Шастунские соски́ и Арсений

Тишина в лофте была не просто тишиной, а густым, тягучим, медовым забвением, которое лишь изредка пронзал хриплый шëпот саксофона. Джаз, словно потерявшийся во времени, а саксофон, как змей-искуситель, ползущий среди теней. В воздухе сплетались ароматы: дерзкий акцент дорогого коньяка, мягкая кожа дивана и едва уловимый, но такой знакомый Арсению шлейф — «Фьор ди Амальфи», где цитрусовая дерзость танцевала на коже в объятиях тепла. Шастун, словно морская звезда, раскинулся на груде бархатных подушек, одетый лишь в белую рубашку, будто украденную у великана, так как она было явно тому на три размера больше. Приятная ткань из мягчайшего хлопка, придавала ему сегодня некое подобие нежности. Полы еë кокетливо распахивались, открывая бесконечную перспективу: от узкой лодыжки, достойной кисти художника, до плавного изгиба бедра — обещание, написанное на коже. Он смотрел исподлобья, через край бокала, и в его глазах плескался не коньяк, а чертовски дерзкий коктейль из желания и вызова, куда более пьянящий. Арсений, словно зачарованный, застыл у панорамного окна, за которым простирался ночной Питер. Мерцающее море холодных огней. Но плевать он хотел на город! Всë его существо, каждая клетка тела, была прикована к одной точке в пространстве — к НЕМУ. К Антону, тело которого эта блядская, мягкая и предательски пористая рубашка, обтягивала каждый изгиб его груди. К двум острым, наглым бугоркам, проступающим сквозь ткань, — маленьким тиранам, захватившим его разум. — Арсений, — голос Антона, тихий, как шелест опавших листьев, тем не менее, пронзил тишину, словно стрела — точно попадая в цель. — Ты сегодня ужасно задумчив. — Шастун обернулся, лениво отпил из бокала, чувствуя, как огонь растекается по венам, разжигая там первобытный костëр. — Я думаю о вопиющей несправедливости, — пророкотал Арсений, и его низкий голос заполнил комнату, как плотный туман. — О какой же? — Антон приподнял бровь, и уголок его рта дëрнулся в едва заметной усмешке. — О том, что такая совершенная деталь, как твои соски́, скрыта от меня слоем этого… батиста! Это же преступление против эстетики! Война против прекрасного! — Шастун медленно, словно в замедленной съëмке, поставил бокал на столик, не отводя взгляда от Арсения. Затем, с грацией пантеры, провëл ладонью от ключицы вниз, к пуговицам. Но расстëгивать их не стал. Лишь коснулся ногтëм выпуклости под тканью, лениво очерчивая круги. Нажимая. Дразня. Вырисовывая силуэт, достойный самых смелых фантазий. Арсений застыл, как кролик перед удавом. Дыхание сбилось, становясь глубже, горячее. — Они сегодня очень… несговорчивые, — томно протянул Антон, продолжая игру. — Чувствительные. Как будто ждут не дождутся, когда ты избавишь их от этой… тени. — Он пересёк комнату за несколько шагов, двигаясь с грацией хищника. Музыка, воздух, время — всё спрессовалось в узкий туннель, ведущий к единственному человеку во вселенной. Он опустился на колени перед диваном, и его лицо оказалось на уровне антоновой талии. От него исходило тепло, запах сна и… пробуждения. — Покажи, — прохрипел Арсений, и в голосе слышался не приказ, а мольба, выкованная из стали желания. Антон улыбнулся, как чеширский кот, и взял его руку, положив ладонь себе на грудь, поверх ткани. И Арсений почувствовал подушечками пальцев всю упругость, нежность, а затем провëл по ней плавную линию. Шастун откинул голову назад, и из его губ вырвался приглушëнный стон, едва слышный выдох, ставший воплощëнным звуком похоти. Арсений, словно одержимый, принялся за эти чëртовы, белые пластиковые пуговицы. Каждое щелканье расстегивающегося замка звучало оглушительнее саксофона. Наконец, он развëл полы рубашки в стороны… и замер, задержав