Код мира "∆"

Вид горящих домов и треск пламени заставляет её чувствовать себя такой холодной по сравнению с жаром костра. Её чёрные (пустые, безжизненные) глаза смотрят не на огонь. Она смотрит на пустые мёртвые глаза своих родителей. Они не смотрят на её, их головы направлены в сторону под неестественным углом. Они умерли быстро, и, вероятно, почти безболезненно.(И это почти утешает. Почти.) Рядом с ней стоит человек. На нём доспехи, такие массивные, что по сравнению с ним, она кажется такой маленькой и беззащитной. (Но ведь так оно и есть, разве нет?) Доспехи холодные, такие холодные, и ей это не нравится. Ей больше хочется остаться здесь, окружённая тёплым и гостеприимными пламенем. Он держит её за тонкое запястье, бледная кожа покраснела в месте хвата. Вероятно, там останутся синяки. Мужчина не особо церемонится, он тянет её в сторону выхода, не позволяя ещё раз взглянуть в потухшие глаза этих людей. (Кто эти люди? Она забыла. Они были ей дороги? Она не помнит.) Её руки дрожат. (Она думает, что это от холода. Заснеженная улица куда холоднее горящего дома. Это вовсе не из-за страха. Да, холод.) Она не сопротивляется, когда этот человек вытаскивает её на улицу и бесцеремонно тащит за собой, как тряпичную куклу. Ей остаётся лишь еле переставлять ноги, стараясь не упасть прямо в холодные снежные кучи. Она путается в своих длинных, белоснежных волосах, которые сливаются со снегом. На ней лёгкая одежда, а ноги босые. Но она не чувствует, что ей холодно. Скорее уж наоборот — ей так тепло, что это кажется даже неправильным. Ей не должно быть тепло посредине заснеженной улицы перед лицом снегопада, рядом с человеком, которого она даже не знает. (Она старается не думать ни о чём кроме хруста снега под её ногами и подрагивании холодных пальцев. Странно, но это получается). Она прикрывает глаза. Хочется спать, просто свернуться клубочком в мягкой белой перине и заснуть. Она закрывает глаза. Она не спит, ей просто нужно сморгнуть лёд, образовавшийся на ресницах. (Лёд? Когда он там появился?) Она больше не открывает глаза, и мужчине приходится с раздражением брать её на руки. Это неудобно. (Но не тяжело. Она весит не больше пишущего пера. Но это почти забавно. Почти)

***

Когда она открывает глаза, то потирает их раскрытой ладонью. Она тёплая. (Она не должна быть такой. Почему она тёплая?) Ей снова тепло, но не так, как было тогда. Не так, словно это тепло — последнее, что она может чувствовать. Она поворачивает голову на шум. Там стоит человек. Он кажется недовольным, но она не видит его лица. Просто не может его увидеть. На нём белая фарфоровая маска, с единственным маленьким незамысловатым значком под левым глазным вырезом. Они смотрят друг на друга пару секунд. Парень кладёт ей в руки миску с каким-то отваром (Она лишь мимоходом замечает, что руки у парня не тёплые, а почти горячие. У всех людей были такие руки? Она почему-то не помнит) — Выпей это, — всё что он говорит, прежде чем удалиться, бросив на неё взгляд через отверстия в маске. Она не смеет ослушаться, выпивает всё до дна, одним глотком. Смесь обжигает горло, его саднит и колет. Каким то образом, это не доставляет ей дискомфорта, только жгучее удовлетворение. Она слышит звон доспехов ещё до того, как люди зайдут к ней. Это может быть тот человек, который привёл её сюда (где бы это ни было), а может быть кто-то другой. В железной броне, с оружием на перевес, все они выглядят как статуи богов-карателей из старых книжек по мифологии. (Только за что они пришли её наказать? Что она сделала?) Они дают ей в руки клинок. Он маленький, почти как перочинный нож. Его лезвие странно выделяется на фоне её бледной кожи без единой царапины. Оно очень не подходит её рукам. Эти люди (солдаты, каратели, наставники) тянут её на улицу. Снегопад закончился, но ходить всё ещё сложно. Она маленькая настолько, что проваливается в снег почти что по пояс. Люди раздражены. Они вытаскивают её парой резких движений и толкают в спину. Она еле удерживает себя от падения вновь. Один из них встаёт напротив. На нём нет той маски, но лицо не вспомнить, совсем уж не получается. Это мужчина, он говорит ей что-то, что она не совсем может разобрать. Он показывает ей пару движений. Что то вроде блокирующего жеста. Она послушно их повторяет. Раз за разом. Но, кажется, её учителю это поднадоело. Он бросается на неё, в руке у него сверкает кинжал. Её реакции не хватает, и он вонзается ей в плечо. Её болезненный крик, кажется, могли бы услышать все. Никто на это не реагирует. Никто не подходит. Она кладёт руку на плечо, чувствуя, как с неё стекает тёплая жидкость а воздух наполняется отвратительным запахом крови. Губы человека напротив кривятся. Он что-то говорит, но она не слышит. Не потому, что не хочет, а потому, что не может. Голова кружится, и она падает лицом в снег. Весь мир темнеет.

