"Не трогай, это на Новый Год"

— Ты просто не понимаешь, — закатывая глаза, рассмеялся Квят, — это же особая эстетика, Дэн, это особый опыт. Такое не испытаешь в Австралии или, эм, в... В Лондоне! Это совершенно другое! В частном самолете им было где развернуться для разных игривых маневров — сидели они вместе, плечо к плечу, несмотря на обилие свободных мест рядом, и отказывались друг от друга отходить. Ну, если честно, это сам Риккардо к нему прилип. Даниэль чуть нахмурился, но улыбка с губ не пропала — он просто искренне не понимал всего воодушевления и шума вокруг, как ему казалось, обычного события. Новый Год и Новый Год, что в нем такого было-то? — Это же просто смена цифры на календаре, Даня, — дразнил Даниэль с широкой ухмылкой. — Ничего особенного. Вот Рождество... — Это традиции! — полу-серьезно перебил Даниил, ткнув Риккардо в бок локтем — в ответ ему был довольный собой смех. — Вот вы же рождество празднуете. А мы — Новый Год. Конечно, Даниэль это понимал. Традиции страны — ни больше, ни меньше; у них, вон, если не надувные елки, то пальмы. И Swag Man. И если не приглядываться, особо-то различий не было видно — украшенные дома, подарки, Санта с его австралийским "братом" и рождественские песни при свечах. Но Квят же глазастый, сразу все отличия тогда заметил: много спрашивал, интересовался каждой мелочи, удивлялся культуре и в шутку сетовал, что, вообще-то, праздновать рождество "летом" — неправильно. И, что удивительно самому Риккардо, Даня скучал по холоду. Предложение включить кондиционер на нулевую температуру он, однако, отклонил. "С ума сошел? Просто поставь на нормальную температуру, и все." А жаль, Даниэль ведь даже приготовился — специально починил его к приезду... Мм, друга. Хорошего друга. Очень. Чего-то больше, если совсем честно; родителям, а тем более общественности, знать это было необязательно. Хотя это и было совсем несправедливо, он согласен, как минимум по отношению к его маме с папой. Но это было только для их блага и спокойствия. Листая благородно предоставленные Квятом статьи про российский — больше даже славянский, правда — Новый Год, Даниэль хмурился. Для него это все странновато, ново, даже непонятно — на категории с едой он несколько раз поморщился. Не то чтобы он не был открыт к новому, наоборот даже, тем более когда это касалось культуры Дани; возможно, просто возможно, его напрягала перспектива совсем уж неизведанной земли. Гран-при не считаются, там они от отеля к паддоку и обратно, ничего толком и не видно. Ну, пальмы, море вон у них; пару раз они с командной сходили в местный ресторан, и на этом изучение чужой культуры закончилось. Сочи, как говорил Даниил, слишком европеизировался, и это его расстраивало — мол, терялась настоящая культура и суть России. Потом Даниил пообещал привезти его на Масленицу и Пасху. Даниэль, конечно, посмеялся, — хаха, забавно; а что такое масленица? — и по спине прошлась прохладная дрожь. Возможно, он все-таки совсем немного боялся. — И все равно, я не понима-аю, — открыв очередной сайт, протянул Дэн. — И это все просто... Вот так? Именно на Новый Год? Даниил склонил голову к его плечу, чуть наклонился, и заглянул в ноутбук. О, так он дошел до фотографий! — Рождество мы обычно празднуем седьмого Января, — ответил Даниил, задумчиво хмыкнув. Он быстро кинул на него взгляд, а после вернул на экран, и сказал: — У нас же больше православие, чем католичество, и поэтому так. И подарки, опять же, на Новый Год. Традиции. Даниэль тихо и глубоко выдохнул, сглотнул. Моргнул пару раз, невольно расфокусировав взгляд в глубоком раздумии: а справится ли он со всем этим? Не то чтобы он когда-либо в себе сомневался, но тут ведь его... Близкий. Дорогой ему человек, к тому же, там его семья — последнее пугало особенно сильно. Даниил-то имел хоть какое-то представление о "правилах" поведения и культуре Австралии, ему было проще; он, по ощущениям, вообще не переживал тогда. А Даниэлю всегда было проще убежать, только чтобы не столкнуться с противными, тревожными мысли. Он вот-вот и сошел бы с ума. Или с самолета. Выпрыгнуть с парашютом, сделать что-то, чтобы позорно — и он абсолютно признает постыдность ситуации — сбежать, но он ведь обещал. Даниил уловил его мысли, потому что заметил расфокусированный взгляд; он, взяв его за руку и сжав ее в замок, осторожно поцеловал костяшки. А потом еще раз. И еще раз. И еще, пока Даниэль не выдохнул, побежденно опустив плечи, и не спрятал взгляд. — Ты им понравишься, — на грани слышимости прошептал Даниил, подняв на него понимающий и сожалеющий взгляд. — Тебя не будут осуждать, солнце, они же понимают. Даниэль поежился от покрывших его мурашек — сколько же нежности и доверия в одном дурацком русском "солнце"; одно слово позорно заставляло его таять так, как ни одна австралийская жара. К жаре он, правда, привык, а вот к любви Дани все еще привыкал. — Да я просто... — несмело начал Даниэль, а после опустил взгляд на колени. Вздохнул. Сглотнул ком в горле. — Просто не хочу, чтобы я был лишним. Или у тебя бы были какие-то проблемы из-за меня. — У меня никогда не будет проблем из-за тебя, — мигом ответил Даниил, а после оставил еще один поцелуй на чужих острых костяшках. — Они сами тебя позвали, ты же слышал наш разговор; они уже любят тебя, Дэн. — Да, но что если... — Без "но", — перебил Даниил, крепче сжав его руку в своей. — Так и есть. Даниэль дрогло выдохнул и сжал его руку в ответ. Возможно, все правда было так, и он зря переживал. Даниил гладил его, руку расцеловывал — физическая поддержка успокаивала его, как ничто другое. Как никто другой. К тому же, это же был Даниил. Его Даня, родной ему человек, а там — его семья. Даниэль закрыл ноутбук и отложил его в сторону. Накрыл чужую руку своей, прохладной, и снова тяжело выдохнул. Их первой остановкой была Москва. И пусть интернациональные перелеты были доступны в любой город, тут было просто удобнее — столица, как никак. По словам Дани, как гражданин, он был обязан произвести туристу хорошее первое впечатление о своей стране — это был его долг. И пока, первое впечатление было... Особенным. Во-первых, было холодно. Пронизывающе холодно. И вроде тот же снег, та же — по крайней мере, похожая — погода, ветер и влажность, а его, в достаточно теплой курточке, знобило. И в даниной шапке тоже холодно было. Первым замерз нос, потом — руки. И он благодарил всех богов, что самолет был частным — он бы не выдержал стоять в общем автобусе с другими людьми с таким холодом. Даниилу, однако, было совсем все равно — расстегнутый, без шапки, что-то болтал, мол, такая температура — это еще тепло, и Даниэль скосил на него пораженный взгляд. И это вот это еще не холодно?! Во-вторых, Даниэль признал вслух — было красиво. И пусть они в аэропорту были совсем мимоходом, он заметил висящие то тут, то там украшения — большую елку, гирлянды на окнах, наклейки и, как перевел Даниил, наклейки "С Наступающим!". Риккардо и сам прочитал, вообще-то, алфавит ведь уже выучил — от помощи, однако, не отказался. В-третьих, все таки Даниэль распереживался. Случилась смена плана: оказывается, их все-таки встречали родители, а не водитель или такси. А он ведь хотел подарить большой букет цветов и, как минимум, "что-то к чаю" — он прочитал, что в России было не принято ходить в гости с пустыми руками. Тем более, к родителям своего молодого человека — пусть и не публично, пусть никто и не знал, но суть-то не изменилась; от "о, родители приехали" до тихой внутренней паники было ровно две секунды. А Даниил как будто почувствовал: положил руку ему на поясницу и повел к выходу из аэропорта. Даниэль не затыкался всю поездку до дома, используя все знания русского, что у него были, и знания универсального языка — самая простая активная жестикуляция.

***

И все таки мама у Даниила потрясающая. Очень интересная женщина, строгая, почти не говорила по-английски, но Даниэль улавливал контекст и понятливо кивал на все, что слышал — что-то было про чай, огурцы и, кажется, спорт. Он не понял, какой конкретно, но кивнул — да, спорт. Спорт. О, ему правда стоило было подтянуть русский перед приездом... — Она говорит, что ты очень худой, — шепотом перевел Даниил, наклонившись к нему ближе. — Что я тебя не кормлю, и я плохой друг. — Друг. Плохой? — шепотом переспросил Даниэль на русском, нахмурившись. В ответ кивнули. О, Дуолинго и скачанное за два дня до поездки приложение, спасите австралийца в беде! — Даниил плохой друг — нет. Нет! — громче возразил Даниэль, а после кинул неуверенный взгляд на Квята — ему снова кивнули. — Хороший, — сдерживая смех, подсказал Даниил. — Значит — хороший. — Даниил хороший, — Даниэль выставил большой палец и уверенно кивнул. Чуть нахмурился. — Хороший. Плохой — нет. О, как же Квят жалел, что не мог его поцеловать прямо тут, при всех. Держаться за руки под столом ему было недостаточно, гладить его бедро или поясницу — тоже, ему до тошноты и головной боли хотелось делать то, что было запрещено. Запрещено пусть и не на законодательном уровне, — пока! — но сомнительными ценностями в России; родители любили его, но, наверное, не настолько. Он не мог быть уверен до конца, и в этом был самый страшный подвох — он взрослый, со своим жильем, заработком, он же сепарирован до конца; почему же было так страшно? Он не зависел от их мнения, в конце-то концов, и часто делал то, на что они говорили "нельзя", так почему же в горле был ком? Наверное, им все равно когда-нибудь придется сделать каминг-аут. Не сейчас точно, может, через годик или когда обручатся, чтобы объяснить кольца на пальцах; может, даже через два. Или три. Скрывать они не смогут. Данила перед бабушкой — точно нет. Он не знал, как они отреагируют, и поэтому выбирал худший вариант — не единственный правильный, но так было к лучшему. Вариант отвержения, ненависти и оборванных контактов. Выбор между ними и Даниэлем был очевиден. — Ага, хороший, — недовольно фыркнула женщина, покачав головой. — Оно видно. Даня, ну ты сам-то тоже думай головой; мы когда последний раз виделись, у тебя хоть щечки были, а сейчас что? — Ну мама... — Даниил поморщился, неловко потерев лицо свободной рукой. О, как же Даниэль любил его голос на русском. — Не "ну мама". И фотки Даниэля ты показывал, он тоже поплотнее был, а сейчас? Вас что, его родители не кормили? В Австралии строгая диета?! — Зуль, ну прекращай, — тут уже вступил отец, громко вздохнув. — Они только приехали, ты их тут это... Ладно тебе, ну. Диета спортивная такая, что, не знаешь? — Да какая это диета, Слав! — хмыкнула она, слишком резко поставив тарелки с салатами на стол. — Худющие оба! У Даниэля голова шла кругом. Он понимал лишь отдельные слова, но хорошо читал язык тела и понимал интонации — ругаются, что ли? Из-за него? Еще это "Зуль". Сокращение от имени его мамы? Зульфия? И "Слав" тоже; Риккардо читал, что в русском все имена имели разные, а иногда даже полностью отличающиеся версии. Значит, "Слав" — это Вячеслав? О, Боже, у этого и правда не было никакого смысла. Даниэль тихо и глубоко вздохнул, чуть поджав губы. И это ведь их только встретили, это еще не было официальным, настоящим Новым Годом. Даня ему рассказывал, что, когда он был маленьким, бывало несколько семей собирались в загородном доме аж на целую неделю. И в этот раз также будет, но арендовать они будут клочок земли и несколько домиков — свежий воздух, лес, иллюзия мобильной связи и, как надеялся Даниэль, хотя бы несколько англоговорящих людей. Если уж совсем повезет, одна большая кровать только для них двоих. Накормили их практически до тошноты. Было настолько хорошо, что плохо с их-то неподготовленными желудками, потому что питались по особенному КБЖУ и на определенное количество калорий. И первое, и второе, и салат, и десерт, а сверху горячий чай с медом и мятой; Даниэль слышал, что русские были такими же чаехлебами, как и британцы. Вставать из-за стола было даже тяжелее, чем пытаться подумать о чем-то вразумительном: обнимающее тепло квартиры, полный желудок и отсутствие сна во время перелета сбивали его с ног. И Даниила, судя по всему, тоже. Он вот-вот и заклевал бы носом: сидел, оперевшись о руку, и многозначительно поглядывал на Даниэля. Его это смущало, но он молчал, старался не обращать внимания — говорил с родителями. В основном, конечно, кивал и пытался объяснить на руках. О переводчике он, почему-то, забыл. Говорили они в основном о спорте: гонки, теннис, велопрогулки летом, падел. Вячеслав неплохо знал английский, потому диалог с ним строился в разы легче, чем с Зульфией; в целом-то, она понимала, о чем они говорят, но сказать не могла — поэтому просила перевести мужа. Даниил же