дыхание. Они были именно такими, как он помнил и воображал в самых грешных своих снах: нежно-розовые, почти коралловые, ареолы маленькие, аккуратные, словно нарисованные рукой гения. А сами соски — выпуклые, отчëтливые, будто выточенные из нежнейшего камня. Они напряглись от прохладного воздуха, стали ещë твëрже, явственнее. Совершенные. Непристойно вызывающие. — Арсений… — прошептал Антон, и в этом шепоте было всё: и нетерпение, и разрешение, и дерзкий вызов. Он склонился и обхватил губами тот сосок, что был ближе. Не целуя сначала, не лаская языком. Просто взял его в рот целиком, захватив ареолу, и с силой, от которой у Шастуна перехватило дыхание, провëл по нему горячим, влажным, шершавым языком. От этих махинаций тело парня выгнулось дугой, словно его ударило током. Руки впились в мягкие, тёмные короткостриженные волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее к себе. Арсений же продолжал терзать каждый сосок по очереди, играя с ними кончиком языка, зажимая между губами, слегка покусывая. Каждое прикосновение было точным, неистовым, лишëнным всякой нежности, которая здесь была бы неуместна. Это было заявление о правах. Жëсткое покорение. Вскоре он окончательно вернулся ко второму, оставив первый влажным, блестящим, болезненно-прекрасным от внимания. И повторил всё с ещë большей дерзостью. Его рука, словно змея, скользнула под рубашку, вверх по внутренней поверхности бедра, нащупывая уже кипящую влагу, готовность, которая была ответом на его яростную ласку. Шастун стонал, выгибаясь, двигая бëдрами, встречая на своем пути его горячие пальцы, теряя всякий ритм. Его соски, эти два маленьких, невероятно эрогенных эпицентра, передавали разряд прямо в низ живота, сжимая всё внутри горячими спазмами предвкушения. — Довольно… игр… — выдохнул сдавленно Попов, срывая с Антона рубашку. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Сейчас! Арсений согласно кивнул, подчиняясь, скидывая с себя одежду, не отрывая от любимого парня своего хищного взгляда. От его груди, которая высоко вздымалась в такт частому дыханию, от этих самых сосков, что теперь были влажны от его поцелуев и, он был готов поклясться, что они пылали самым настоящим огнëм страсти. Когда он вошëл в мягкое, податливое тело, это было не соединение, а захват. Глубокий, неделимый, заполняющий все пустоты толчок. Антон обвил его ногами, вцепился короткими ногтями в спину, и их рты слились в таком же жадном, безвоздушном поцелуе. Попов двигался в нём с неистовым, животным ритмом, и каждый толчок заставлял грудь Антона нервно вздыматься вверх, а напряжëнные, гиперчувствительные соски́ тереться о его мощную грудную клетку. Это трение, это постоянное, грубое раздражение и было последней каплей. Оно растягивало их удовольствие в тонкую, невероятно острую струну. Каждое движение Арсения отзывалось не только в глубине, но и на самых кончиках чужой мужской груди, двойной волной наслаждения, сходящейся в один ядерный взрыв. — Я… там… — успел прошептать Антон, и мир взорвался цветом и светом. Спазм, дикий и всесокрушающий, вырвался из самой сердцевины его существа, и в его вихре он чувствовал, как Арсений теряет контроль, находя свой финал с глухим рыком, уткнувшись лицом в его шею. Они лежали, сплетëнные в единое целое, покрытые испариной, под мерный треск закончившейся пластинки. Рука Арсения лежала на груди Антона, а большой палец медленно, почти лениво водил по влажному, перевозбуждëнному правому соску. Антон вздрагивал от каждого касания, но не отодвигался. Это было обещание. Дразнящая прелюдия к следующему раунду. Шастуновские соски, всё еще алые и чувствительные, были не просто деталью. Они были картой, компасом и самой желанной целью. А Арсений — единственным, кто