🎄
31 декабря 2025 г., 07:16
Примечания:
в работе подробно (?) затрагивается тема грудного вскармливания! малышу от силы три месяца, поэтому для Хёнджина это обычный естественный процесс. молока, приливающего к соскам, тут конечно не будет :D, но если эта темка вас смущает - скипайте или терпите. чмок
Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в шторах, рисуя золотые полосы на стене над кроватью. Хёнджин проснулся не от будильника, а от тихого повизгивания – звука, который он узнавал даже в глубоком сне. Он улыбнулся, ещё не открывая глаз, и потянулся к краю кровати, где стояла колыбелька, соединенная с постелью.
— Уже проснулся, мой маленький? – прошептал он хриплым от сна голосом.
Маленький Чонхван, завернутый в мягкое одеяло с заячьими ушками, шевелил губками, делая сосательные движения. Его щечки, розовые от сна, казались невероятно мягкими и похожими на пушистые сочные персики. Хёнджин осторожно взял сына на руки, прижал к груди и вдохнул его запах – молока, детской кожи и чего-то неуловимо родного, что заставляло его сердце сжиматься от переполняющей любви.Чонхван – прелестный, тихий и не привередливый малыш, напоминающий небольшую куколку. Пухленький, крошечный малютка, так похожий на папу, с очаровательными маленьким ладошками, мягкими пяточками и носиком-пуговкой. Как не быть без ума от такого идеального ребёнка?
— Голодный, да? Сейчас, солнышко, сейчас, – тихо пролепетал омега, расстегивая пуговицы на пижаме.
Первые минуты кормления были для Хёнджина особенными. Он смотрел, как маленькие ручки упираются в его грудь, как закрываются в блаженстве детские глазки, как ровное дыхание сына сливается с его собственным. В эти мгновения весь мир сужался до них двоих. Не было бросившего их альфы, не было трудной учебы, не было назойливого будильника и храпа Джихуна за стенкой.
— Знаешь, Чонхвани-я, – бормотал он, проводя пальцем по бархатной щёчке, – пока у меня есть ты, мне никто не нужен. Ты – моё самое большое чудо, и я тебя никому не отдам.
Он вспомнил тот день, когда узнал о беременности – страх, растерянность, а затем радостное изумление, когда на первом УЗИ увидел крошечное бьющееся сердце. Альфа, Джэюн, уже тогда начал отдаляться, а когда Чонхван родился – исчез совсем. Горечь предательства давно растворилась в повседневных заботах. Каждая бессонная ночь, каждый плач, каждая улыбка сына – он ни за что не променял бы это чувство глубокой, животрепещущей связи ни на что в мире.
С нежной осторожностью он отсоединил сонного Чонхвана, прикрыв грудь халатом. Малыш сморщился, но не закапризничал. Быстрыми выверенными месяцами практики движениями он сменил подгузник, сделал лёгкий массаж, переодел в свежий комбинезончик с зайками. Всё это Хёнджин делал под тихое бормотание о том, какой же малыш у него умница и красавчик.
— Папе надо на пары, солнышко, – прошептал он, передавая ещё тёплого от сна малыша на руки бодрой няне, которая приходила на несколько часов. – Будь умничкой.
Через пятнадцать минут парень быстро принял душ, натянул свободный свитер, способный скрыть возможные протекания, и приготовил бутылочки с молоком на день для няни, которая помогала ему в самые загруженные учебные дни. Проверив рюкзак – конспекты по молекулярной биологии, учебники, блокноты, пачка влажных салфеток и запасная майка на всякий случай – он оставил спящего сына мисс Бэ с тысячей напутствий и выбежал из дома.