изредка вставлял пару-тройку слов в их оживленную беседу. — Уже поздно, — по-английски сказал Даниил, покосившись на время на телефоне. Продолжил он, однако, на русском: — Мам, а где постельное? — сказал он и поднялся из-за стола. — Я постелю нам в моей комнате. — Я вам еще утром постелила, — слегка оскорблено ответила она, тряхнув каштановыми кудрями средней длины. — Иди ложись, Дань. Пусть Дан посидит с нами, а? Если хочет? Слав, спроси: он хочет с нами посидеть? Даниэль уловил, что диалог шел о нем — он поднял взгляд от кружки с чаем и пару раз непонимающе моргнул. — Дани, пойдем спать, — неожиданно на испанском выдал Даниил; на языке крутилось ласковое "солнце" или подобранное с итальянского "tesoro" вместо обращения, но он не рискнул. — Они от тебя не отстанут. Вот оно, преимущество мультилингвистов — Даниэль кинул взгляд на его родителей, на него, а после кивнул и поднялся с места. Да, засиделись. У них, в Австралии, вообще все не так было. Абсолютно по-другому. Так странно, что в России сидеть на кухне часами — норма. Даже больше, чем норма — неизменная традиция. И при этом всем обязательно что-то обсуждать. Мама Даниила всплеснула руками, покачала головой, и Даниэль не мог не улыбнуться. — Все хорошо, мама, — Дэн задвинул за собой стул, шагнул ближе к Даниилу. — Я и Дан, эм... Спать. А... Да. Он помахал им рукой и вышел из кухни; приложив руку к животу, где желудок, Даниэль устало застонал и вздохнул. — О, да, — обернулся Даниил и ухмыльнулся. — Это всегда так. Они не понимают "нет" и "я наелся", правда. — Главное, чтобы тренера не узнали, — усмехнулся Даниэль, столкнувшись с Даней плечами и тихо рассмеявшись. — Нас не то что взбучка ждет, они нас убьют. Типа, прям навсегда. Насмерть. — А я думал, на пять минут всего убьют, — со смехом поддержал шутку Даниил. — Ну, может на двадцать. Это же уже посинеть за это время успеешь, прикинь?.. К моменту, как они лениво и насмешливо, но с очень серьезными лицами пришли к обсуждению трупного окоченения, они оказались в комнате Даниила. Однотонные стены с несколькими постерами в рамках, стеллаж с фигурками — Даниэль тихо шагнул вглубь, молчаливый и до жути заинтересованный. На одной из полок стеллажа стоял гоночный шлем. — Это с картинга еще, когда я только начинал, — тихо прикрыв за собой дверь, сказал Даниил. Его рука осторожно, но ощутимо легла на чужую поясницу. — Самый-самый первый, типа. Посмотри, какой маленький. — А я думал, это твой обычный, — весело хмыкнул Даниэль, прижавшись к нему плечом. — С прошлой гонки. Шкаф с зеркалом — привычное, обычное, стандартное явление. Ничего особенного. Небольшая кровать с цветным покрывалом — сверху лежал небольшой вязаный плед, и Даниэль позволил себе предположить: наверняка что-то сентиментальное и важное сердцу. Несколько подушек в цвет простыни, плюшевая игрушка собаки — ха, вот это точно была сентиментальная вещь. Даниэль ни в коем случае не осуждал — он улыбался так широко, как мог, чуть сдвинув брови к переносице дугой; о, то количество любви, что он ощущал, словами никогда не передать. Ему было тут слишком тепло. Слишком сладко, вязко, но не приторно — в груди было тяжело-тяжело, и это была хорошая тяжесть. Приятная. — Твоя детская игрушка? — Даниэль кивнул на потрепанную временем плюшевую собаку. — О, — рука Даниила чуть сжала футболку на его пояснице, заставила прижаться ближе к себе. — Это Лайка. В четвертом, кажется, классе, — в младшей школе, в смысле — я узнал, что Лайка стала первым животным, кто полетел в космос. Меня это настолько впечатлило, что я захотел себе собаку, но, так как уже тогда я с родителями были в разъездах, настоящую мы завести не могли, я это понимал. Поэтому я согласился на плюшевую. Даниэль, до того смотрящий прямо на него, понимающе угукнул и переключил внимание на цветные забавные шторы. — А потом я узнал, что она не вернулась и умерла вместе с кораблем, и у меня случилась истерика. Даниэль честно, как бы не старался, не смог сдержать умиленного мычания; он приобнял его в ответ и легонько потрепал за плечо. Он не знал эту сторону Дани, а потому такие, вроде как, крупицы информации приводили его в сущий восторг несмотря на смертельную усталость. В груди потяжелело в разы. В ответ ему только тихо и смущенно рассмеялись. — Ооо, я и не знал, что ты такой сентиментальный, mi cielo, — игриво толкнув его, сказал Даниэль. — Ты очень многого обо мне не знаешь, солнце, — чуть тише ответил Даниил, заключив его в своих руках уже полноценно. В чужих глазах зажглась равноценно яркая и быстро разрастающаяся игривость; о, вот это уже было опасно. Опаснее некуда: за дверью родители, у них — снова взаимно рисковое поведение. Пара минут подначиваний и легкой борьбы, и никакой ручник не поможет — его сорвет к чертям. Как будто бы он, ручник, у них когда-либо был.

***

Как оказывается, ручник был. Очень интересный и нравоучительный для них двоих опыт — играться, а не продолжать, потому что вот тут-то точно нельзя. Ни под каким предлогом, ни под какими оправданиями, нельзя никак и совсем. Запрещено. Мама Даниила вздыхала строгое, но теплое "мальчишки", а Вячеслав — "ну, ну, парни, самолет не разгромите". Даниэль предполагал, что, если ты доходишь до Формулы 1, то деньги в семье должны иметься. Если по логике судить. Тем более, глядя на квартиру Квята, жили они в достатке — к тому же нужно было учитывать, что сын зарабатывал самостоятельно и стабильно переводил им как минимум одну треть зарплаты. Но свой частный самолет? Это уже был уровень Льюиса Хэмильтона. А он, вообще-то, уже несколько раз чемпион мира. Его Даниил так интересно вел себя при родителях — заметил Риккардо. Вроде бы все тот же серьезно-несерьезный гонщик Редбулл, а вроде просто подросший и самый обычный ребенок. Смущался, когда мама говорила о его детстве, молчаливо слушал добрые нравоучения отца, и совсем немного вредничал. Даниэль обожал каждый миллиметр его новой стороны. А Дане было совсем неловко открываться, но, ловя добрый и влюбленный взгляд, становилось легче — значит, не осуждал. Хорошо. "Да и рано было осуждать, вообще-то", — думал Квят, когда самолет начал снижаться, "он же еще не видел моей семьи." В Уфе было еще холоднее. Даниил понял, что отвык от мерзлоты, когда сунул нос в теплый бабушкин шарф и рефлекторно потянулся, чтобы укутать и Даниэля — натянул посильнее шарф, шапку сдвинул на уши; если он начинал промерзать, то что с австралийцем-то? У них зима не доходила до таких температур, и, к тому же, в относительно теплой Москве он сумел замерзнуть. А тут-то? Непорядок. С виду он, вроде как, держался: по-мужски молчал, сжался весь, кутаясь в данилин пуховик, шарф и шапку, и с интересом оглядывал все вокруг. В его интересе было что-то покоряюще милое — Даниэль не отворачивался, как, например, его бывшие сокомандники, а хотел прильнуть и рассмотреть поближе; даже яркое любопытство Карлоса ко всему новому не было таким, как у Риккардо. Живым, смешанным с искренним желанием понять. О, нет... Он влюблялся в него все сильнее. Что же будет, когда он увидит Даниэля со своими племянниками? С бабушкой? Что же будет, когда выражения "влюблен по уши" будет не хватать, и ни один язык не даст ему сказать то, что он чувствует? За сладчайшими, дурманящими разум мыслями шел резкий укол вины и страха — Даня сглотнул вязкую слюну и дрогло выдохнул. Да, как же он мог забыть? Страна не позволит, родители осудят, а общественное мнение не пустит их работать дальше — это было негласное, но ощутимое всеми правило. И Даниил ощущал этот страх от Даниэля, потому что знал его, страха, запах. Они встречались с глазу на глаз каждый раз, когда Квят позволял себе думать немного больше, чем обычно: планы, равномерная, стабильная жизнь, долгосрочные и краткосрочные цели; в каждый пункт входил Даниэль, и от этого было страшно. Он не боялся его любить — нет, ни в коем случае, их связь была сродни дару свыше, как бы слащаво это не звучало. Даня не кидается словами на ветер, для него это было суровой и жестокой правдой. Даниил Квят боялся, что самое нетривиальное и невинное, что есть в мире, разрушит их жизни. К моменту, как они свернули на дорогу к арендованным домикам, Даня совсем помрачнел. Они оккупировали задние сидения полноценно: Даниэль, распробовав свободу и расслабившись хотя бы наполовину, большинство пути от аэропорта спал у него на плече. Только под конец поездки свалился на колени, когда Даню самого начало морить в сон, а за окном — смеркаться. И Даниил предлагал сесть за руль хотя бы на половину пути, дорогу-то он знал, не первый раз ведь, но отец строго отказал — мол, нагонялся уже за сезон, и голове нужен отдых. Он не стал спорить, так было даже лучше: держаться за Даниэля и не впускать мрачные мысли особо глубоко. — Все в порядке? Испанский неожиданно резанул уши, Даня нахмуренно поднял взгляд, а после огляделся. Родители ушли в общий дом встречаться с гостями, кто приехал первее, и оставили их одних на улице; момент тишины и покоя. Даниил тяжело выдохнул, опустил плечи, а за ними взгляд. Темный лес, подсвечиваемый теплым светом от фонарей, тихо шумел в унисон легкому ветру. — Летом тут хорошо, — облокотившись на бок машины, где двери, попытался отвлечь Даниил и сунул замерзающие руки в карманы. — Там озеро недалеко есть. Надо будет как-нибудь привезти тебя... — Даня, — от мягкой "н" у названного мурашки, но взгляд он не поднял — хмурая насупленность была ответом. — Что случилось? — Да просто... — Даниил мазнул плечом по воздуху, невольно задержав дыхание. — Не знаю. Как-то... Задумался, пока ехал. — О чем? Когда Даниэль был тихим, Квяту искренне становилось тревожно и, наверное, страшно. Риккардо обеспокоенно молчал, — ждал ответа — стоя перед ним, совсем рядом, а после вытянул его руку из кармана и взял в свою. Даниил тихо выдохнул и сжал его руку в ответ. — Об... — Квят тихо выдохнул, прикусил губу, пока подбирал слова на испанском. — О том, что, если... Тишина была продолжением, которое сам Даня не решался сказать — и это не недостаток смелости или решимости, а болючая, кровоточащая у них двоих рана; Даниэлю не нужно было отвечать, не нужно было показывать, потому что те же мысли преследовали его теми же путями. Также заставляли хмуриться, кололи страхом куда-то в грудь, заставляя дыхание сбиться — он понимал. Они оба понимали, и оба несли то же бремя и ту же рану, одну на двоих; это было неизбежным последствием их выбора просто-напросто любить. Даниэль глубоко вдохнул и медленно выдохнул, а после притянул Даню в крепкие объятия. И, наверное, это был первый раз за выходные, когда Даниил смог полноценно расслабиться. Раствориться в объятиях; молчать, потому что знал, что понимали всеобъемлюще и полноценно. — Постарайся не думать об этом, хорошо? — шепотом попросил Даниэль на английском, опустив взгляд на съежившегося Квята. Он снова выдохнул, только в этот раз — напряжение и тревогу, которую делил вместе с Даней. — Никто о нас не узнает. Я в безопасности. Ты в безопасности. Все будет хорошо. Это был их заученный скрипт, который придумал Даниил, когда у Риккардо случилась паническая атака — тогда кто-то с медиа-команды Ред Булл в шутку вбросил о том, что они встречаются; ничего серьезного, самое обычное подначивание юмора ради. После, они провели час в одной из кабинок туалета, чтобы Даниэль смог хотя бы дышать. — Я не знаю... — тихо попытался оправдаться Даниил, сунув нос в чужой шарф. — Просто задумался внезапно. Мысли сами... — А я говорил, что думать — вредно, — попробовал в неловкую шутку Даниэль, чуть отстранившись, чтобы взглянуть ему в глаза. — Тебе — тем более. У русских в крови вечно все надумывать? — Да, искусственно вживленный ген во времена СССР, — пошутил Даня в ответ и сам немного отстранился, чтобы видеть его. Он криво, но заметно легче улыбнулся, и напряженные плечи расслабленно опустились. Взгляд сам спустился на чужие губы, а после мигом вернулся к глазам. Он тихо, едва слышимым шепотом, сказал: — Я тебя люблю. И вот теперь Даниэль боролся с желанием его поцеловать. Он кинул быстрый взгляд на дверь, на окна, местность вокруг дома — никого не было, только тишина да вечерний мрак; импульс был настолько желанным, тем более, когда они одни, настолько манящим, что сопротивляться было невозможно — Даниэль чуть наклонился и оставил короткий и быстрый поцелуй на чужих губах. — И я тебя люблю. Практически сразу их прервали. Даниэль отскочил от него за один широкий шаг, Даня выпрямился и расправил плечи — за высунутой головой из входной двери последовала вторая. Их позвали, успели даже беззлобно поругаться, мол, холодно и нечего стоять на морозе, и только тогда Даниил понял, что