знал, как по ней проложить верный путь. Прошëл час, а Арсений так и не отпускал из своей руки его мягкий, горячий сосок. Палец лениво скользил по набухшей, влажной от его слюны и пота коже, и с каждым кругом тихое эхо только что отгремевшего в нëм шторма превращалось в новое, ленивое напряжение. Антон вздохнул, но это был не стон, а скорее глубокий, дрожащий выдох, в котором смешались усталость и новое, неизбежное ожидание. — Ты… ненасытен, — прошептал парень, но его бедра, всё ещё обвивающие Арсения, слегка сжались, прижимая его к себе, всë ещë чувствую, пульсирующий внутри член. — Это они ненасытны, — поправил Арсений, его голос звучал хриплее от недавнего рыка. Он приподнялся на локте, и его взгляд упал на грудь. При свете единственной бра, оставленной гореть в дальнем углу, соскии́ казались тёмно-розовыми, почти рубиновыми на фоне белой кожи. От его ласк ареолы стали шире, а соски́ ещё более выпуклыми. Он склонился и коснулся губами того, что был ближе. Нежно. Совсем иначе. Кончиком языка провëл по самому чувствительному холмику, едва касаясь. Шастун вновь зажмурился. Это было другое. После бури — тонкая, почти болезненная острота. Каждое микро-прикосновение било током прямо в низ живота, заставляя Антона сжиматься внутри, напоминая о недавнем заполнении. Он почувствовал, как чужой член вновь откликнулся на данный зов. Тихо, но ощутимо. Внутри усталого тела снова стало немного мокро. — Арсений… — голос звучал как одновременно предупреждение и мольба. — Он внял мольбе. Снова взял сосок в рот, но теперь не сосал, а ласкал его шершавой поверхностью языка, закручивая вокруг, играя с остротой, доводя своего парня до грани. Его рука, тяжëлая и горячая, скользнула с бедра на внутреннюю поверхность, нашла то влажное, распухшее место, где они всё ещё были соединены. Коснулся пальцем именно там, где голодная плоть обхватывала его, в месте их слияния. Круговое, влажное, настойчивое движение. Двойная атака. Сосок и сфинктер. Две точки, соединённые раскалённой проволокой похоти. Шастун закричал. Тихим, сорванным криком. Его тело выгнулось, содрогнулось в серии мелких, частых спазмов, не таких всепоглощающих, как первый, но оттого, возможно, ещë более пронзительных. Он кончил снова, судорожно сжимая Арсения внутри себя, и это ощущение, эта пульсация вокруг него, заставило брюнета зарычать прямо у него на груди. Арсений выскользнул из Антона, и тот почувствовал мгновенную пустоту, прохладу, смешанную с влагой. Но времени на сожаление не было. Его руки, сильные и уверенные, перевернули Антона на живот. Шастун уткнулся лицом в подушки, вдыхая запах кожи, секса и той самой рубашки, которая ещë недавно прикрывала его тело. Попов же тем временем вовсю приподнял его тощие бёдра, поставив Антона в коленно-локтевую позу, и его взгляд жадно скользнул по бледной спине, узкой талии, плавному изгибу ягодиц. Но он не торопился. Его ладони легли на мягкие ягодицы, массируя, разогревая, а потом одна рука потянулась вперёд, под парня. Он нашëл его член и зажал его между пальцами. — А-а-ах! — Антон впился зубами в бархат подушки, когда волна острого, почти неприличного удовольствия прокатилась от соска к самой глубине его существа. Лишь тогда, почувствовав, как всё тело младшего дёрнулось и натянулось как тетива от этого простого жеста, Арсений сзади вошёл в Антона. Глубоко. Медленно. Наполняя до краёв. Он начал двигаться, и каждый толчок вперëд заставлял его грудь вновь колебаться, а член тереться о шершавую кожу ладони. Это был невыносимый, безумный круг обратной связи: движение в глубине → частое сердцебиение в груди → трение члена → взрыв сигнала в мозг → новое, более жадное сжатие внутри. Арсений наклонился над Шастуном, всем своим весом прижимая