***
Дорога до университета пролетела в смешанных чувствах: лёгкая грусть от разлуки, привычная усталость и щемящая гордость. Он справляется. Осталось всего несколько месяцев до защиты диплома, и он сможет дать Чонхвану стабильность. Любимый предмет – « Биомеханика сложных систем » – был его отдушиной. Преподавал его профессор Ким, миловидный старичок с густой седой бородой до локтя, в которой можно спрятать всего Чонхвана, и глазами, которые искрились за толстыми стёклами очков, снисходительно смотрел на вечно спешащего и слегка замученного Хёнджина, иногда позволял сдать работу на день позже. Для него, разрывающегося между лекциями, лабораторными и кормлениями, это было благодатью свыше. Войдя в аудиторию, Хёнджин сразу почувствовал странное напряжение. Студенты перешёптывались, поглядывали на кафедру. Профессора Кима там не было. Внезапно дверь распахнулась, и в аудиторию вошёл мужчина. Молодой, невероятно стройный, но с такой осанкой, что казалось, он занимал всё пространство. Идеально сидящий костюм, холодные, острые черты лица, лишённые и тени улыбки. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по рядам, и в аудитории воцарилась гробовая тишина. В воздухе повис густой аромат одеколона – морозная свежесть пихты и непроглядная глубина океана, от которого перехватило дыхание. — Доброе утро, – голос был низким, чётким и не допускающим возражений. – Меня зовут Ли Минхо. Профессор Ким ушёл на заслуженный отдых. До конца семестра курс « Биомеханика сложных систем », пока вам не найдут преподавателя, буду вести я. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Профессор Ким уволился? Почему? — Вся сентиментальность остаётся в прошлом, – продолжил Минхо, взглядом буровил каждого. – У меня вы будете учиться дисциплине. Или будете отчислены. Всё просто. Наука не ждёт, и я – тоже. Он начал лекцию. Материал был изложен безупречно, ясно и чётко, но Хёнджин ловил каждое слово с нарастающей паникой. Новый дедлайн по дипломной работе – уже через две недели, объём работы – втрое больше, правила оформления – жёстче. Повезло ещё, что курсовую он сдал досрочно. Сердце омеги рухнуло. Его график и без того был расписан по минутам: ночные кормления, недосып, редкие часы на учёбу. Профессор Ким с его добрыми глазами был единственной соломинкой, за которую он держался. Теперь её грубо выдернули, оставив на ладонях маленькие кровоточащие ранки, не позволив даже перебинтоваться. Лекция закончилась. Студенты молча и подавленно стали собирать вещи, тихонько перешептываясь. Хёнджин, чувствуя тяжесть в груди, потянулся за рюкзаком. — Хван Хёнджин, – раздалось прямо над ним. Хёнджин вздрогнул и поднял голову. Ли Минхо стоял перед его столом, смотря свысока. Так близко его запах был ещё более интенсивным, почти подавляющим. — Я просмотрел списки, только у вас не сдана работа за прошлый модуль у профессора Кима. Все свои долги, – он произнёс это так, будто речь шла о тяжком преступлении, – вы принесёте завтра. К девяти утра в печатном виде. Ни минуты позже. — Но… профессор Ким разрешил… – начал было Хёнджин, но голос дрогнул от усталости и стресса. — Профессора Кима больше нет, – холодно оборвали его. Тёмные глаза оттенка пыльного рубина пронзили омегу насквозь. – В моём мире есть только « сдано » и « не сдано ». Приходите завтра или вылетаете с курса. Вам всё ясно? Хёнджин лишь кивнул, сжав губы. В горле встал ком. Он чувствовал, как предательски глаза начинают слезиться, наполняясь прозрачными солёными бусинками. Ему нужно бежать к Чонхвану. — Вам всё ясно? – повторил Минхо, не повышая тона, но от этого стало только страшнее. — Да, профессор Ли, – тихо выдохнул он. – Завтра к девяти. Минхо кивнул, без тени эмоций, и развернулся, его каблуки отстучали по полу властно и отчуждённо. А Хёнджин сидел, сжимая в руках учебник, и думал о том, что ему предстоит долгая бессонная ночь. И где-то там, на краю сознания, шевелилась мысль, что этот новый преподаватель, этот альфа с ледяными глазами, только что безжалостно ворвался в его и без того хрупко выстроенную жизнь. Ворвался и разворошил всё, что он так долго выстраивал.***