***

Первая неделя в лагере прошла как в тумане. Непривычный холод клинка в руке, которая кажется для этого слишком чужой, слишком чистой, снежные сугробы, короткие занятия, заканчивающиеся почти одинаково, и горький вкус какого-то отвара. Всё это превращается в бесконечный рутинный круговорот. Она потихоньку приходит в себя. Её руки больше не кажутся ей чужими, а лица людей такими расплывчатыми. Но от этого не становится лучше. Даже скорее наоборот. (Почему её не могли просто оставить в горящем дома вместе с её родителями? Почему?) Она не задаёт вопросы о случившемся, и никто и не думает ей рассказывать. (Это нормально, это абсолютно нормально. Так и должно быть) Она встречает других, себе подобных (детей, жертв, солдат). Многие из них плачут, кто-то кричит, другой постоянно вырывается, игнорируя свои раны и расползающийся запах крови. Лишь один человек сидит на земле, подтянув к себе ноги, и рассеянно болтает ногами, натирая небольшой ручной кинжал дочиста куском ткани. Её чёрные, кудрявые волосы выделяются на фоне снега почти так же, как горящее пламя или брызги крови. Они не разговаривают, но она позволяет ей сесть рядом с собой. Она смотрит на неё, и её взгляд такой чистый, ясный, невообразимо открытый. Пылающий, сильный и невероятно живой. (Настолько, что ей даже хочется заплакать. Она этого не делает.) Они не знакомятся, и старшая девочка больше не смотрит на неё, но позволяет ей прижаться к своему боку. Он тёплый и, в отличие от неё, она одета в плотную тёплую ткань. (Это бы обижало, если бы ей не было настолько всё равно) Она греется как может, хотя холода то и не чувствует вовсе. Это странно приятно. (Она хочет остаться так навсегда)

***

Ей семь, когда она впервые попадает в батальон. Ей восемь, когда она получает свою собственную фарфоровую маску. Она тонкая и непривычно тяжёлая для её лица. Но странным образом, это успокаивает. (Осознание, что никто не может видеть её лицо) Она непроизвольно вспоминает того парня (мальчика), который давал ей отвар из трав. Его фарфоровую маску и взгляд тусклых розовых глаз через прорези. Под вырезом для глаза находится маленький символ. Она не знает, что это означает. (Она не собирается спрашивать. Ей никто никогда не ответит) По их словам, маска — это окончание обучения. Знак, что она теперь полноценная. Её руки не дрожат, но что-то внутри с треском надломилось. (Она не знает, что будет дальше) А дальше её отправляют на фронт.

