда он наконец перестанет чувствовать раздирающую внутренности боль в грудине, мясными ошмётками перекрывающую течение крови в собственных жилах, замораживающих и тело, и волю, и сознание до состояния горького парализующего горя, как и нельзя подкупить и умаслить, поднеся в подлог что угодно (он отдал бы всё, даже ничего не имея) любой из богинь, если бы боги действительно были хоть за что-то ответственны. «она умрёт». боль под его кожей названа её именем, [боли] его сердце было посвящено. «такие, как она, обязательно умирают». от неё всегда пахло мертвечиной. запах не пропадал, когда она внезапно налетала со спины и повисала на нём, протягивая перед глазами какие-то кривые записи экспериментов, а он едва держался, чтобы не прижаться к её запястью носом, в бездумном желании почувствовать, как стучит пульс. не исчезал, когда она, потерянная, незаметно протягивала трясущуюся ладонь, а он обхватывал её пальцы, замечая, как после расслаблялись напряжённые плечи, а с губ срывался облегчённый вздох. когда на кровати, в его вылизанной одиночестве комнате, в кипе разбросанных бумаг, между ними оставались считанные сантиметры, а она, откинувшись на подушки, смеялась, вспоминая как (спокойно) прошёл день, пересказывая событие за событием, пока не ловила его взгляд перед своим лицом, не давилась воздухом, замолкая, а он вспоминал вырезанное на костях: «она умрёт», одёргивая ползущую к щеке руку, сжимая её в кулак. «она умрёт, а он не сможет это выдержать». она обречена. запах оставался, когда он срывался и терял контроль, тащил её в чан с тёплой водой и бесконечно втирал в волосы, шею, плечи мыло, плевал на горящие от мыльной воды раны на руках, лишь бы перестать его чувствовать, моля, чтобы это можно было изменить, внутри всё равно зная, что запаха нет на коже, — смерть свила гнездо у неё в душе. когда восторженно рассказывала идеи и давние мечты, тысяча раз пересказанные ему и эрвином, и армином, и эреном — «мы обязательно увидим море, леви», как они все любили повторять, — которые он всё равно слушал, не перебивая, наблюдал, как при смехе чёлка спадала ей на глаза, как они начинали гореть, в темноте не отличимые от звёздного неба. он просил: «расскажи мне что-нибудь ещё», пока думал, что плевать ему на титанов, на это сраное море, на весь это сраный мир, если всё, что он может ему предложить, — её неотвратимую смерть, о которой он не мог забыть ни на единое мгновение.       — леви, только подумай, мы стоим на пороге открытия истины, которая может изменить весь мир! сколько всего может измениться для человечества!       — твоя истина, четырёхглазое отродье, это форма небытия. она всё равно смеялась и пихала его в плечо, называла скучным солдафоном, а ему было тошно, тошно от этих идей и надежд: за словами он видел их цену и её судьбу. её одержимость это способ саморазрушение, её жажда знаний — влечение к смерти, которому — в один момент — она обязательно скажет «да». «да», на самом деле, должен был сказать он.       — жить тут вдвоём неплохой вариант. да, леви? он бы никому не признался — и не признался бы даже себе, — но в тот момент он задумался. не мог сразу ответить, зная ответ и правильный, и неверный, зная тот, что хочет на самом деле озвучить, — начал болтать про дерьмобородого, пытаясь выиграть себе несколько секунд, уговорить последние несколько нервных клеток поступить правильно, по долгу, не слушая ревущее сердце.       — думаешь, мы сможем прятаться вечно, ханджи? вечность никогда не была ей дана. она не ответила. «да», на самом деле, не смогла бы сказать она. иногда он позволял себе подхватить её на руки и усадить на колени, упираясь лбом ко лбу или опуская голову на плечо, побеждённо прося: «не говори ничего». она ничего и не говорила — только вскоре, всегда неугомонная, начинала играть с воротником рубашки, непременно задевая холодными руками шею, или с его волосами, пропуская через пальцы пряди, то взъерошивая, то разглаживая обратно, или — сама прижималась губами к виску, крепко обхватывая его за плечи. дольше всего они сидели так в шиганшине, пока в разрезанной солнечными лучами комнате заброшенного домика он переводил взгляд с кружащейся пыли, хоронящей под собой их обоих, на потрёпанный окровавленный плащ с крыльями свободы, всё сильнее сжимая пальцами её талию, давая себе ещё одно обещание: что сделает ради этой свободы всё, чтобы, наблюдая, они видели этот до омерзения счастливый и идеальный мир без титанов. что ни одна их жертва не была напрасной. что он тоже не умер напрасно. она любила пить по ночам чай в общей столовой и иногда выходить наружу поразглядывать небо — говорила: «леви, тут нечем дышать, тут даже воздух не такой, как за стенами», — а после непременно заглядывала к лошадям, осторожно пробираясь к конюшням, словно преступница. а он — идти за ней, ворчать, что нечего заниматься хернёй и лучше бы ей поспать, на что та обязательно тыкала его в синяки по глазами и говорила: «попробуйте последовать собственному приказу, капитан». а он — молча смотреть, как её брови хмурились с непривычной серьёзностью, когда она о чём-то задумывалась, напряжённо вглядываясь куда-то в пустоту, мечтая смотреть, видимо, на накрытый ночным одеялом горизонт, а не на тени стен, а после — сжать рукой плечо, когда её начинало потряхивать от сдерживаемых слёз, которые она никогда не позволяла увидеть, всегда стоя к нему спиной, развернувшись уже глядя чистыми и ясными глазами. и когда лунный свет попадал на её скулы, а в её глазах отражались звёзды, ему казалось, что именно так и выглядит свобода, о которой он — тоже — мечтал. она любила есть маленькие конфеты, которые всё время таскала с собой в мешочке, парфюм из ромашек, которым ни разу не пользовалась, и цветы, а ему некуда принести ей даже белые лилии. она любила болтать с новобранцами и восхищаться, как он в очередной раз «круто завалил вот того титана», и в шутку всегда просила и её чему-нибудь научить, пока он раздражённо ей отказывал. она любила рассказывать о гипотезах и исследованиях, всегда краснея, как смородина, от восторга, как перестала ненавидеть титанов, любила сони и бина, альберта и чикачирони, и ревела, как идиотка, когда экспериментами причиняла им боль, а он — приносить ей с трудом полученный шоколад, чтобы «перестала наконец ныть». любила разговаривать с титанами даже в бою, приманивать их к себе, а потом, ловко перепрыгивая к загривку, выкрикивать «я тебя обманула!», пока у него останавливалось сердце от одного только взгляда в её сторону. любила бегать только на рассвете, а писать отчёты — когда становилось темно, любила засыпать у него в комнате от скуки, пока он писал свои собственные, любила называть его «чистоплюем», и свою жёлтую рубашку любила, и даже шадиса кита. а он… иногда он вспоминал её, спящую у него в комнате, когда сам не мог уснуть или поспать больше, чем пару часов, — он вообще не умел спать, только видел кошмары, — с кресла разглядывая, как поднимается её грудь, отслеживая каждое, даже самое короткое движение, которое позволило бы достоверно заключить: «живая». он боялся спящих людей. они слишком сильно напоминали мёртвых. ещё он знал, что фиксация на задаче убивает бдительность, — слишком хорошо знал, — но не мог не вслушиваться, пытаясь засечь стук сердца, — иногда даже казалось, что он правда его слышит. если бы прямо тогда за окном появился титан, он был подох — достойная смерть для сильнейшего воина человечества. она обязательно рано или поздно переворачивалась на бок, подкладывала под щёку ладонь и обнимала подушку, утыкаясь в неё лицом. он любил воображать, что ей нравится его запах, а потом сразу одёргивал себя — эти мысли только изматывали его и без