Хёнджин проспал. Упал под утро в глубокий, мёртвый сон, когда он наконец отправил готовое эссе на печать и рухнул на подушку. Разбудил его не будильник, который почему-то был выключен, а настойчивое, обиженное хныканье, быстро переходящее в требовательный плач. Чонхван. — Солнышко, прости, прости папу, – забормотал Хёнджин, вскакивая с кровати с головокружением. Взгляд на часы выжег в мозгу цифры: восемь и двадцать семь. Лекция ровно в девять, а ему ещё надо доехать. Паника, острая и тошнотворная, ударила в виски. Он схватил малыша, почти не глядя сменил подгузник, натянул на него первый попавшийся чистый комбинезон, а сам запрыгнул в джинсы и свитер, сунул в рот тост, одной рукой собирая в сумку бутылочки, памперсы и распечатанное, идеально оформленное эссе. — Джихун! – крикнул он, выбегая в гостиную, где его сосед и друг спокойно доедал хлопья. – Держи Чонхвана! На три часа, максимум! Джихун, широко раскрыв глаза, отодвинул тарелку, закашлявшись. — Что? Хёнджин, нет, подожди, я не… — Нет времени! Я его покормил, всё в порядке, просто поноси на руках, если будет плакать или покачай! Игрушки в коробке! — Эй, что я должен с ним делать? Я ничего не знаю о детях! – Джихун в ужасе посмотрел на протянутый ему кряхтящий свёрток. Хёнджин редко кому доверял сына, всё грызся внутри него червячок тревоги, не давая сосредоточиться. С Джихуном они познакомились в подростковом возрасте, встретились на концерте любимой группы в Сеуле, а потом начали переписываться – омега жил в Пусане. Они учатся на разных курсах, пусть и смежных направлениях, и редко в университете видятся: Джихун учится заочно, потому что работает на двух работах сразу. Сегодня его первый за несколько дней выходной. — Научишься! – уже из прихожей парировал Хёнджин, втискивая ноги в сапоги. – Я должен сдать эту работу, или меня выгонят! Ты мой лучший друг, ты справишься! Захлопнувшаяся дверь заглушила возмущённые возгласы Джихуна. Хёнджин мчался к университету, чувствуя, как грудь наливается тяжестью и болью. Он опоздал на автобус, поймал такси, судорожно проверяя папку с работой. В аудиторию ворвался без пяти девять, запыхавшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Профессор Ли, безупречный и холодный, стоял у кафедры, отмечая что-то в планшете. Его взгляд скользнул по Хёнджину с лёгкой, но убийственной долей презрения к опоздавшему. — Профессор, моя работа, – Хёнджин выдохнул, протягивая папку. Минхо молча взял её, даже не кивнув. Казалось, сам воздух вокруг него полон безэмоционального мороза и безразличного холодка. Хёнджин плюхнулся на ближайшее место, пытаясь унять дрожь в руках и ноющую тяжесть в груди. Ему срочно нужно было в туалет, но занятие уже начиналось. Лекция была пыткой. Каждое слово Минхо било по вискам, каждое движение отдавалось тянущей болью в переполненной груди. Хёнджин ловил себя на том, что смотрит в окно, думая о Чонхване. Хорошо ли ему? Не плачет ли? Джихун, конечно, растерялся, но он же не монстр, должен справиться. Наконец, звонок. Хёнджин чуть не вылетел из аудитории первым, разрываясь между необходимостью бежать в уборную и желанием немедленно позвонить Джихуну. Он выбрал второе, прислонившись к холодной стене в коридоре. Телефон завибрировал в руке как раз в момент, когда он его достал.Хёнджин, прости, это ЧП. Только что позвонила мама, у отца что-то с сердцем, они в больнице. Я сажусь на ближайший поезд. Прости-прости-прости, малыш в своей люльке, он сытый и сухой. Я оставил его на подоконнике, чтобы солнышко грело. Ключ под ковриком. Я так, так виноват 😭.