продрог. Он мелко дрожал, рук не чувствовал, ног подавно; Даниэль, он подумал, должен был давным-давно превратиться в ледышку. Но нет, стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел то на Квята, то на две высунутые из двери головы. О, им не дадут спокойно справить Новый Год. Хотя, ха, может быть, в этом и был весь смысл? В том, чтобы иметь вокруг достаточно шума и голосов, чтобы не уйти слишком глубоко в мысли. Первым в дом зашел Даниэль, и оттуда уже началась череда событий. Его тетям и дядям, как и племянникам, было не впервой видеть иностранца, но в родном городе, среди снега — да, безусловно, поэтому Риккардо стал интересной диковинкой. Детишкам он особенно сильно приглянулся, особенно парням-подросткам и одной девчонке чуть младше — все-таки, уважаемая профессия, столько несравнимого опыта и, вот это да, иностранец! Но стеснялись заговорить, Квят сразу заметил. Мешались под ногами, стоя рядом; ключевое — рядом. Делали незаинтересованный, ха, вид — наблюдать за этим было уморительно. Даниэль не замечал, увлеченный всем новым: поначалу его посадили отдыхать, мол, гость, как-никак, а после подключили нарезать салаты. Говорили с ним на самом базовом английском, который учили в школе, и показывали на примере. Вот, например, резать нужно дольками — всучили нож, доску и показали, как надо. Даниэль легко интегрировался в новое для него общество, и Дане за этим было по-теплому приятно наблюдать — Квят был рядом, всегда в поле зрения, и Риккардо этого было достаточно. И не то чтобы, кстати, он уставал от подобной социализации в новой среде. Русские в кругу своих близких были громкими, веселыми, добродушными, терпеливыми и заботливыми; и не сказать, что Даниэль не отметил это странное несовпадение после сближения с Даней. Тогда это было что-то вроде диссонанса с стереотипами, новой стороной Квята, что он мог быть таким щедрым, заботливым и отдавать буквально все, что у него было; он объяснил тогда, что это было в славянской крови. Тот самый СССР-овский ген. Опять же, диссонанс. Но приятный. В целом все, что касалось Данилы, было приятным удивлением — даже если это было что-то, что полноценно ломало видение чужой культуры и традиций. И стереотипов. Даже несмотря на подготовку Даниэля к тому, как русские праздновали Новый Год, ничто и никто не мог передать ему то, как... Семейно это было. В Австралии даже Рождество не было таким, как тут — Новый Год, а казалось бы, обычная смена даты. Даниэля пусть сначала и приняли, как гостя, но через пару часов активных, на ломаном русско-английском разговоров, его официально записали в семью — он стал Дэном, его одели в свитера которые связала одна из бабушек, и носки; гоняли по дому, с кухни до столовой и до второго этажа — позвать детей. До Нового Года был всего день, а суматохи было столько, будто бы пару часов и вот он — праздник, шампанское, поздравление от президента и странный салат "Оливье", о котором он читал в одной из статей. И, кажется, "Холодец". Странное блюдо, но традиционное, а Даниил, почему-то, от упоминания поморщился — Риккардо пообещал попробовать все, что они приготовят. Даже если будет невкусно. Кейтеринг, что интересно, они даже не думали заказывать. Даниэль думал: сэкономить время, провести его в кругу большой семьи за, может быть, играми или обычными семейными сплетнями, так почему стараться? Позже, сидя у камина с бокалом какого-то коктейля, который намешали тети Квята, до него дошло: вот она, самая первая прожитая им традиция и то, что сближало больше всего — готовить вместе. Вот оно ценное, качественное, как по учебнику, время — ругаться и спорить, но любить. Наверное, это была одна из ценностей их менталитета — несмотря ни на что, быть вместе, и ругань пусть и выглядела серьезной, за собой не имела как таковой злости и обид. От этого было тепло. Еще и Даня под бок подстроился, сел плечом к плечу, ноги к нему под плед сунул, с соком в руках. Выглядел он устало, но счастливо, и всем своим существом чуть ли не мурлыкал от удовлетворения. — Как тебе? — негромко спросил Даниил, глядя на камин; он легонько вертел бокал в руках и улыбался. — Шумно, хаотично, — хмыкнув, также негромко ответил Даниэль. Он слабо улыбался. — Но семейно. Когда я читал об этом, я даже не предполагал, что... Может быть вот так. В смысле... Семейно. Приятно. Тепло. — Я рад, что они тебе понравились, — не скрывая широкой ухмылки, ответил Даня, и легонько пихнул его плечом. — Но ты еще не видел их выпившими. Это только начало. Да и племянники тебя стесняются; ты подожди, мы сядем за стол, и начнутся расспросы о детях, о женитьбе, о планах на будущее... О карьере. — Я не буду садиться за стол, — со смехом ответил Даниэль, качая головой; алкоголь потихоньку начинал действовать на голову. Даниэль давно не чувствовал такую приятную усталость по всем фронтам: умственную, потому что использовал русский и испанский, ментальную, потому что пытался поддерживать диалог со всеми, переживал же еще к тому же, и физическую — принеси то, это, а еще нарежь фрукты и позови детей к столу. А еще было тепло. Семейство разбрелось по комнатам, хотя основная часть все еще сидела за столом и что-то обсуждала. До Даниэля долетала лишь часть слов, негромкая русская музыка, и понимал он лишь небольшую часть, но даже этого было достаточно, чтобы сморить его окончательно. Он не заметил, как Даня забрал бокал из рук, как голова сама нашла его плечо, как рука рефлекторно нашла его и крепко сжала под слоями пледа. Его переживания были напрасными — мысль где-то на подкорке сознания ускользнула также быстро, как и появилась. Все таки, его смогли принять, искусно и незаметно для него самого затянули в предновогоднюю рутину так, будто бы он всегда был там. Так, будто бы он принадлежал. А принадлежать чему-то большему и приятному всегда ощущалось хорошо.

***

Проснулся он рано утром, когда только начинало светать. Кровать рядом была пустой, холодной, и Даниэль поморщился от разочарования. Он настолько привык к присутствую Дани везде, в каждой сфере его жизни, что его отсутствие ощущалось горьким привкусом пыли на языке. И холодом, хотя дом отапливался — наверное, Даниэль просто замерз внутренне, чем физически. Даня был его рутиной. Если его не было рядом в кровати, значит он был на кухне, готовил завтрак или просто сидел с кружкой кофе — так или иначе, Даниэль бы поднялся, укутанный в одеяло, дошел до него и все еще сонно обнял со спины. Даниил бы вздрогнул, потому что испугался его тихих шагов, но потом бы сказал "доброе утро" и поцеловал в висок. И они бы стояли так пару минут, как Даниэль приходил в себя, а Даня бы напевал какую-то мелодию тихо, и в этом была их идиллия — тихое утро, когда была возможность просыпаться вместе, перед возможным хаосом дня. От мыслей Даниэлю стало только горше. Он весь потянулся и только после этого сел на кровати, огляделся — в комнате было темно, но фиолетово-розового неба было достаточно, чтобы сориентироваться. Он плохо помнил, как ночью дошел до кровати, разделся и улегся — уложили уж, скорее, раз память подводила. И телефон стоял на зарядке на тумбе, и бутылка воды рядом — "Лель". Во всем доме было так непривычно тихо, что воспоминания с вечера казались странно отдаленными, ненастоящими как будто бы — весь тот шум, музыка и бесконечное разговоры призраками застыли в стенах, и Даниэль хотел услышать хотя бы эхо. Но было тихо. Он разблокировал телефон, зашел в мессенджер и быстро, почти не глядя, написал Даниилу: "доброе утро" — уже привычка, если они не просыпались вместе; на самом деле, Риккардо надеялся, что Даня не спал. Несмотря на хорошо отапливаемый дом, Даниэлю все еще было холодно — проигранная еще раз, более осознанная мысль. Сначала на вязаные носки и свитер он поморщил нос, но, когда вышел из общей ванны продрогший, с ледяными ногами, он с удовольствием к ним вернулся — к сожалению его бунтарской натуры и вредности. В доме и правда было тихо. Спустившись на первый этаж, он заглянул в одно из больших, почти что панорамных окон — подъездную дорожку к дому замело, как и летние клумбы, и беседку; машины придется выкапывать. Позади резкий и неаккуратный шум — дзынь! Кружка стукнулась о тумбу, а дальше — оглушительная, дискомфортная тишина. Даниэль испуганно вздрогнул, развернулся, и причина стука вот она, ниже его плеч, с волосами в двух больших косичках, и с широкими, как два блюдечка, глазами — одна из племяшек Квята. Даниэль шумно выдохнул, широко заулыбался, и приложил руку к груди. — Ты напугала меня, — негромко посмеялся он, выходя на кухню. — Прости, — также тихо ответила... Настя, вроде? Если он не путал? У нее был хороший английский, он заметил; она смущенно опустила чуть виноватый взгляд, хотя улыбалась. — Так рано и не спишь? — Даниэль оперся поясницей о кухонную тумбу и спрятал руки в рукавах свитера — ему по-прежнему было холодно. — Джетлаг, — Настя пожала плечами, и все-таки нажала на кнопку подогрева чайника. — Да я и... Не сплю. Не спала? — Да-а, "не спала". Эх, молодость... — мудро и низко, словно старец, протянул он, а после тихо рассмеялся. — Ты хорошо говоришь на английском. — Я хожу, мм... Как это на английском? Плюс классы? — Дополнительные занятия? — Ага, — она кинула на него короткий взгляд, и сама посильнее закуталась в кардиган. Даниэль угукнул, покачал головой. Девочке было лет 13, если не 14. Выглядела она, как самый обычный подросток, даже чем-то походила на девчонок из Австралии — длинные ногти, ресницы, безразлично-заинтересованный взгляд, и это подростковое самомнение о себе; в такой большой семье, Даниэль знал, заявлять о себе нужно было громко. Вот она и заявляла. Она чем-то походила на Квята. Может, ему просто казалось, но что-то отдаленно похожее определенно присутствовало. Может, нос? — Ммм... Как сказать на русском "хочешь позавтракать"? — оживившись, спросил Даниэль и хлопнул в ладоши. Настя вздрогнула, сначала отпрянула, а после, стараясь сдержаться, заинтересованно прильнула к кухонной тумбе. — "Хочешь... Хочешь ли чего-нибудь позавтракать?" — чуть нахмурившись, сосредоточенно ответила она, и подняла на него взгляд. — Хочешь ли... Чего-нибудь... Пзо-зав-тра-ка... Кать. Да? — и все таки, австралийский акцент никуда не делся — мягкие становились твердыми, с шипящими у него до сих пор было худо, но за старания ему должны были всучить как минимум дополнительных два балла. Настя закивала и показала большой палец; о чайнике она напрочь забыла, слишком увлеченная разговором с Риккардо. Она пододвинула барный стул к небольшому кухонному островку, сунула телефон в карман штанов и уселась. — Австралийский завтрак для милой девочки, которая составляет мне сегодня компанию, да побыстрей! Даниэль снова хлопнул в ладоши, потер их друг о друга, разогревая, и повернулся к холодильнику. А Настя тихо рассмеялась, совсем уж увлеченная и завороженная чужой аурой — о какой интернет зависимости может идти речь, когда тут такой интересный экземпляр? Даниэль, едва ли замечая, легко окутывал всех вокруг своей легкой и непринужденной харизмой — он умел поднимать с места даже самого ленивого и заскучавшего, чтобы потанцевать; было в нем что-то непривычно интересное, что привлекало всех вокруг. Он был диковинкой, в присутствии которой всегда хотелось находиться. С течением времени начинали подниматься и остальные. Первыми их застала одна из бабушек, — та, что постоянно подливала Даниэлю коктейль — а потом и вторая, и одна из теть; к восьми утра Даниила так и не было видно. И не то чтобы Риккардо было тревожно. В таком шуме на тревогу не оставалось ни сил, ни времени подумать; он любил семью Дани, а семья любила его в ответ. Просто... Праздник, как и подготовка к нему, были совсем не то без него рядом — Даниэлю было достаточно одного только присутствия, на самом деле. Даня магическим образом умел заряжать его, как всем казалось, нескончаемую социальную батарейку взглядами, голосом и касаниями. Настя познакомила Даниэля с оставшимися подростками — с Никитой и Андреем. Высоченные, как пальмы, и такие же тонкие — обоим меньше 18, но пафоса столько, будто бы выиграли минимум два титула Формулы 1; рисовались перед ним, очевидно, пытались казаться круче, чтобы завоевать расположение. Закономерная штука, но не менее смешная, он ведь сам когда-то таким же был. Никита знал английский похуже, чем Андрей, но хорошо объяснялся на жестах, а еще помнил про переводчик. Андрей же, судя по всему, до сих пор стеснялся. К десяти их посадили за еще один завтрак — уже более сытный и плотный; Даниила так и не было. Бедный не высыпался несколько дней, а тут хоть небольшая, но возможность. Но это не помешало Даниэлю пойти его