того истерзанный мозг, каждая подобная грозила будущим слабоумием, хотя едва ли он бы признал, что ум у него есть, — был бы, её не было бы здесь на его кровати, а он бы не гнил от перманентной горечи и тоски, ему не было бы страшно до тошноты. ему казалось, что он смотрит на призрака. она считала, что за закатом всегда следует рассвет, а он — что после рассвета обязательно наступит ночь. когда она просыпалась, она потягивалась как-то ласково, словно сытая кошка, поднималась на локтях, покачивая головой, и неизменно начинала ворчать, замечая, что он снова не спал, говорила, что, чтобы спать, ему нужно «разгрузиться», может, с кем-то «поговорить», а не держать всё в себе, иначе — рано или поздно — он лопнет от переполняющих его эмоций. говорила, что он, дурной, тратит все силы организма на то, чтобы ничего не чувствовать, а он усмехался, думал: «знала бы ты, сколько», и единожды просил заткнуться, зная, что это не сработает, а после прикрывал глаза, позволяя её голосу его убаюкать. он знал лишь один способ заставить её замолчать, но ни разу его не использовал — лишь тоскливо очерчивал взглядом изгибы ключиц и контуры губ, повержено облизывая собственные. у каждого существует две смерти и первая — гибель духа. когда она сказала:       — как ты думаешь, леви, остальные наблюдают за нами? он почти выронил сердце, пытаясь выдержать своё бессилие. с самого начала он знал, всегда помнил, сам себе напоминал, жил, как вечный вдовец. он смог бы справиться, он был готов. и она была готова тоже. «всё, что мы представили и придумали, мозг воспринимает, как реальность», — она часто говорила, прося перестать жить скорбью и чередой бесконечных воспоминаний, говорила, что постоянно думая о них, он переживает их смерть заново каждый чертовый раз, и если не перестанет — сам скоро встретится с ними.       — знаешь, меня сейчас так и тянет покрасоваться. не мешай мне, ладно? он не справляется. не может поднять голову и посмотреть ей в глаза, лишь слегка опускает веки, вглядываясь в водную гладь, стараясь разглядеть там их отражение. говорит сдавленно-хриплым голосом:       — посвяти своё сердце. — прикладывая к её груди кулак. «я посвящу тебе своё». и всё ещё не может пошевелиться. кажется, она начинает смеяться, говорит: «впервые слышу, как ты это говоришь», а его рука бессильно опускается, кажется, он слышит, как кто-кто кричит: «госпожа ханджи», что слева всё ближе подходят титаны, а от их пара температура поднимается всё выше и выше, к нему подбегают ребята и утаскивают куда-то в сторону — взгляд наконец ловит падающих один за одним колоссальных, её фигуру, мечущуюся между ними, как птица с переломанными крыльями, слух — звук рушащихся домов и зданий, снова крики «они уже совсем близко» и «заводи двигатель», и правда, кажется один вот-вот наступит на лодку, и его внутри резко раздирает невыносимой злостью и какой-то детской обидой, он почти задыхается: как же так… они издеваются?.. насмехаются?.. для чего она… если этот титан сейчас их растопчет… но он падает в сторону у него на глазах, а сквозь пар снова виднеется её силуэт, он не может оторвать от неё взгляд, но кто-то толкает его и затаскивает в лодку, и он, тяжело дыша, приваливается спиной к стене, сверлит взглядом противоположную, пока остальные подбегают к окнам; он не может смотреть — если он действительно своими глазами увидит её смерть, он не выдержит. слишком больно. он никогда не увидит и нечего будет представлять, но жан говорит: «нет, ханджи», и начинает плакать, вслед за армином, конни и микасой, он всё так же не может сдвинуться ни единой мышцей, может только прошептать:       — прощай, ханджи. и:       — ещё увидимся. «ты наблюдаешь за мной?» фиксация на задаче убивает бдительность, и он надеется, что сможет убить и всё, что осталось:       — зика убью я. пожалуйста. помогите мне.