Мир сузился до размеров экрана телефона. Хёнджин перечитал сообщение трижды, пока холодный ужас не сковал всё тело. На подоконнике. Чонхван. Один. В пустой квартире! Паника, по сравнению с которой утренняя суета показалась лёгким волнением, сдавила горло. Он уже бежал к выходу, строя в голове маршрут: такси, дом, схватить сына… И тут его взгляд упал на расписание в телефоне. Следующая пара через 20 минут. У Ли Минхо. Отсутствие без уважительной причины – автоматический недопуск к зачёту. А уважительной причины в глазах этого альфы не существовало. Сердце омеги бешено колотилось, в ушах звенело. Вариантов не было. Совсем. Он выскочил из университета, поймал такси, бормоча несвязные мольбы ехать быстрее. Дорога домой заняла вечность. Ворвавшись в квартиру, он услышал тихий, сонный лепет. Чонхван лежал в своей люльке, действительно сдвинутой к подоконнику, и разглядывал свои кулачки. Увидев папу, он широко улыбнулся пухлыми губками, дрыгая ножками. Слёзы облегчения подступили к глазам, но времени на них не было. Хёнджин схватил сумку, впопыхах докинул туда всего, что попало под руку: подгузники, пакет с пелёнками, игрушку-погремушку, бутылочку со сцеженным молоком из холодильника. Затем, дрожащими руками, закутал Чонхвана в тёплое пушистое одеяло и прижал к себе. — Прости, малыш, прости, – шептал он, снова выбегая из дома. – Папе очень нужно быть на этой паре. Ты будешь самым тихим на свете, да? Ты у меня умничка. Он мчался обратно в университет, прижимая к груди самое дорогое, что у него было. Грудь снова ныла, напоминая о близости кормления. Запах молока, обычно такой успокаивающий для Чонхвана, теперь казался Хёнджину опасным маяком, выдающим его. Он влетел в здание за минуту до начала пары, студенты уже расходились по кабинетам, коридоры погружались в едкую чуждую тишину, нарушаемую редким смешком однокурсников, у которых было окно. Хёнджин, прикрывая сына рукавом своей куртки, сделал глубокий вдох и толкнул дверь в аудиторию. Парты были почти заполнены. Шёпот стих, когда все увидели его, румяного в щеках и бледного в лице, а затем небольшой свёрток у него на руках, у которого торчало махровое ушко детской шапочки. Одногруппница, сидящая рядом, поспешила открыть бутылку воды и попросила передать на место, где омега обычно сидел. Кажется, что он вот-вот рухнет. Ли Минхо, поправлявший указку у кафедры, медленно поднял голову. Его острый, как бритва, взгляд упал на Хёнджина, затем на неприметную, но явную выпуклость под его свитером, на детскую шапочку. Его брови, всегда идеальные, дрогнули, поднявшись на миллиметр. В воздухе повисло напряжённое молчание. Хёнджин стоял у порога, белый как полотно, готовый к любому приговору, а в его объятиях, тёплый и беззащитный, тихо посапывал его сын – причина, по которой он был готов выдержать всё. Даже ярость строгого преподавателя. — Господин Хван, – голос Минхо прозвучал, как удар хлыста по замерзшему воздуху. – Вы что, притащили ребенка на лекцию? Хёнджин почувствовал, как вся кровь отливает от лица. Он попытался что-то сказать, но язык казался ватным. — Профессор, это… это чрезвычайная ситуация. Сиделка уехала, а заменить некем, друг взять его не смог. Я не мог пропустить… – он запинался, чувствуя, как оправдания звучат жалко даже в его собственных ушах. Альфа молчал, изучая его. Взгляд был тяжёлым, непроницаемым, в аудитории никто не смел шелохнуться. Казалось, секунды тянулись вечность. — Ваша работа утром была сдана вовремя и, на первый взгляд, выполнена достойно, – наконец произнёс мужчина, разорвав неловкую колючую тишину. – Это единственная причина, по которой я не вышвырну вас отсюда немедленно. Хёнджин едва кивнул, прижимая к себе Чонхвана, который начал тихо возиться. — Ребёнок останется здесь при одном условии, – продолжил профессор, его слова незыблемо повисли в воздухе. – Абсолютная тишине. Один звук, один писк, нарушающий ход лекции, и вы оба покинете аудиторию. После этого встретимся в кабинете декана. Вам ясно? — Да, профессор. Совершенно ясно. Спасибо, – выдохнул Хёнджин, сердце колотилось