***

Ей восемь, когда она впервые оказывается на линии фронта. Люди здесь немного другие — грубее, отчаяннее, громче. И запах здесь другой — тяжёлый, сложный, невыносимый. Запах боли, борьбы и потерь. Крови и слёз. Они выдвигаются к границе, когда их окружают. Люди в панике. Они мечутся, как загнанные в угол звери (которыми они и являются). Их собираются убить. Она почти хочет позволить им это сделать (но она не может). В её руке сверкает лезвие ножа, она слышит крики, а белая пелена застилает её разум. Всё, что она может чувствовать — это тёплая жидкость, стекающая у неё с рук. Когда она очнулась в следующий раз, вокруг было тихо. Почти пугающе тихо. У неё дрожат руки, а пальцы заледенели. Её тело покрывает неприятная застывшая корочка. (Это кровь, но она не хочет думать об этом) Вокруг никого нет. Люди, чьё дыхание всё ещё присутствует, держатся из последних сил. (Это бессмысленно. Им всё равно никто не поможет. Для них, куда легче и проще просто умереть, а не мучаться.) Она перерезает им горло. Её руки больше не дрожат, но она их почти не чувствует. (Она не находит в себе сил сделать тоже самое с собой. Как лицемерно) В одном из карманов она находит зажигалку. Она тёплая и согревает замёрзшие руки. Только сейчас, когда она взяла в руки пламя, осознание того, насколько ей холодно, приходит незамедлительно. Она обжигает себе руки до первых ожогов, до боли, и чувствует себя лучше, чем за последние годы. (Она игнорирует запах крови, просачивающийся через маску, неприятную ледяную корочку на теле и хруст кровавого снега под ногами.) Через два часа их находит другой отряд. Они сгребают тела в яму и сжигают их. Девочка морщится, решая, что запах палёной крови и плоти — один, из её самых нелюбимых. Они не помогают ей, но позволяют идти с ними до временного фронтового лагеря. Там холодные палатки и зимние костры, но она непривередлива. Ей позволяют взять немного медикаментов и даже дают ей сытный паёк. Она слышит как они в пол голоса обсуждают произошедшее, искоса поглядывая на неё. В их голосах нет сочувствия, они не скорбят, но и взгляды кидают не злобные. Одобрительные скорее. Осторожные. Она отдыхает в лагере два дня. А потом её снова отправляют в бой.

***

Ей исполняется десять, когда её берёт к себе младший стратег батальона. Она не знает, чем ему так приглянулась именно она. Он выглядел молодо, лет на двадцать пять, не больше. (Не то, чтобы она могла судить, верно?) У него было чистое лицо, красивое и аристократичное. Чёрные волосы и яркие глаза, цветом похожие на аметист. Харизматичная улыбка и громкий, командный голос. Он был похож на лидера. Совсем не похож на того, кого считают стратегом. Он был похож на ребёнка. Хлопал в ладоши, когда она заходила, гладил её по волосам в любой момент времени и тискал, как мягкую игрушку. (Первые разы ей хотелось просто сбежать от него. Потом она привыкла. Потом, ей не хотелось уходить) Он проводил с ней индивидуальное обучение: сражения и уроки, такие как стратегия и тактика. Тренировки были жестоки, даже больше, чем были раньше — здесь всё не кончалось лишь первой кровью. Они сражались до того момента, пока она не ослабевает достаточно, чтобы не мочь подняться самостоятельно. (И было неважно, от усталости ли это, или от кровопотери) Уроки были терпимы, но всё ещё неприятны. За каждую допущенную ошибку ей могли ударить по пальцам руки, или окатить их кипятком. Ещё одним любимым занятием с ней её нового учителя, помимо обучения, были волосы. Он мог часами расчёсывать её длинные белоснежные волосы, которые доставали ей до икр, и напрочь отказал ей в предложении их постичь. Он заплетал ей роскошную косу, большой пучок или корону, втыкал собственные заколки и шпильки, невообразимого качества и цены. Прочёсывал золотым гребнем её белые пряди, напевая себе под нос какую то песню. Она не смела ему в этом противиться, хотя каждая мысль об этом приводила её в дрожь. Так продолжалось до того момента, пока ему не перерезали горло в бою.

***

Ей одиннадцать, когда заканчивается война. Люди на улицах, обычные, гражданские люди (которые не видели всех ужасов войны, которые не знают какого это — сжигать тело того, с кем ещё вчера вы общались на равных) празднуют, ликуют. Они плачут от радости обнимаются. Они искренны и счастливы. Проходит парад. Ни ей, ни другим (детям) особым солдатам не разрешают на нём присутствовать. Радость, музыка, счастье. Однако всё, что чувствует по этому поводу она сама — пустота.