будить. Нечего спать, их ждет столько свершений!.. Пройдя большинство комнат на втором этаже, он нашел его в самой дальней, в конце коридора. И почему он не выбрал комнату рядом с ним? Или вообще, почему не спал прямо с ним? В его комнате было темно и холодно: шторы были задвинуты, окно чуть ли не нараспашку, а сам вот он — закутанный в одеяло с пледом, свернувшийся у края, и беспокойный. Даниэль тихо прикрыл за собой дверь и присел около кровати. Глаза привыкали к темноте слишком медленно, но даже так он мог представить выражение его лица — чуть нахмуренные брови, поджатые губы; он всегда выглядел так встревоженно, когда спал, как будто ему снились ужасные кошмары. Но нет — Даниэль наблюдал за ним из раза в раз, и это было... Его обычное лицо во время сна. — Хей, — тихо, едва слышно позвал Даниэль. Он протянул к нему руку, а потом вторую — одна впуталась под одеяло, а вторая ласково разглаживала морщинки на его лице. — Ты уже заспался, — все также шепотом, а в голосе слишком явно сквозит широкая улыбка. — Пора вставать. Пальцы нежно прошлись по сведенным вместе бровям, по лбу, дальше — огладили виски, скулы, худые щеки; Боже, Даниэль мог бы провести так весь день. Просто сидеть рядом, задыхаться от непередаваемой нежности, смотреть на него и гладить. Это было умиротворяюще. До комнаты Дани едва ли доходил шум с первого этажа, а потому — вот он, покой. Дэн всем своим естеством не любил тишину. В ней были душащие мысли, живая тревога и чернющие страхи; на все это у него были способы справиться и заглушить: музыка, люди. Что-то другое. А Даниил Квят приучил его ценить молчание и такие вот моменты покоя; и хотя из Даниэля ученик никакущий, но к комфорту в спокойствии он привык подозрительно быстро. В тишине, которую он делил с Даней, было необычайно легко вздохнуть полной грудью и расслабиться. На пятый круг ласковых поглаживаний Даня завошкался, нахмурился сильнее, выдохнул. Его рука нащупала руку Даниэля под одеялом и крепко сжала, притянула к себе; в ответ тихо рассмеялись, и вместо поглаживаний лицо начали покрывать поцелуи. — Засоня. В ответ сонно замычали и зажмурились — Даниэль, посмеиваясь, оставил еще один поцелуй на кончике носа и отстранился. — Доброе утро, малыш. — Сколько время? — голос хриплый, сонный, страшно недовольный. — Скоро одиннадцать, — шепотом. — Они уже съели все блины, но я приберег тебе несколько штучек. — Как в мультике, в животе? — ...Что? Ну конечно Даниэль не понял отсылку на старый, как само время, мультик его детства; Даня приподнялся на вдохе, широко зевнул и закрыл лицо руками. Даниэль подвинулся ближе, и теперь лежал всей верхней частью тела на кровати. — Ты давно встал, — скорее утверждение, а не вопрос, и Риккардо утвердительно замычал. — Почему не пришел? — Я написал тебе, вообще-то, — фыркнул Даниэль, дернув плечом; Даня на автомате впутал пальцы в чужие непослушные кудри и вздохнул. — Да и к тому же, я не знал, в какой ты комнате; не буду же я ходить по всем комнатам и: "Доброе утро, слушайте, а не знаете, где мой самый сексуальный и смешной парень спит? Это очень важно, да-да, важнее вашего сна, так вот"... Договорить ему не дали — Квят со смехом спихнул его с кровати, и в довесок заткнул ответное хихиканье подушкой. Вышли из комнаты они спустя минут пятнадцать, не меньше. Сначала беззлобные препирания, после, когда Даниэль нащупал границу "только вздумай ее переступить", шутливо-раздраженные. Потому что везде, где написано "нельзя", Риккардо жизненно необходимо было побывать. Вот и побыл. С комнаты выгнали, потому что, цитата: "заколебал", и обязательно сопроводительное ворчание на русском. Что же, Даниэль и правда совсем немножечко перегнул, но у него есть оправдание: он соскучился. После этого день пошел намного быстрее, чем Дэн думал — ему-то было с чем сравнивать, и до пробуждения Дани утро тянулось медленнее самого сахарного меда. Они успели съездить в магазин. А, перед этим они расчистили дорожку к дому, к мангалу и самим машинам: ночью была страшная метель. Чистили не вдвоем, не втроем, а вчетвером — женщины решили, что вся мужская часть молодняка, особенно Никита и Андрей, должны друг другу помогать, а еще подышать свежим воздухом. Стоило ли говорить, что про изначальное задание, расчистить снег и поехать в магазин, они забыли? Нет, поначалу они и правда старались, с лопатами большими и в шапках смешных, но в момент, как в спину Даниилу прилетел снежок, а после — в затылок Риккардо, цель кардинально изменилась. Сайдквест — так подростки назвали внезапное желание поиграться, а Даниэлю не надо было повторять дважды — через пару минут он уже уронил Андрея в сугроб. Лопаты были откинуты в сторону, шапки забыты где-то посреди снежной бойни: Никита валил Даню в сугроб, в ответ ему совали снег за шиворот пуховика; Даниэль сдерживал слишком меткие снежки Андрея, не сдавался и отвечал тем же. Потом они каким-то образом поменялись, и вот Никита прятался с Даниэлем за беседкой, потому что: "Нападение с левого фланга! Это предательство, они объявляют нам войну!"; Даня объединился с Андреем, а после к ним каким-то образом присоединилась Настя. И вот оно Ледовое, нет, Снежное Побоище, современная адаптация: трое против двух, силы не равны, но нация "Зимние кенгуру" — Даниэля и Никиты — не была намерена сдаваться. Нация "Оливье и Холодец" наступала агрессивно, постепенно — новоприбывшая Настя не была обычной городской девчонкой, а самой настоящей советской снайперкой, жестокой и беспощадной. И битва была была славной, такой, о которой слагали легенды и теории, пока еще более страшный враг, мама Никиты, не вышла на улицу и не начала ругаться. Даниэлю и Насте прилетело меньше всего. Дэну потому, что он был гостем, а Насте потому, что она вовремя спряталась за беседку. Их разогнали, и Андрей с Никитой пожали руки, согласившись о временном перемирии — битва не была окончена. А, да. Магазин. Точно. Детей загнали в дом, потому что промокли насквозь — правда промокли — и замерзли, а Даниэль с Даней были бессмертными: все-таки, чуть позже они смогли расчистить дорожки и машины. И довольно быстро, стоило сказать, намного быстрее, чем с малолетними шалопаями; руки они, кстати, не жали. Перемирия не было — "битву" они продолжили сразу же, как отъехали на достаточное расстояние от дома. И вот тогда точно решилось, кто был победителем, а кто остался в дураках; хотя, были ли проигравшие, если удовольствие получили оба? Беспорядочные и голодные поцелуи вперемешку с надрывными вздохами на заднем сидении машины — это ли не романтика? Их рвение друг к другу можно было понять: ни одного касания, ни одного даже самого невинного чмока в щеку за день, а они так отвыкли терпеть и сдерживаться. Лишние пятнадцать минут, проведенные в объятиях друг друга, им можно было простить. Вернулись они с большими, почти что гигантскими и полными пакетами в руках — дома пахло выпечкой, чем-то жаренным и благовониями; дома пахло домом, и от этого Даниэлю было так тепло и нежно на душе. Хотелось расплыться в лужу прямо там, на пороге, в верхней одежде, и заснуть. Желательно на пол дня, и проснуться прямо к Новому Году, и снова это ощущение домашнего тепла; Риккардо едва ли понимали, но старались. И любили таким, какой он есть. Его принимали. И от этого было очень-очень нежно. Даня, несмотря на очевидную усталость, решил помогать; Даниэль устроился на стуле рядышком с большущей кружкой чая в руках, и помогал морально. К кухне через несколько минут примагнитились и Настя, и Андрей, и Никита — все трое сонные, видимо, только очнулись после дневного сна, но желающие компании. Практика языка через обсуждение Снежного Побоища, фильмов, сериалов, игр — они прыгали с темы на тему, и это коснулось даже Формулы и других форм гонок; Даниэль пообещал, что обязательно выбьет им троим билеты в паддок на следующий Гран-При. Чуть позже присоединился четвертый член группы несовершеннолетних — пятилетняя Оля. Даниэль не успел с ней толком познакомиться, поэтому встреча, можно считать, была первой. У девочки был характер мамы и брата — Никиты. Волевая, упрямая, она была очень на него похожа и внешне, и натурой; Никита был горд. Что удивительно, потому что такие теплые отношения для брата и сестры были редкостью, и даже Даниэль с Мишелью — они растаяли друг к другу только после того, как он переехал в Европу, и только тогда начали поддерживать более плотный контакт. За их любовью друг к другу было приятно наблюдать — Оля сидела на коленях Никиты и помогала перемешивать салат, а после, когда наскучило, перебралась к Насте. Девчонки подозрительно быстро нашли общую тему, которую Даниэль так и не смог уловить; он понимал отдельные слова, но суть — нет. Даня улыбался, глядя на них, и Риккардо ориентировался именно по нему — косился периодически, когда нарезал то сосиски, то огурцы, то яйца. Если было что-то особо интересное и совсем не для детских ушей, то они общались на испанском, вставляя то французский, то английский. Испано-англо-французский — случайно появившийся между ними язык, к которому скоро должен был добавиться русский. В основном, именно Даниил начинал разговор — комментировал ситуации, что-то переводил, руководил тем, как правильно резать ингредиенты на... Что бы то ни было. Даниэль уже не пытался составить хотя бы примерный список того, что входило в новогоднее меню; было такое ощущение, что кормить не несколько семей, а минимум сотню гостей. Взрослые, — ну, исключив Даниила с Даниэлем — тем временем открыли вина, включили музыку. У них был полный релакс, как прокомментировала Настя, выглядывая из-за угла в гостиную. На кухне молодняку было хоть какое-то развлечение под вечер — болтали ведь, а не глядели на полупьяные танцы с взрослыми. Никита с Андреем еще к тому же чай поставили и стащили немного закусок с холодильника — Никита зашипел: "Не трогай, это на Новый Год", и все в унисон захихикали. Даниэль, очевидно, шутки не уловил. Даня после объяснил значение, рассказал историю, даже мемы показал, и всякий раз, как кто-то подходил к холодильнику или заготовкам на тумбах, звучало кривое, с акцентом: "Не трогай, это на Новый Год". Дети полюбили его, и от этого было приятно тепло; они льнули к нему, как цветы к солнышку, и это понимание грело не хуже теплого свитера. Зачем им, подросткам, интернет и социальные сети, когда вот он Даниэль — ходячее развлечение, сборник и шуток, и идей? У Дани, если честно, от этих взаимодействий сводило низ живота. Он в основном молчал, внезапно почувствовав смертельную усталость за весь подходящий к концу год, но наблюдал и улыбался; то, как Даниэль легко подстроился к ним, их юмору и интересам, было… Одна только мысль заставляла жмуриться и насильно отвлекаться, потому что, если бы он развил ее дальше — Господи Боже, как же горячо это выглядело. Было что-то в том, чтобы наблюдать за своим молодым человеком, который обращался с детьми так нежно и внимательно; и хотя, правда, сиделка из него никакущая, но сам факт! Сам факт, как Даниэль менялся рядом с ними, как игрался, шутил, смеялся — слушал их так вдумчиво, даже если они говорили на русском, и рассказывал свое; да уж, Дане и правда не стоило развивать эту мысль дальше. Когда фокус внимания временно сместился на Олю, которая решила показать акробатическое представление, а Настя ее подстраховать, Даниэль перевел взгляд на Данила и чуть склонился к нему. — Устал? — на испанском прошептал Даниэль, склонив голову к плечу. — Все в порядке? — Да, да, — Даня махнул рукой, чуть смущенно улыбнулся и опустил взгляд на пустую кружку чая. — Просто, — он зашептал еще тише, тоже склонившись к Даниэлю, — ты понятия не имеешь, как горячо выглядишь, общаясь с моими племянниками... Он толком не успел договорить, как Риккардо пихнул его в ребра локтем — Даня рассмеялся уже громче, закрыв порозовевшее лицо обеими руками. — Тут дети! — зашипел Даниэль, а после хлопнул его по плечу. — Они не понимают ни испанского, ни французского, а еще Оля делает колесо — внимание на ней, солнце, — вот тут уже чисто рефлекторно появился русский, но ни он, ни Дэн этого не заметили, — так что все в порядке. И вообще, ты сам спросил... — Я спросил, как ты себя чувствуешь! — уже чуть громче. — А я ответил! — ответно повысил голос Даниил, не сдерживая смех. Взгляд Даниэля говорил за него — Квят давно не видел столько голода, мольбы и обожания в чужих карих глазах, и внизу живота снова сладковато затянуло. Он подавил вздох и вновь опустил взгляд на кружку. "Может, ночью получится..." — подумал Даня, прикусив нижнюю губу и расфокусировав взгляд. "Они точно напьются, дети... Тоже, наверное, пару бутылок стащат, и не станут нас искать. Хотя..."