где-то в горле. — И одежду, одежду снимите! Никаких курток в аудитории, возвращайтесь в раздевалку. Он пробрался на своё место у окна, стараясь быть как можно незаметнее. Устроил Чонхвана в люльке у своих ног, спрятанных под партой, сунул ему чистый палец, который малыш тут же обхватил и потянул в рот. Первые полчаса прошли относительно спокойно. Хёнджин ловил каждое слово, делая заметки, одновременно одной ногой слегка покачивая люльку. Он чувствовал напряжение каждой мышцей, был настороже, как струна. Ближе к концу пары, когда тема стала особенно сложной и важной (все данные понадобятся на практической работе), а в аудитории стояла сосредоточенная тишина, раздалось тихое, но отчётливое хныканье. Сначала недовольное, затем более настойчивое. Чонхван просыпался, и ему явно было некомфортно – мокро, голодно или просто скучно. Парень похолодел. Он судорожно наклонился под парту, пытаясь шикнуть, укачать люльку сильнее. « Только не сейчас, солнышко, пожалуйста, только не сейчас », – умолял он мысленно. Несмотря на всё, хныканье переросло в жалобный плач. Все в аудитории замерли. Десятки глаз смотрели то на Хёнджина, скрючившегося под партой, то на профессора Ли, который как раз проходил мимо этого ряда, объясняя что-то на проекторе. Минхо остановился, медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо было совершено не читаемым. Хёнджин приготовился к худшему, к публичному изгнанию, к гневному высказыванию, какой он немощный, что ему здесь не место и он должен сидеть с ребенком дома, или чему похуже. Однако произошло нечто иное. Профессор Ли, не говоря ни слова, сделал два шага, наклонился и, уверенным, почти профессиональным движением, взял плачущего Чонхвана из люльки. Он сделал это так легко, как будто всю жизнь держал детей на своих мощных руках. Аудитория ахнула, Хёнджин замер с открытым ртом, не в силах пошевелиться. Минхо не удосужился окинуть группу взглядом, он приподнял малыша, устроил его у себя на плече, одной сильной, но на удивление нежной рукой придерживая спинку и головку. Другая рука легла на маленькую попку, совершая привычные, укачивающие движения. И, не прерываясь ни на секунду, он продолжил лекцию. — …как мы видим, эластичность ткани в данном случае прямо пропорциональна… – его голос, низкий и ровный, звучал как прежде, но в нём появилась какая-то новая, странная вибрация. Чонхван, удивлённый новым положением, твёрдым плечом и ритмичным движением, смолк за секунду, а затем уткнулся носиком в шею альфы, издав тихий, довольный звук. Минхо прошелся по аудитории, продолжая объяснять сложные биомеханические процессы, даже пару раз слегка похлопал Чонхвана по спине, когда тот слегка вздохнул. К его уже привычному флеру парфюма прибавилось что-то новое, доселе незнакомый изысканный, тягучий, обволакивающий аромат шафрана – феромон, лёгким шлейфом витающий там, где он иногда проходил. Альфы поступают так, желая успокоить. Его лицо по прежнему не выражало явных эмоций, но в нём, казалось, растаяла какая-то грань, смягчились острые углы. Хёнджин сидел, не дыша, наблюдая за этой сюрреалистической картиной. В его груди бушевал ураган из невероятного облегчения, дикого удивления и какой-то щемящей, непонятной нежности. Он видел, как крупная, ухоженная рука профессора лежит на крошечной спинке его сына, как Чонхван совершенно расслабился и почти заснул, пальчиками-зёрнышками иногда подергивая чёрные локоны. Лекция подошла к концу. Минхо закончил мысль, поставил последнюю точку на доске и, наконец, повернулся к Хёнджину. Он подошел к его парте и, всё тем же уверенным движением, переложил сонного, умиротворённого Чонхвана обратно в объятия ошеломлённого отца. — Ваш ребёнок, кажется, предпочитает вертикальное положение при засыпании. И ему, вероятно, требуется смена подгузника. На следующую лекцию, господин Хван, приходите подготовленным. И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из аудитории, оставив за собой шквал приглушённых перешёптываний и Хёнджина, который смотрел то на сонное личико сына, то на удаляющуюся спину, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло.***