***

Когда ей было одиннадцать, она сбежала в день празднования. И сбежала далеко не одна, за ней последовали двое: седой мальчишка-целитель, давший ей настойку в первый же её день новой жизни, и черноволосая, кудрявая девушка, позволявшая ей греться о неё при свете костра. (Возможно, в этом сыграла её сентиментальность. Но она не будет этого признавать) Они старше неё, не намного. Мальчишке 14 вроде, а девушке только 15. Несмотря на это, они отдали ей лидерство, отдали ей в руки их жизни и повесили на неё свои судьбы. (Её плечи и раньше выдерживали вес десятков жизней под её командованием, но, что оказывается, вес только двух, может стать таким тяжёлым. Кто бы мог подумать) Они уничтожают свои маски. У парня оказалось мягкое лицо и уставшая улыбка. У девушки чёткие черты лица и нахальная ухмылка, горящая желанием жить. Она не решилась выкинуть маску. Ей слишком страшно для этого. (Слишком страшно увидеть своё лицо и вспомнить всё, что так не хочется, понять что она без неё — никто) Ребята сбегают, а за ними ведётся погоня. Им приходится скрываться в лесах и полях. Они, как преступники (которыми они никогда не были) бегут от тех, кого они недавно защищали. Если бы могла, она б посмеялась над этим. К сожалению, она не может смеяться, когда в очередной раз задерживает дыхание, скрывается в толстой кроне деревьев и молится богу, которого нет, чтобы их не нашли.

***

Они меняются. Усталость в розовых глазах седого парня не исчезает, но трансформируется. Теперь это скорее усталая нежность, связанная с их упёртостью. Он мягкий, его голос пропитан нежностью и спокойствием. Он говорит что хочет стать настоящим врачом — лечить, готовить лекарства, ухаживать за больными. Голубые глаза теряют пелену сдержанности. Девушка теперь улыбается — широко, почти нахально, да так, что видны клыки, в разы больше человеческих, как у вампиров из книжек почти. Её сдержанность испаряется, а её эмоции вырываются наружу неудержимым потоком. Она кричит и ругается, бьёт деревья и камни, много болтает, лазает, прыгает. Она светится, сияет, почти ослепительно. Пылает не только глазами, а всем своим существованием. Она тоже меняется. Она не хотела этого, но предотвратить это невозможно. Её руки теряют ту резкость, отрывистость движений. Её плечи опускаются, пальцы разжимаются. Она перестала застывать от каждого звука. Её перестала пугать снежная буря (которая порой означала смерть всему отряду), она стала реже носить свою маску. Даже порой давала кому-нибудь из двоих заплести ей волосы. Она считала эти изменения ужасными. Она их приняла, к своему удивлению.

***

Они спрашивают их имена. Никто не находит, что можно друг другу сказать. Чтож, они решают их выдумать. — Я буду Фао, — первым определился парень. Он улыбается им, мягко так, что в уголках глаз можно видеть морщинки. — Почему Фао? Мне кажется это слишком просто, — капризным тоном говорит кудрявая девушка, заносчиво сверкая голубыми глазами. Паренёк лишь посмеивается над ней. — Потому что это означает полёт, свободу. — говорит он, и этого становится достаточно. — Акиоши. Двое старших оборачиваются на неё. Девушка с предвкушением, парень с удивлением. — Это что-то значит для вас? — в ответ лишь покачивание головой. — Не совсем. В любом случае, это звучит правильно. — Точно! — поддакивает ей девушка, — Слушайте, а может придумаете имя мне? А то у меня совсем с фантазией то туго… — Я могу тебе приложить только аналог слова «Шум». Кажется, тебе очень подходит, — фыркает Фао. Не успевает девушка возмутиться, как вмешивается Акиоши. — Как насчёт… А́кудо? Девушка моргнула, задумчиво положив подбородок на ладонь. — А́кудо, Акудо… — произнесла она, пробуя имя на вкус. А затем ярко ухмыльнулась, подпрыгивая на месте. — Подходит, мне подходит!!! В ответ на это были лишь тихий смех Фао и маленькая, почти незаметная улыбка Акиоши. (Акиоши, Фао и А́кудо, да?)