***

Даниэль помнил, как еще за столом начал клевать носом, и Даня его пожурил за то, что он проснулся слишком рано; да кто же знал, что он проснется рано и, объятый тревогой, пойдет пытаться отвлечься? Андрей предложил выпить кофе и прилечь на часик поспать; Никита придерживая дремлющую Олю, согласился с частью "поспать", но не выпить кофе. Даниэлю просто, если честно, хотелось прилечь на что-то мягкое, взять Даню за руку и прикрыть уставшие глаза. Было такое ощущение, что все прошедшее за день добралось до него в один момент, словно по щелчку, и он почувствовал страшнейший вес и на плечах, и на шее, и на голове, и на ногах. Тогда, как раз, на кухню начали потихоньку собираться более взрослые взрослые — кто-то немножко подшофе, кто-то чуть побольше, но молодняку так или иначе нужно было двигаться. По их же словам, им еще нужно было разогреть гриль на улице, доделать первые, вторые и третьи блюда, а еще: "Ну все, давайте, дуйте куда-нибудь, только не мешайте, у нас тут свои разговоры, взрослые". Даниэль уловил часть с "разговоры" и "не мешайте" — в целом, ему было достаточно. Плюхнувшись в угол дивана в гостиной, он положил голову на подушку — и все, пропал. Его давно не вырубало так быстро и так будто бы резко — сначала он наблюдал, как Даня устраивается поудобнее рядышком, моргнул… И все. Нет его. Уснул сладким, глубоким и крепким сном. У Даниила со сном проблем не было, но была интересная особенность — пока Даниэль спал рядом, обязательно не в их общей постели, организм протестовал и не давал ему уснуть. Обычно такое происходило с ним тогда, когда окружение его мозг считал недостаточно безопасным, чтобы заснуть: такси, чужой дом, иногда самолеты. И в контексте биологии человека это было нормальным, но сейчас казалось странностью — его тоже клонило в сон, а глядя на собравшихся вокруг них дремавших и детишек, и Риккардо подавно, но нет. Мозг запрещал, не давал даже задремать, и плевал он на усталость — оказывается, чувство ответственности и желание защитить было сильнее остальных потребностей. Ну что же. Вытянув телефон из кармана так, чтобы никого не потревожить, он открыл приложение-читалку. Настя удобно устроилась у него на плече, Оля — на коленях и рядом с ней Никита; по правую сторону лежал Даниэль, укутанный в плед, словно в кокон, с ним, практически на нем, Андрей. Стая несносных волчат, вот ей Богу — набесились, поели, успокоились и уснули. От сравнения было тепло. От негромкой музыки на кухне — тепло, от камина — больше физически, но духовно тоже — тепло. Боже, Даня и забыл, как, оказывается, может быть хорошо. В конце концов, Квята сморило окончательно — он задремал, убаюканный окружающими звуками, комфортом и, как посчитал его мозг, отсутствием опасности. Первым из всей "стаи" проснулся Даниэль. И не то чтобы естественно, на самом деле — что-то тяжелое и теплое на нем начало ерзать и вошкаться, что-то шептать, а после затихло. Притих и Даниэль, медленно возвращающийся в сладкую дремоту — была бы возможность, он бы дремал так вечно, под негромкую музыку с другой комнаты и треск камина. А после снова ерзанье и Риккардо осознал, что это был Андрей — днем они уже повалялись в сугробе, поэтому различить острые кости от даниных было нетрудно. На нем тихо вздохнули, приобняли подушку, и забрали чутка пледа; Даниэль, не открывая глаз, укрыл его большей половиной и вернулся к попытке подремать еще хотя бы пару минут. Дальше уже было шебуршание чуть подальше, но все равно различимое — должно быть девчонки, потому что девичий шепот, пусть и на русском, было несложно отличить. Нет, все-таки, уснуть ему больше не дадут. Даниэль тяжело вздохнул, открыл глаза и чуть приподнялся. Да, и правда — дремал один только Даня, остальные молчаливо сидели в телефонах или болтали шепотом; Андрей осторожно приподнялся и несмело взглянул Риккардо в глаза. — Я тебя, эм... Разбудил? Дэн? Даниэль отрицательно помотал головой и зевнул. Он поудобнее устроился на спинке дивана, сложил руки на груди и снова вздохнул. После дотянулся до телефона; вот оно, поколение Интернета в самом ярком проявлении — во главе угла так или иначе стоял комфорт всех присутствующих, следовательно, какая разница, чем он занимался? Даниэль негромко усмехнулся, вытянул ноги и разблокировал телефон. АйМессенджер, ответить на несколько сообщений, отправить пару-тройку фотографий сестре и Максу; пролистать ленту Инстаграм, лайкнуть посты приятелей и друзей, зайти на второй аккаунт и вот тогда уже углубиться в последние слухи и сплетни. И не то чтобы Риккардо они были важны. Он ими... Увлекался в своеобразной манере, просто следил за новостями и последними разговорами. Все-таки, отрицать очевидный интерес было глупо. Посты с очевидной ненавистью он хмуро пролистывал, а вот хвалебные читал с удовольствием; оказалось, чья-то девушка была беременна, и фанаты гадали, кто бы это мог быть. Даниэль бесстыдно ухмыльнулся, прикусив нижнюю губу. Он знал, кто. Музыка на кухне становилась все громче и громче; разговоры ей в унисон и, наверное, это было знаком подниматься. Время подходило к восьми. Теперь это была гонка в душевые, а кому-то — в ванные, важен был сам факт: помыться. В какой-то степени Риккардо понимал эту традицию, — встретить Новый Год чистым и при параде — но для него это все еще было совсем немного странно. Какая разница, как, компания ведь всегда была важнее, разве нет? От устойчивой цитаты "как Новый Год встретишь, так его и проведешь" понимание пришло лишь частично. Даниэль не назвал бы себя суеверным человеком, но семья Данилы не была местом, где он мог морщить нос и высказывать что-то против. Извечная пометка, высеченная на подкорке: не приходить в чужую церковь со своей Библией. Из фразы следовало, как объяснила маленькая Оля, что нужно обязательно быть чистым, нарядным, красивым и с крыльями феи; насчет последнего Даниэль, если честно, не был уверен, но все равно важно кивнул. Если Оля так сказала, он, несмотря на смех окружающих, и крылья примерил бы, и корону. И палочку со звездочкой на конце, чтобы точно походить на фею. На правах, во-первых, взрослого, а во-вторых, самого быстрого, он успел занять одну из ванных комнат конкретно вовремя — семьи вспомнили о "традиции"; за ним автоматически застолбил место Даня, а после его мама. С душа он вышел и правда будто бы обновленным, совершенно новым человеком — и нет, это не было самовнушением. Это так повлиял чей-то гель для душа с медом и полевыми цветами и маска с пандой, добродушно выделенная Настей. Помогла надеть ее тоже она, хихикая; и она же старательно закручивала все его непослушные кудри на ватные палочки. Риккардо было совсем не принципиально стать манекеном для экспериментов — наоборот, даже в радость, потому что было в этом что-то особенно сближающее и, снова, семейное. К тому же, может, в девчонке рос будущий косметолог или визажист и Дэн станет тем, кто поможет ей это осознать — чем не благородная жертва? Ну, а еще ему нравилось чувствовать себя красивым по меркам современных девчонок, и ухоженным. И нравилось видеть, как умиленно Даня наблюдал за ним, стоя в проходе в комнату, с полотенцем на плечах и нежнейшей улыбкой. Время близилось к десяти и в доме потихоньку поднималась паника. Из того, что Даня успел ему перевести перед тем, как его утащили на кухню, было не готово абсолютно все: от салатов, которые они готовили весь день, — что странно, все ведь уже было разложено по глубоким тарелкам — до основных блюд. Внезапно, двух духовок было недостаточно, у них кончилось шампанское, — каким образом? — гриль на улице только-только разогрелся, никто не успел прихорошиться, что говорить об одежде — хотя, по мнению Даниэля, выглядели они хорошо. Привычно для него по крайней мере. Через пару минут обычного наблюдения и попытки уловить, о чем же они таком говорили, его распределили на украшение стола, подготовки телевизора — к чему-то или кому-то, он не понял — и выносу закусок. И остался он практически один на один с старшим поколением. Английский они едва ли знали; в основном что-то старое, почти забытое со школьных времен — Даниэль предложил переводчик, но бабушки отказали. Дедушка новые технологии любил, поэтому активно использовал: за все время, что Риккардо раскладывал вилки, ложки и ножи, он послушал несколько историй из жизни. Про жизнь в СССР, которая перетекла в поучительную и мудрую, а после вернулась к старым временам — оказывается, тогда их семьи много путешествовали, и даже побывали в Австралии; а, так вот к чему была эта история. И еще несколько таких же длинных рассказов, когда Даниэль делился своими мыслями или как либо отвечал помимо кивка, широкой улыбки и обычного угуканья. Чуть позже Даня его все же спас. С ними всегда так — что бабушек, что дедушек никогда не переслушаешь и не вставишь ничего в ответ. Было приятно знать, что старшее поколение интернационально походили друг на друга. Хотя бы немного. Даниэль и правда не заметил, когда успело так быстро потемнеть — только выйдя на улицу, удивленно осмотрелся. Даня пожал плечами и сказал: "Так всегда, зима же", а Дэну непривычно, но он кивнул. Значит, привыкнет. На улицу их отправили с целью помочь отцу Насти с мангалом и мясом — он отправил их обратно с какими-то крепкими словами. Иначе Даниэль не мог объяснить данин низкий хохот и активное подталкивание обратно в дом. Что-то там было про "женщин", "кухню" и "не мешать"... Даня отказался переводить дословно, но суть объяснил. Что же. Еще одна сторона русской культуры. На руках у них оказались свободные 10-15 минут перед новой волной хаоса, тишина на втором этаже и совсем не внезапное желание в тайне от родителей целоваться. Как подростки, ей Богу — шутили, смеялись, шикали и цыкали друг на друга, пихаясь и толкаясь от предвкушения; напоминало начало их отношений в Ред Булл. Та же скрытность, шкериться по углам то моторхоума, то главного офиса, туалетам и кладовкам; в этом был свой приятный им обоим шарм и атмосфера. Страх быть пойманными, который толкает на еще более безрассудные идеи и хотелки. Даниэль молчаливо усмехнулся воспоминаниям и расслабленно опустил плечи. Вздохнул. Забрался с ногами на свою кровать, ткнулся лбом в чужое плечо; с открытого окна сквозило пробирающим до костей морозом, и он зябко прижался к Даниилу. В ответ его осторожно, совсем легко пихнули плечом и тихо рассмеялись. Они молчали. Даня — с сигаретой и маленькой пиалкой, игравшей роль пепельницы, Даниэль — в своих мыслях, перебирающий чужую "парадную" рубашку; он все еще не любил запах дыма, но не когда это был Данила. У него сигареты были Чапман с яблоком, приятнее, чем обычные, и стойко ассоциировались только с ним; может, кто-то и назовет их девичьими и для слабаков, но Квяту они необычно сильно подходили. И пусть он с легким осуждением косился на Даню каждый раз, когда он зажигал сигарету, но всегда уперто стоял рядом и не уходил. Не смог бы уйти. — Хорошо, что ты остался тогда. — М? Даниэль негромко вздохнул, положил подбородок на чужое плечо, и обвил руками чужую талию. — В 2016. Хорошо, что ты остался. Даня замер. Риккардо не надо было даже смотреть на него, чтобы почувствовать напряжение, внезапно появившееся в теле; он стряхнул пепел от сигареты в пиалку и опустил взгляд. Наверняка стыдливо. Сгорбился. Они практически никогда не обсуждали эту тему, бывало, касались лишь косвенно, но не больше: Даня всегда замыкался. Даниэль не хотел наседать, зная, как он чувствителен, но и не избегал полноценно — по крайней мере, так просил сам Квят. "Это часть моей истории, и вырезать ее было бы глупо", — говорил и прятал взгляд. Стыдливый. Даниэлю всегда было так обидно за то, что Даня чувствовал стыд за свою боль, которую принесли ему другие; за отвратительное состояние, за кошмары, которые заставили его — их — пройти. Проходить. Это было так несправедливо и неправильно, что он до сих пор отрицал вескость того, что произошло, и стыдился. Такого нельзя было стыдиться, а, возможно, совсем немного гордиться: да, я хотел покончить с собой, но я все еще тут, я все еще здесь, и я справился. Даниэль жалел, что не заметил тогда. Что понял только утром, когда ему позвонили и спросили, не видел ли он Квята и когда последний раз с ним общался; сообщения поддержки остались непрочитанными, как и вопрос о походе в кафе после, и