Вечерние пары закончились. Хёнджин, с тяжелой головой, собирал вещи, когда к нему подошел ассистент. — Господин Хван, профессор Ли просит вас зайти в его кабинет. Это касательно дипломной работы. Сердце ёкнуло. Последнее, чего ему хотелось после этого безумного дня, – это встречаться с Минхо один на один. Но деваться было некуда. Кабинет был таким же безупречным, как и его обладатель: ничего лишнего, стопки бумаг и книг, выстроенные по линейке, запах старой бумаги, чернил и той самой морозной пихты. Профессор сидел за массивным столом и, не глядя, указал Хёнджину на стул. — Ваша дипломная работа, – начал он без предисловий, открыв файл. – Концептуально интересна, но методическая часть слабая. Расчёты в третьей главе вызывают вопросы, литература подобрана плохо. Он выложил ряд замечаний, точных, безжалостных и абсолютно справедливых. Хёнджин слушал, кивая, с растущим чувством безнадёжности. Исправить всё это требовало времени, а времени у него не было. — Благодарю, профессор, я учту, – тихо сказал он, когда Минхо закончил. Тот откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Объективно, господин Хван, ваша текущая ситуация несовместима с полноценной учебой на этом факультете, – произнёс мужчина. – Сегодняшний инцидент с ребёнком лишь верхушка айсберга. Вы выглядите измотанным, работы сдаются в последний момент, пусть и удовлетворительного качества. Мой вопрос: почему в таком состоянии вы всё ещё здесь? Почему не взяли академический отпуск? Или не перевелись на заочное? Хёнджин сжал руки на коленях. Он поднял взгляд, встретившись с ледяными глазами Минхо. — Потому что до выпуска осталась одна сессия и защита диплома, профессор, – сказал он твёрдо, хотя внутри всё зашлось дрожью. – Весной я получаю диплом. Если я возьму академ сейчас, я потеряю полгода, а потом ещё полгода на раскачку. У меня… у меня нет столько времени. Мне нужно обеспечивать сына. Чем раньше я начну работать по специальности, тем стабильнее будет наша жизнь. Минхо молчал, не отводя взгляда. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Альфа, казалось, взвешивал каждое слово, оценивал не только студента, но и человека перед ним. — Вы, господин Хван, полны отваги, – наконец произнёс он, и в его тоне было сложно уловить, одобрение это или сарказм. – И безрассудства. — Я исправлю всё, что вы указали, – возразил Хёнджин. – Я найду время. Минхо слегка наклонил голову. Его взгляд скользнул по лицу омеги, по его сжатым рукам, остановился на свитере, который слегка топорщился на груди и животе. Хёнджин рефлекторно прикрыл себя папкой. — Ваша решимость… заслуживает уважения, – сказал профессор неожиданно, и его голос чуть смягчился, потерял лезвие остроты. – Но наука не терпит спешки. И отцовство – тоже, а вы пытаетесь успеть везде, усидеть на двух стульях разом. Хёнджин молчал. Что он мог ответить? Мужчина вздохнул, почти неслышно, и закрыл папку с дипломной работой в знак того, что разговор окончен. Омега, всё ещё находясь под воздействием этой странной, напряжённой беседы, поднялся. — Благодарю за замечания, профессор Ли. Я приступлю к исправлениям. Он уже повернулся к двери, когда голос Минхо остановил его. Тон был снова нейтральным, будничным, но слова заставили Хёнджина замереть на месте. — Господин Хван. Хёнджин обернулся. Минхо не смотрел на него. Он собирал бумаги на столе, его профиль был строгим и отстранённым. — Если у вас будет желание… и необходимость, – он сделал небольшую паузу, словно подбирая выражения, – приносите Чонхвана ещё. Парень широко раскрыл глаза. Он не был уверен, что правильно расслышал. — Профессор? Минхо наконец поднял на него взгляд. В тех тёмных, нечитаемых глазах мелькнуло что-то мимолётное и тёплое. — Ребёнок в аудитории – вопиющее нарушение правил, но Чонхван – относительно спокойный. Я предпочитаю видеть студента на паре, даже в таких обстоятельствах, чем не видеть вовсе из-за его безответственности или моей непреклонности. Это исключение, господин Хван. Не более того. — Я… я