его к подушкам, и губы беспрепятственно нашли шею, желанное место под ухом… *** Он кусал, лизал, вытягивал кожу, словно пробуя его на вкус, словно метил свою собственность. А рука — эта проклятая, всесильная рука терзала головку, превращая еë в пульсирующий колокол возбуждения, звон которого разносился по всему телу Антона. Крики. Мольбы. Бессвязные обрывки слов, вырывающиеся из пересохшего горла. Всё слилось в единый поток чувств. Шастун был разбит, сломлен, покорён. И ему это нравилось. Боже, как же ему это нравилось! Он чувствовал себя марионеткой, дёргающейся в руках гениального кукловода, и каждая ниточка, каждый рывок приводил его в восторг. А Арсений, словно демон, захвативший его душу, не останавливался. Он двигался внутри него с такой силой, с таким напором, что казалось, ещё немного и они оба разлетятся на атомы, растворившись в океане неутолимой страсти. Он не просто трахал его, он выжигал его изнутри, оставляя клеймо на каждой клетке тела. Он делал его собой. И вдруг, словно по щелчку пальцев, всё оборвалось. Антон почувствовал, как вокруг него сгущается тьма, как тело пронзает нестерпимая, ослепительная вспышка до разноцветных пятен перед глазами. Он кончил. Опять. Снова. Бесконечно. И в этом финальном аккорде страсти он слышал лишь одно — хриплый, победный рык Арсения, который, изливаясь в него, завершал ритуал посвящения. Ритуал, в котором два тела слились воедино, образуя нечто большее, чем просто сумму двух частей. Да уж, похоже, эти соски́, а также его член были ещë теми «Ахиллесовыми пятами» Антона и секретными оружиями Арсения! Воздух, густой от феромонов и предвкушения новой волны удовольствия, трещал словно наэлектризованный. Антон, обессилено раскинувшись на смятых простынях, пытался отдышаться, но каждое движение груди отзывалось блаженной болью, напоминаная о минутах безумия. Арсений же, возвышаясь над ним, словно триумфатор, смотрел с хищным удовлетворением в глазах. — Ну что, любитель сочных сосков и гладковыбритых членов, — промурлыкал Антон, обращаясь к Арсению, — впечатления свежи? Готов повторить? — И в этих словах звучало не только предложение, но и обещание. Обещание новых ощущений, новых вершин наслаждения. Арсений, вместо ответа, лишь хрипло простонал, выгибаясь навстречу. Ему было плевать на правила, на приличия, на все на свете. Сейчас существовал лишь Антон, его руки, его губы, его взгляд прожигающий насквозь. Арсений не заставил себя долго ждать. Словно искусный скульптор, он принялся вновь вылепливать из Антона совершенство, касаясь его тела так, словно играл на самом чувствительном музыкальном инструменте. Он знал каждую его точку, каждый изгиб, каждую трещинку. И он намеревался использовать эти знания по полной программе, доведя Антона до грани, только для того, чтобы в будущем переступить её. И вот, новое цунами страсти накрыло их с головой. Антон кричал, смеялся, шептал бессвязные слова, умирая и воскресая под взглядом Арсения. Он был больше не человек, а лишь оголëнный нерв, реагирующий на каждое прикосновение, на каждое движение. И в этом хаосе чувств он чувствовал себя… счастливым. Безумно, ненормально, но чертовски счастливым. *** Антон уткнулся лицом в его плечо, вдыхая его запах — запах дома, запах безопасности, запах любви. И в этот момент он знал наверняка: их любовь — это нечто большее, чем просто мимолетное увлечение, это связь, которая останется с ними навсегда. Арсений нежно погладил его по волосам, целуя в макушку. — Я люблю тебя, Антон, — прошептал он, и в его голосе звучала такая искренность, что Антон не мог сдержать слëз. Он поднял на него заплаканные глаза и просто ответил: — Я тоже тебя люблю, Арс. И в этом признании было всë: и прошлое, и настоящее, и будущее.