тогда это казалось нормальным. Ну, не совсем, но и не чем-то из ряда вон выбивающимся — может, просто устал, поэтому и не ответил. Он мог придумать сотню оправданий поведению Дани, не дойдя до правильного. Даниэль дрогло выдохнул в чужое плечо и тяжело сглотнул. — Это не считается за попытку, знаешь, чтобы... Я бы не... — Даня не заканчивал предложения, потому что вслух никогда бы не произнес продолжения: это стыдно, это унизительно. Никто не знал, кроме Ред Булл, что поставили его на учет, и коллег по команде. И Даниэля, осознавшего, по его рамкам, слишком поздно; Даниил контраргументировал: "Никогда не поздно", и на этом спор заканчивался. — Считается, — уперто, как ребенок хмыкнул Риккардо. — Все считается. В ответ Даниил многозначительно затянулся сигаретой и покачал головой. — Я тоже рад, что не ушел. Даниэль сжал его в объятиях еще крепче и зажмурился, а Даня лишь тихо рассмеялся и оставил ласковый поцелуй у виска. Провели они так недолго, но будет ли им когда-либо достаточно? Что десять, что пятнадцать минут — вроде как совсем мало, практически ничто в контексте всей их жизни, но пока им хватало. Во всем шуме и хаосе за последние несколько дней, это — маленький перерыв, чтобы просто перевести дыхание и вернуть скачущие мысли на место. Но им, наверное, никогда не будет достаточно. Не в этой жизни, не в этом мире — от первой встречи и до последнего выдоха будет мало. В этом была человеческая натура: жадность и алчность, ненасытность и постоянный голод; в этом была проблема умных: страшиться самого теплого и искреннего, что было доступно на Земле — счастья. Докурив вторую сигарету, Даня мягко и осторожно потрепал задремавшего у него на плече Даниэля — в ответ ему заворчали, потянулись, но не отстранились — прижали сильнее. Конечно, он не хотел вставать, еще бы; ему так нравилось спать на Дане, — или с Даней — что, будь возможность, он бы отрубался при любой первой возможности. Только после двухминутных уговоров Даниэль отстранился, слегка хмурый, и поднялся на ноги. Снова потянулся, растрепал данины вихри — рассмеялся. И вот снова возвращение в хаос, шум и гам: скоро двенадцать, скоро обращение президента, практически все уже собрались за столом — не хватало только мамы Оли, самой Оли и отцов. Всех. Даня вслух прикинул, что, может они были у гриля или в целом на улице: то ли курили, то ли доготавливали мясо; Настя сказала, что Оля расплакалась, потому что ей, а не "дяде Дэну", пытались надеть крылья феи. Даниэль задумался о том, как обычно он с семьей праздновали Новый Год. В основном они выбирались на уличные концерты, праздновали в толпе — в шортах, футболках, колпаках Санта-Клауса; мощные фейерверки по всему городу, повсюду громкая музыка и много алкоголя и еды. Незнакомцы становились приятелями всего за несколько минут, поздравляли друг друга, праздновали вместе с другими так, что образовывались большие компании. Даниэль вспоминал именно такой Новый Год с теплом — это было частью их Австралийской культуры, к которой он привык. Он не знал, как могло быть иначе, а когда переехал ради Формулы, скучал. Не мог не скучать, даже окруженный почти той же толпой в, например, Лондоне. Или Берлине. Похожий опыт, но все было не то — отличающееся же. Будучи в России, он тоже немного скучал. Совсем каплю, но он мог оправдаться: люди никогда не перестанут скучать по тому, что прошло и вряд ли когда-либо будет достижимо снова; самые яркие воспоминания были из детства, и он опирался именно на них, когда думал о празднике. Или праздниках в целом. Ему нравилось в той России, которую ему показал Даня. Ему нравилась его семья, племянники, их менталитет и взгляды на мир, и, думал Даниэль, хорошо, что он был открыт новому — легче адаптироваться. Ха, как будто бы под семью Даниила можно было не адаптироваться — его с самой первой встречи окружили заботой, любовью и семейной сплоченностью так, что он никогда не забудет; наверное, потому что не было примера лучше. В других культурах было не так. Хотя, он никогда не праздновал Рождество или Новый Год среди испанцев... — Десять минут! Десять минут, девочки, ну вы где там?! — Вот именно, десять минут! У нас утка до сих пор в духовке, куда ее деть мне? Чтоб сгорела, что ли? Пере... Это, как его... Короче, все горяченького хотят, Толь, ну, не выдумывай, — бабушка Дани. — Уже, вон, этого твоего показывают... Киркорова! Подключилось третье лицо: — Зуль, ну ты правда. Это... Духовку отключи просто, пусть сама дожаривается, а? Нам еще старый Новый Год провожать... Даниэль ни слова не понял из сказанного. Это, однако, не мешало ему улыбаться и с интересом разглядывать все вокруг: стол ломился самой разной едой, в основном, пока что, салатами и закусками, и алкоголем; все были такими нарядными, красивыми, маленькая Оля в особенности — под уговоры Даниэля и переводчика Данила она, все-таки, оделась в фею; о, она очаровывала его все больше и больше. И Риккардо ловил на себе все больше и больше влюбленных взглядов Дани; он даже, кажется, знал, о чем он думал. Ну, или понимал примерно; может, у них тоже когда-нибудь будет... — Зуль, Кать! Ну где вы там? Скоро уже все будет... В столовую занесли еще несколько бутылок шампанского и, наконец, все уселись на свои места. По телевизору играла русская музыка, показывали разных артистов, как объяснил Даня — звезды и легенды российской эстрады. От самых юных девушек и девочек до уже на грани старости мужчин, различные номера, вот был перерыв на рекламу; для иногда черезмерно общительного Даниэля этого было, почему-то, многовато. Всего сразу много — традиций, культурных особенностей, даже еды; Боже, еды-то столько зачем?.. Он поддерживал диалог, когда его спрашивали, пытался даже на русском, — скрипучем и наверняка неправильным — даже английский с испанским шли тревожно тяжело. Даниэль скидывал все на усталость и культурный шок; Даня держал его за руку под столом и нежно оглаживал большой палец. Конечно, он понимал. Даже жалел, что прям так, из огня да в полымя, сразу под Уфу и с русскоязычной семьей, без шанса на покой и тишину. Субтитров на телевизоре не было, Даниэль догадывался по контексту, чужим реакциям и когда то Даниил, то Никита с Андреем переводили для него происходящее. — Начинается, начинается! Тихо! У всех есть бокалы? Саш, Насть? Даниэль поднял бокал с шампанским за остальными. Почему-то его руки подрагивали, вспотели даже — в груди затаилось волнение, щекотливое возбуждение, по краям окрашенное счастьем и радостью. Начинало щипать нос. — Дорогие друзья! — зазвучал голос из телевизора. Он затаил дыхание, не в силах справиться с эмоциями, судорожно сжал руку Дани за столом, поджал губы; кисловатое тепло заливало легкие, сосуды, артерии, да все подряд — ему было почему-то так много, слишком много. Он чувствовал себя также, как когда впервые вышел на гонку в Формуле 4. Больше азарт, конечно, но тогда завтрак стоял комом в горле, щипало нос и глаза, и он без умолку болтал обо всем, что только видел или слышал. Тогда было страшно и тревожно, и это были смешанные чувства, их было донельзя много — коктейль, который нельзя смешивать, а еще крутило живот. Даниэль окинул мутноватым взглядом всех собравшихся. Что же, он не один чувствовал себя на взводе и так, будто бы вот-вот заплачет — некоторые и правда плакали. Шептали что-то друг другу, держались за руки, обменивались такими многозначительными взглядами, что Риккардо никогда, наверное, не смог бы их понять. В них было столько тепла, уважения, любви, столько сожаления, немого "прости" и "мы рады, что ты сегодня с нами", любви, любви, любви... Он не выдержал. Опустил взгляд, зажмурился коротко, чтоб сморгнуть маленькие слезинки в уголках глаз, и тихо шмыгнул носом; в горле стоял колючий ком. Руки покрылись мурашками. Пробили первые удары курантов. Тишина превратилась в громкие, счастливые возгласы, в поздравления друг друга; совместное и практически единое улюлюканье, поцелуи в щеку и уважительные пожимания рук. Радостный звон бокалов, к которому присоединился Даниэль — он поздравлял также на русском: "С Новым Годом!" Да, совсем немного кривое, косое, но искреннее, от всей австралийской души — настоящее. Как тут и полагалось, по всем традициям. Кисловато-сладкое, щекотное чувство из груди пропало — ему на замену пришло теплое, почти горячее наслаждение. Разлилось под ребрами в унисон с первым глотком шампанского, обожгло сердце совсем чуть-чуть, будто бы на пробу, и ласково обняло; Даниэль не мог сдержать счастливую улыбку, чокаясь со всеми бокалом. Руки по прежнему немного дрожали, но меньше, и он будто бы позабыл о той щекотливой тревоге, смешанной с возбуждением и иррациональным страхом; что же, Даниэль редко когда был рациональным в своих эмоциях. Поэтому Даня его и полюбил. Вот таким вот ярким, эксцентричным, живым фениксом прямо в его ладонях — странноватым. Живым, живее всех когда-либо живых, потому что никто не умел получать удовольствие так, как Даниэль; никто не умел веселиться так, как Даниэль; никто не мог быть вторым Даниэлем, никто и никогда, потому что таких, как он, никогда не было. И не будет. И он был прав, когда говорил, что людям повезло, что он есть в их жизни; Даня не переставал думать, что, наверное, хорошо выслужился в прошлой жизни, раз их свела судьба. Конечно ему повезло, что Даниэль был в его жизни. — Ну что, есть-то можно? Мам. Можно? Я уже помираю с голоду... — канючила Оля, жалостливо поджимая губы. Звук "Голубого огонька" убавился, основным фоновым шумом стали почти повседневные разговоры и звон тарелок, вилок, бокалов. От стакана с соком Никиты подозрительно пахло спиртным, кажется, водкой — под умоляющий взгляд Даниэль с хитрой улыбкой смолчал. Но в будущем обязательно примпомнит. Не может не, в этом был закон юношества — прятаться, но делать, и было внезапно приятно осознать, что подростки разных стран и в этом не так уж и отличались. К тому же, родители все равно были слишком заняты, чтобы заметить и запах, и внезапную пропажу пары бутылок. Так или иначе, Даниэль, как провозглашенный — пусть и не вслух — "крутой дядя", будет готов взять на себя вину. Чтобы точно утвердиться в новой роли. Даниэль откинулся на спинку стула, заметно расслабился. Возможно, так подействовало игристое на голодный желудок, потому что по всему телу было тепло-тепло, как будто бы кровь нагрелась в сосудах, и на губах застыла умиротворенная улыбка. Аппетит, как таковой, был, но Риккардо медлил и пробовал все осторожно, пусть и безразборчиво. Холодец, оливье, крабовый салат — все, что добрые мамы положат на тарелку, приговаривая "кушай обязательно, кушай"; непривыкший желудок начинал сдавать к середине. Сладкий сок усугублял ситуацию, хотя он будто бы охлаждал нагретые внутренности, и от этого было приятно. Даниэлю было приятно от всего происходящего. Без исключения. Его попеременно втягивали в диалоги на самые разные темы: то мужская часть семьи, в основном про машины, карьеру, планы на будущее, реже женщины — неужели все еще стеснялись? В основном он болтал с более младшей частью семьи. С ними было легче разъясняться, они-то хотя бы английский знали, и интересы были более-менее схожи. К тому же, под боком был заметно повеселевший Даня с шутками то на русском, то на английском, и со своим... Каким бы оно ни было, очарованием. Может, это на Риккардо так его грустные глаза влияли, или широкие плечи, или низкий голос, а может быть все сразу — рядом с ним хотелось находиться. Он... Притягивал. А еще, у него был забавный смех. За разговорами прошел час, полтора, почти что второй, и Даниэль бы искренне не заметил, если бы никто не указал. Ну, или если бы он начал замечать то, что постоянные звонки с разных телефонов постепенно прекращались. Еще одну традицию, о которой никто не писал в статьях, он заметил сам: стоило курантам пробить ровно двенадцать, спустя пару минут начались звонки. Как он понял, в основном с одного часового пояса с Уфой, — что же, логично, новый год начинался у них в одно время — но и с других городов тоже. Даня на непонимающий взгляд ответил: — Родственники и друзья семьи звонят, чтобы поздравить друг друга с Новым Годом. Это... На самом деле, я никогда не задумывался, что это также может быть традицией. Для меня это, ну, нормально. Привычно — звонить почти что сразу, чтобы поздравить. Я, хаха, правда даже не задумывался. Даниэль сравнивал: нет, его семья тоже поздравляла и родственников, и друзей с Новым Годом, но не сразу же после 00:00, а, возможно, утром? Через день? Или когда списывались. Еще одна интересная ему часть культуры. Но звонить и писать тому же, к примеру, тому же Максу и внезапно поздравлять его с Новым Годом было бы странно — он так и не решился. — О! — внезапно воскликнул отец Никиты, и притихший Даниэль вздрогнул, насильно вытянутый из раздумий. — Мы же про фейерверки-то забыли! Кать, баб Вась? Чего не напомнили-то? — А мы сами будто бы помнили, — всплеснула руками бабушка Дани и отставила бокал с шампанским. — Детям-то надо, они же, считай, ради этого и приехали — да, Насть? Фейерверки-то, Слав, надо запустить. Не утром же? — Вы бы, это... Правда, утром бы еще вспомнили, — отец Дани поднялся с места и вытер руки цветной салфеткой. — Мишань, пойдем, установим. Вы это самое... Как его... Собирайтесь пока. Мы их поставим и позовем вас. Маленькая Оля внезапно оживилась ото сна, заерзала — видимо, фейерверки ждала именно она. Даниэль огляделся, посмотрел на Даню — он перевел ему самые важные части диалога, и Риккардо пораженно приоткрыл рот. И пусть это не было как таковым открытием, Даниэль почему-то удивился — практически все без исключения запускали фейерверки на праздники, это было будто бы базой. Особенно для Нового Года. Но это не помешало ему удивиться — почему-то, русский Новый Год и фейерверки очень плохо стыковались у него в голове. А если честно, не стыковались вообще. — Фе-е... Нет. Фей-е... М. Фей-е-верк? — спросил Даниэль по слогам, с надеждой глядя на тех, кто услышал его попытки произнести русское слово — Андрей активно закивал и рассмеялся. — Фей... Фейерверк. Да. И что это за слово такое сложное? Жуть. Его удовлетворительно похлопали по плечу и подтолкнули к выходу из столовой — одеваться. Вообще, Риккардо и без одежды мог бы выйти, прям вот так — в рубашке, брюках и теплых бабушкиных носках, но... Коротко глянув на градусник за окном, Даня оповестил его: "Минус двадцать шесть и три", и пихнул Даниэля в сторону вешалок на входе — за пуховиком. За его же пуховиком, стоило сказать — Дэну он был совсем чуть-чуть мал в плечах, но в рукавах — длиннее, и чуть выше колена; к европейским зимам Даниэль привык, но не к настоящему холоду, как здесь, под Уфой, и своего именно зимнего пуховика у него не было. Что же, теперь был — возвращать его он не планировал. Уже через пару минут на улице Даниэль зябко поежился. Он натянул шапку поглубже на уши и втянул шею в плечи, холод постепенно начинал добираться и до него. Шарфик он не взял, потому что понадеялся на высокий меховой ворот куртки, под тонкими брюками ничего не было, а на перчатки не было и надежды — они все равно никогда не помогали. К тому же, его раздражало ощущение чего-то колючего на руках. За ним, как за мамой-уткой, вышли почти все дети — смеялись, пихались, подбивали друг друга повторить дневное Снежное Побоище, пока позади не прикрикнула одна из мам; Даниэль не разобрал слова, но интонации ему хватило, чтобы понять, что "Снежного Побоища 2: сиквел" не будет. Не при такой тьме, по крайней мере. Хотя, фонари достаточно освещали задний двор, чтобы как минимум просто побросаться снежками, но Риккардо не рискнул. А вот подозрительно веселый Андрей все равно попытался засыпать Никите снега за шиворот. И получили, по итогу, все: и Даня, который: "должен был следить", и Настя, которая: "застряла в проходе", и Никита, который: " должен был увернуться, и Даниэль, но вместо выговора, на него просто посмотрели. Все-таки, матери везде были одинаковыми — может, Дэну все же стоило придерживаться теории, что всех мам делают на одном заводе? И Андрей, очевидно, тоже получил. Просто побольше и злым шепотом, когда они, тихо посмеиваясь, отошли к полю. Вот здесь, за городом, где хоть какой-либо свет был только позади них, ночью было страшно. По словам Дани, по ту сторону поля был большой лес, чуть дальше и правее — замерзшее озеро, а еще дальше — продолжение деревушки, и примерный ориентир где-что-когда не спасал Даниэля от напряжения и легкой тревоги. И фонарики не спасали, и Даниил рядом — Риккардо огляделся и закутался поглубже в пуховик. Да уж, перспектива потеряться здесь немного пугала. Что же было тогда в непроходимой тайге где-нибудь в Сибири, раз даже здесь его медленно, но верно подъедала тревога? Да и это тревогой даже нельзя было назвать. Просто опасения и совсем немного надумывания из категории "а что если…". Даниэль теряться не планировал, да и в местных трех соснах и двух лысых березах потеряться казалось невозможным; так или иначе, его бы нашли быстрее, чем он бы успел испугаться. В середине поля стояли отцы нескольких семей. Что-то говорили, ворчали и, судя по тону, активно ругались друг с другом. Даня подсветил фонариком на место, возле которого они суетились: несколько коробок фейерверков, одна самая большая и несколько отдельных по краям. "О-о", — подумал Даниэль, предвкушающе прикусив губу. "Будет хорошо." Он никогда не запускал фейерверки сам, только смотрел их, задрав голову — вообще, честно говоря, он не сильно-то их и любил. В некоторых странах, в которых он жил, они были запрещены, а в других стоили несправедливо больших денег, да и он сам не рассматривал их, как потенциальную покупку. Наслаждаться ими он мог за чужой счет, да и за всю историю пребывания в Формуле 1 ему как будто бы на всю жизнь хватило. Плюс, они вредили экологии и пугали окружающих животных. Ладно домашние, но дикие-то? Им же никто не объяснял концепт взрывающихся высоко в небе искр, за которыми следом шел оглушающий звук. Глядя на чужую ругань со стороны, Дэн шагнул ближе к Дане, ткнулся плечом в его плечо и хитренько опустил взгляд. Желание поиграться было выше его сил и воли, к тому же, что может быть плохого в самых обычных дружеских подначиваний? Правильно, ничего, поэтому Даниэль снова пихнул его плечом и тихо-тихо засмеялся. От желания бросить Квята в снег, сесть сверху и расцеловать холодное лицо его остановила оставшаяся часть семьи, что только-только подошла, и он оставил озорную идею на потом. Ну... Вдруг им снова придется съездить в магазин? Например за шампанским, возможно, завтра утром? — Ну все, щ-щас зажжем! — протянул отец вроде как Андрея и шмыгнул в их небольшую толпу. — Давайте подальше отходите, а то в глаз кому-нить попадет, и... И все. Баста. — Что значит "баста"? — наклонившись, тихо спросил Даниэль. — Что-то вроде... "Все, конец" или... "хватит", "кончено". Сложно перевести, — Даня пожал плечами и поежился от подбирающегося под одежду холода. Даниэль задумчиво хмыкнул и тоже поежился. Они выключили фонарики практически в унисон — один за одним потухали последние источники света, напряжение Риккардо возрастало в арифметической прогрессии, а он храбрился. Знал, что еще немного и в небе станет ярко-ярко; он шагнул назад, подальше от установленных и уже шипящих фейерверков, и потянул за собой Даню. Для безопасности и своего покоя. И тут резкий свист, шипение — Даниэль схватился за Даню в едва сдерживаемом восторге, сжал его руку в своей крепко-крепко — и звонкий взрыв. На небе рассыпались разноцветные искры, будто бы совсем маленькие звездочки, вон красный, желтый, голубой. Цвета мешались между собой, как в акварельной палитре, и вот еще один звонкий свист — глухой взрыв. Запахло гарью, порохом, Даниэль сделал опасливый полушаг назад. Хватку рук он только усилил, и, казалось, с каждым взрывом фейерверков глубоко в небе держался только крепче. Вот — шипящий запал, от которого отходят еще несколько разноцветных, а после — дождик из искр; вот — одноразовый, но большой и такой громкий; вот — снова дождик, но долговечный, и Даниэль готов был поклясться, что если протянет руку, то сможет дотянуться. Потрогать маленькие звездочки. Сравнение со звездами романтичное, даже немножко несвойственное ему — он никогда не был поэтом, хотя Даня звал его безнадежным романтиком, просто... Нос защипало. Не от радости, не от грусти, не от того, что ему захотелось заплакать — от гари, и он осторожно потер его рукавом пуховика. Все-таки, не любил он фейерверки. Для экологии плохо, для животных тоже, боятся, хотя, блять, красиво просто ужасно — и пафосно так. Даниэль опустил взгляд и слабо улыбнулся. Прикусил губу, начал жевать ее. Пока не заметил взгляд Дани. О, ему эти фейерверки были совсем ни к чему — видел уже сто, тысячу раз почти, и новые фигуры, которые люди изобретают, никогда его не впечатляли. Да, красиво, если смотреть издалека — в этом определенно что-то было, но Даню не впечатляло. Есть и есть. Взрываются и взрываются. Да, красиво, и что? Он не смотрел на них. Видел периферическим взглядом цветные искры, как они сыпались с самой высоты голубым водопадом — к черту фейерверки, они ему были неинтересны, когда рядом эти восторженные глаза, взгляд, направленный наверх, и крепкая хватка. Когда рядом был Даниэль и его живость, веселье, харизма, когда он сам был рядом, все фейерверки становились блеклыми, теряли свою какую-никакую, но красоту. Потому что вот он — чистейший восторг, счастье, тихое восхищение, потому что не хватало слов; Дане тоже не хватало слов. В галерее сотни самых красивых картин, он бы смотрел на Даниэля. Потому что не было ничего красивее, прекраснее и очаровательного больше, чем его счастье и смех. Когда Даниил осознал, что его поймали, он смущенно опустил взгляд и закусил губу, чтобы сдержать улыбку. Боже, он был так отвратительно сильно влюблен, что даже немного стыдно. Совсем чуть-чуть. Даниэль разделял его чувства. Сжал его руку в своей, чуть поглаживал чисто рефлекторно, как привык — они все равно в темноте и никто бы не заметил. Ловить маленький момент и наслаждаться им, выпивать из него все-все-все до дна, потому что, наверное, суть была в неутолимом желании — в страшном голоде друг к другу; красть такие моменты, делить их друг с другом, упиваться ими до легкого опьянения, когда казалось, что любые проблемы ни по чем. Что весь мир встанет на колени только из-за них двоих, прижатых друг к другу, улыбающихся и тихонько хихикающих. Даниэлю бы хотелось утянуть Даню под ближайшее дерево, желательно широкое, и поцеловать. Всего его расцеловать, с макушки до ног, чтобы показать свое счастье и тепло, то, как тяжело и горячо ощущалось сердце в груди, и как сохло во рту. Показать любовь, которую чувствовал к нему прямо здесь и прямо сейчас, и показывать ее долго, упорно и терпеливо. Он тяжело сглотнул, прикрыл глаза. Выдохнул. Где там были его остатки самоконтроля?.. Даниил же тихонько хмыкнул, кинул быстрый взгляд на постепенно пустевшее небо — запалы фейерверков, по ощущениям, кончались, и хорошо. Ему все равно было интереснее тут, на земле, с фоновыми разговорами и смехом, с Даниэлем под боком, чем там. Наконец подняв взгляд на людей вокруг, Даня заулыбался еще шире — как же легко ему было заразиться чужой радостью и прочувствовать ее, как свою. Все болтали, говорили о чем-то до страшного восторженно и счастливо, смеялись, отец откуда-то вытянул бутылку шампанского и пил прямо из горла, подростки снова начали играться и пихались. Он подумал, что, если бы ему дали возможность на всю жизнь остаться в одном единственном моменте, он бы остался в этом. Один взгляд его все-таки немного насторожил. Такой нескромный, изучающий и с хитрым — или плохим контекстом? он не мог уловить — прищуром; по ощущениям, бабушка Василиса смотрела не на него, а сквозь. Будто бы знала. Даня тяжело сглотнул и осторожно, стараясь не быть замеченным, шагнул от Даниэля в сторону. Не на много, совсем чуть-чуть, чтобы все еще можно было и незаметно держаться за руки, и не вызывать подозрений. Бабушка продолжала смотреть на него, а после ее отвлекли, и она отвернулась от него. Даня слишком громко выдохнул и сгорбился. Неужели что-то начиналось? Им нужно будет снизить контакт. Но ничего же не было видно?.. Даниэль осторожно потрепал его за руку, чтобы привлечь внимание, и задал немой вопрос взглядом: "Что случилось?". Квят мотнул головой — "ничего", после дернул плечами и расправил их — "не знаю", "все нормально". Разговор был окончен и ответов от Дани он бы не добился, Дэн знал, а потому кивнул и перевел взгляд на играющихся уже в снегу подростков.

***

— Данечка? — позвала бабушка по маме, Василиса, идущая позади всех. Даниил остановился, ища ее взглядом в толпе, обернулся. — Можешь помочь мне тут, пожалуйста? Пока не забыла... Даниэль, идущий впереди с Настей и Андреем, тоже обернулся, но немного обеспокоенно — снова спросил взглядом. Даня махнул рукой, кинул ему на испанском что-то вроде "я догоню", и зашагал на встречу бабушке. И встала ведь посреди дороги, ждала его с таким беспомощным взглядом... Чтобы убрать телефон сразу же, как он подошел, взять его под руку и повести совершенно в другую от дома сторону. Даня сначала растерялся: что хотела-то? Если с телефоном помочь, зачем убрала тогда? А потом до него дошло, пазл сложился в одну картинку: и пристальный взгляд, и то, что шла намеренно подальше от всех, и вот он предлог, чтобы все услышали — помочь с телефоном. Он закатил глаза и тихо рассмеялся. О, ну и актриса. — Если бы хотела поговорить, бабуль, могла просто позвать, знаешь. Без причины. Это не помешало ему напрячься. Он скрупулезно перебирал все оправдания, которые только мог придумать его уставший мозг, на любую возможную тему: просто стояли рядом, Дэн боится фейерверков, у них это нормально, и вообще я не такой, ты не то подумала... — Ну зачем, если есть предлог? Пусть думают, что мы с тобой обсуждаем какую-нибудь глупость, связанную с телефоном, — фыркнула. — Да и к тому же, что я, не могу поговорить со своим любимым внуком? — она легонько пожурила его бок, улыбаясь. — Ну баб... — Даня смущенно опустил взгляд, заулыбался в ответ — знал, что, вообще-то, и правда любимый внук. Самый первый и самый старший. Они дошли до скамейки немного дальше от дома, не углубляясь в лес; оба знали это место, как свои пять пальцев, и пришли к ней скорее на рефлексе. Все это время молчали. Даня не сказать, что переживал или думал о чем-то плохом, хотя это всегда была его первая мысль; он, скорее, не думал ни о чем. Приятная тишина, скрип снега под ботинками, тихий, едва ощутимый ветер и теплая рука, держащая его под локоть — ему было комфортно. Уютно даже, несмотря на кусачий холод. Бабушка утянула его на скамейку за собой и глубоко вздохнула. — Когда мне было... Лет шестнадцать, может, семнадцать, — ну, я помладше тебя была — у меня была, мм... Подружка. Даня насильно вытащил себя из тишины собственной головы, сконцентрировался; Баба Василиса никогда не говорила просто так, и не сотрясала воздух зазря. Ее истории всегда почему-то были интереснее любых сказок — может, потому что рассказывала она о себе, а не о чем-то выдуманном и магическом. — Тогда война вот недавно кончилась, советское время было... Ее Алиса звали. Пионерка, рыженькая такая, с веснушками и носиком таким... Первая красавица у нас была. Было что-то в ее тоне не то. В хорошем смысле не то: теплое-теплое, такое же солнечное, как та Алиса, и совсем грустное. Очень-очень печальное. И что-то... До жути знакомое. Как будто бы... — Я ее солнышком звала. Ну, в шутку, конечно, чтобы она улыбалась, и... — замолчала на пару секунд. — Щечки у нее такие круглые были, румянистые, знаешь, как в мультиках тогда рисовали. И веснушки... Их я больше всего помню. И глаза зеленые, как тайга летом. Мы дружили с... Класса пятого, наверное, не помню уже. Но помню, что очень близко мы с ней... Ну, тогда не было другого понятия, как дружить. Мы дружили как-то... По-своему, что ли, не как другие девчонки. Мы не знали, как тогда можно было, а как нельзя, и что у “этого” было другое слово. ...Влюбленное. О. О... Бабушка ненадолго замолчала, видимо, предавшись воспоминаниям. Ее лицо необычайно смягчилось, морщинки разгладились — взгляд потемнел и стал совсем мечтательным, пустым. Здесь ее больше не было. Она была там, в Уфе семидесятых, еще беззаботная, но уже достаточно взрослая; с пушистыми темными волосами и карими глазами, — такой Даня ее представлял — со своей солнечной Алисой, обе влюбленные, обе счастливые. Обеим по семнадцать, еще пока не понимали всех ужасов взрослой жизни, но уже были одной ногой в ней; держались за руки, “дружили”... Нет. — Понимаешь, никто тогда о таком не говорил. И в целом об отношениях никто не говорил, неправильно это было, стыдно. Мы не знали, как должно быть, хотя смотрели на других девочек и… Ну, я переживала, а Алиса говорила, что мы просто близко дружим, и это было нормально, — она тихо вздохнула. Снова замолчала ненадолго. Конец истории был очевиден. — Что случилось? — негромко, сипловато спросил Даня. Голос, казалось, совсем пропал. Наверное, от страха нарушить тщательно выстроенную атмосферу доверия, ту идиллию, за которую он цеплялся, как за спасительный канат; он никогда не говорил об этом с кем-то… Из семьи. С другими — да, безусловно, как минимум читал, тема-то злободневная и актуальная, но в реальной жизни? Голосом? С кем-то из родственников? Никогда. От этого было дискомфортно. Страшно до ужаса, до тошноты, и внутри его всего мелко трясло. — Ее дядя нас увидел. Ну… Услышал больше, наверное, а когда пошел проверить, там мы. Мы его не слышали, даже одеться не успели. Целовались. Руки… — она неясно взмахнула ими, провела по телу сверху-вниз, и поджала губы. Даниил шумно сглотнул и прикрыл глаза. Да, он знал. Понимал как никто другой, как страшно это было — он и сам боялся такого же. Того, что застукают, расскажут всем, последствий; всего. Если сейчас у него от одной только мысли мурашки, что же было тогда? Если сейчас у него была возможность — деньги, знакомства, какая-никакая, но поддержка — сбежать, то как было тогда? Каково было им? Он знал — страшно. И что умереть проще знал, чем лишиться кого-то настолько близкого и любимого. — Ее увезли сразу утром, мы даже не попрощались. Меня отправили в коррекционный лагерь следующим летом. Чтобы… Вылечить, как тогда говорили. У Дани было столько вопросов… Как ты справилась? Ты ее искала? Почему ты ее не искала? Ты могла убежать. Могла же? Что сказали родители? А общество? Что было в лагере? Как ты это пережила? Что было потом? Но он молчал, не в силах сказать и слова. Взял ее под локоть, прижался настолько близко, как мог и, казалось, вообще не дышал. Наверное, слишком глубоко погрузился в чужие воспоминания — ситуация бабушки невольно перекладывалась на то, что подкидывали ему тревожные мысли по ночам: насильное расставание, тюрьма, повсеместное осуждение и ненависть; им было немного сложнее. Они с Даниэлем были известными, никто бы и не подумал забыть о них, если бы они решили сбежать и отрезать все контакты. — Как ты… — хрипло попробовал начать Даня. Откашлялся. — Я не смог бы, если бы Даниэль… Замолчал. Бабушка глубоко вдохнула, взяла его покрепче за руку, выдохнула. — Прошло больше шестидесяти лет, а я до сих пор ее помню, Дань. И часто думаю о ней, мол: “Что было бы, если бы мы уехали быстрее? Если бы сбежали вместе тогда?”. Но с этим… Учишься жить. Привыкаешь. Даниил совсем помрачнел, сгорбился. Сидел с зажмуренными глазами, дрожал то ли от холода, то ли от нахлынувших эмоций, а может от всего сразу; старался проглотить то, что так сильно и больно царапало горло. — Мамка твоя привыкнет, — как-то слишком раздраженно хмыкнула бабушка Василиса. — Отец… Ну, тоже. Ему проще будет, я думаю, он в этом плане попроще человек. А кто знает про вас? — Пара коллег с гонок, — шмыгнув носом, ответил Даниил. — В Формуле совсем не прогрессивно, да и в целом… В авто и мотогонках с этим плохо. Мы не будем делать каминг-аут общественности, я не вижу смысла. Просто… Я думаю о свадьбе… — Меня пригласишь, — строго перебила она; повернувшись, Даня встретился с веселой, но строгой улыбкой. — Не пригласишь, Данила, и я очень обижусь. Он удивленно захлопал глазами. Сначала нахмурился, обрабатывая информацию, а после тихо-тихо рассмеялся. Но расслабленно — это самое главное. Даня закивал головой, снова усмехнулся. — Не знаю, может… Через годик или два. Когда-нибудь. — Данилка, я не молодею. — Я знаю, баб. Я… В этом и… — Прекрати, Данила, ну я же шучу! Что ты, а? Шучу я. Не торопитесь с женитьбой особо, главное, чтобы в мире все хорошо было. И вы были в порядке. Даня грустно улыбнулся, качнул головой и отвел взгляд. — Только привози его почаще, хорошо? Он кивнул — конечно, привезет. И не раз.

***

Было жарко. Поерзал, шумно фыркнул, вытащил ногу из-под одеяла — замер. … Холодно. Даниэль раздраженно — настолько, насколько сонный мозг вообще позволил разозлиться — поморщился, зажмурился; на шее сзади чужое теплое, почти щекотное дыхание. Было слишком хорошо, чтобы открывать глаза, просыпаться, жить первый день нового года — в этом моменте хотелось остаться на ближайшую вечность. Остаться в ленивой утренней неге, в неспешности, в том, как комфортно было Риккардо здесь и сейчас; в тепле, пусть и уже раздражающем, но остаться. И дышать только им. Дышать Даней, их общим шампунем и его обычным запахом — Даниэль никогда его не опишет, но из тысячи похожих всегда различит. Слишком часто он вдыхал чужую сонливость и оставался в кровати на подольше, слишком часто хотел прильнуть к самому родному, что у него было, и остаться там. Он растягивал это тепло до последнего. Поглаживал чужие руки на своем животе, ласково и осторожно игрался с пальцами; пытался уснуть обратно, но мимо. Наконец, он открыл глаза. В комнате было темно, но не так, как ночью — чуть светлее. Даниэль перевел взгляд на окно и наткнулся на маленькую, едва заметную полоску рассвета — розово-рыжую, как вчера. Негромко вздохнул, а после прислушался. В доме было тихо, по крайней мере, на втором этаже; ни музыки, ни шагов, ни разговоров. До телефона пока не дотянуться, не разбудив Даню — это была проблема. Даниэль снова вздохнул, поерзал и прикрыл глаза. Попытался притупить отвратительное желание попить и похрустеть хотя бы пальцами; если Квят обнимал его, то всегда держал в одной позиции и максимально близко к себе, а потому движения во сне были ограничены. И после сна тоже. Все-таки, спустя несколько вошканий, ерзаний и негромких кряхтений от дискомфорта, Даниэль выпутался из чужих объятий в прохладу комнаты и дотянулся до воды. После — до телефона. Всего лишь шесть часов, пф, даже немного поздно для Риккардо — он физически не мог спать слишком много и долго, когда был в гостях. А вот дома, в общей с Даней квартирой, хоть по двенадцать часов, пока не разбудят — Даня будил, чтобы проверить, жив ли он и не опаздывает ли куда. Обычно, опаздывал. Но это всегда становилось мелочью, потому что утянуть его в кровать под ворчания, подомнуть под себя, обнять руками и ногами и пролежать так еще десять минут — блажь. Маленький ритуал. “И весь мир подождет”. Или как там говорилось?.. Натянув первую попавшуюся кофту, кажись, данину, Риккардо тихонько вышел из комнаты. В коридоре было еще холоднее, он съежился и потер руки друг о друга; широко зевнул. Наверняка выглядел отвратительно помятым и едва ли живым. Провел рукой по кудрям — спутались, распушились в бесформенную гриву так, что не расчешешь. Даниэль поморщился. Чужого присутствия помимо него он не ощущал до последнего. Только когда наконец разлепил глаза и внимательно осмотрелся, вспоминая, где была ванная, он наткнулся на чужой крайне заинтересованный взгляд. На него удивленно смотрела Настя — Кола в одной руке, телефон в другой, наушник в одном ухе. Буквально пойманная с поличным “за слежкой” — она не выглядела даже на каплю виноватой. Удивленной? Да. Так, будто хотела захихикать? Определенно; улыбку сдерживать она не умела. Дэн оглянулся на приоткрытую дверь в их спальню, взглянул на кофту — связанный одной из бабушек кардиган — и обреченно опустил голову. Вот, кого точно поймали с поличным. Буквально застали на месте преступления, пока кровь на руках все еще была теплой; справедливости ради, гиперболизированное сравнение не было и таким уж “гипер” — Даниэль и правда все еще чувствовал тепло Дани на ладонях. Он поднял взгляд на Настю — улыбку она больше не сдерживала. Дотянувшись, он осторожно прикрыл дверь в комнату. — Если кто-то узнает, — начал он на английском шепотом, — я скажу, что вы стащили три бутылки водки и две вина. И ему даже не нужно было угрожать, вообще-то, сделал он это чисто для юмора и антуража — Настя так или иначе бы никому не сказала; однако, что сделано, то сделано, и откровенное обиженное удивление, шок, смущение, стыд, снова обида. Даниэль равнодушно пожал плечами, а после, шагнув к ней ближе, протянул руку. Настя, поставив бутылку с газировкой на пол, с серьезным — больше обеспокоенным, на самом деле — выражением лица пожала ему руку. — Секрет за секрет. — Секрет за секрет, — повторила Настя, кивнула, подобрала бутылку с пола и медленно, иногда оглядываясь, ушла к себе в комнату. И только тогда, когда он дошел до ванной, он тихо рассмеялся. О, этот искренний испуг в глазах!.. Ни с чем несравнимое чувство — пугать детишек авторитетом; ведь правда, скажи он Дане, а Даня — их родителям, им бы поверили, а у них даже доказательств нет. Вот они, настоящие преимущества взрослой жизни! А вот про то, что она наверняка ходила подглядеть подарки под елкой, он не смолчит. Всем расскажет! Маленькая, совсем невинная и небольшая месть за… Хм. За то, что застала их, возможно? За то, что не спала так рано? Да. Звучит неплохо. Но это не значит, что он сам не ходил смотреть, сколько подарков ему оставил славянский Санта Клаус. …И все-таки, ему нравилась такая версия Нового Года.