понимаю. Спасибо, профессор. Огромное спасибо, – прошептал Хёнджин, сбивчиво кивая. – Не благодарите. И исправьте третью главу, – отрезал Минхо, снова уткнувшись в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Хёнджин вышел из кабинета, прислонился к холодной стене в пустом коридоре и выдохнул. В голове гудело от противоречивых эмоций: унижение, горькая горечь, и странное, тёплое пятно где-то глубоко внутри от последних слов Минхо. « Приносите Чонхвана ещё ». Он посмотрел на экран телефна – пора домой. На следующий день Хёнджин проснулся со сносным, хотя и тревожным настроением. Спать почти не пришлось – он допоздна правил третью главу диплома по замечаниям, вставая к каждому писку Чонхвана. Утром, собрав сумку, он с нерешительностью положил в неё не только тетради и ноутбук, но и дополнительную порцию подгузников, погремушку и бутылочку. Сердце колотилось от противоречивых чувств: благодарности, стыда и смутной надежды. После первой пары, сжимая в руках тяжёлую сумку-переноску с мирно сопящим внутри Чонхваном, Хёнджин направился к кабинету. Постучал. — Войдите, – раздался из-за двери привычный холодный голос. Хёнджин открыл дверь. Минхо сидел за столом, погружённый в чтение какой-то научной статьи. На нём были очки в тонкой металлической оправе, которые делали его взгляд ещё более пронзительным. Альфа поднял глаза. — Профессор Ли, доброе утро, – начал Хёнджин, слегка запинаясь. – Вы говорили, что… в случае необходимости… Минхо отложил статью, снял очки и кивком указал на небольшой диван у стены, обычно заваленный папками. Сегодня он был пуст. — Положите его туда. У вас пара через десять минут, не опаздывайте. Не было ни упрёков, ни вопросов. Хёнджин, чувствуя облегчение, смешанное с неловкостью, осторожно извлёк из переноски сонного Чонхвана, завернутого в мягкий плед, и уложил на диван. Малыш кряхнул, пошевелился, но не проснулся. — Он уже покормлен, должен проспать час, а потом… – начал было он. — Я разберусь, – спокойно прервал его Минхо, уже снова надевая очки и возвращаясь к статье. – Закройте дверь. Хёнджин вышел, оставив самое дорогое в кабинете самого пугающего человека на факультете. Вся пара прошла в нервном напряжении. Он ловил себя на том, что думает не о кинематике, а о том, как там его сын. Проснулся ли? Плачет ли? Не раздражает ли он профессора? В это время в кабинете профессора Ли царил привычный порядок. Теперь, в углу его огромного стола, на расстеленном мягком пледе (откуда он его взял?!) лежал Чонхван, неспешно размахивая погремушкой, которую Минхо как будто из воздуха извлёк из ящика стола. Сам профессор сел за работу. На одном краю стола лежали непроверенные курсовые, на другом – открытый ноутбук с черновиком научной статьи, а между ними, в зоне прямой видимости, бодрствовал малыш. Здесь, наедине, маска абсолютной строгости с лица Минхо слегка сдвинулась, стала тоньше, проявив другие черты. Когда он заполнял скучный отчёт, его взгляд постоянно возвращался к ребёнку. Он не улыбался – Ли Минхо, казалось, разучился это делать на людях. Но уголки его глаз слегка смягчались, обнажая ранние морщины от постоянной хмурости. — Статистически незначимый шум в данных, – бормотал он, внося правки в таблицу, и его рука потянулась, чтобы поправить сбившуюся на лбу Чонхвана шапочку. Движение было быстрым, точным, нежным, он даже ненадолго задержался, пальцами проводя по забавным ушкам. Интересно, Хёнджин сам её связал, или купил где-то, подумав, что малютка будет в ней как никогда очарователен? Чонхван начал хныкать, поворачивая голову в поисках знакомого запаха. Минхо отложил ручку, встал, взял приготовленную Хёнджином бутылочку со сцеженным молоком, проверил температуру, капнув на запястье, и, устроившись в кресле, начал кормить малыша. Всё это время он левой рукой листал распечатанную статью, делая пометки на полях красной ручкой. — Тише, – сказал он спокойно, без какого-либо раздражения, когда Чонхван причмокнул слишком громко. – Аджосси работает. После кормления он, не торопясь, профессионально сменил подгузник, использовав пеленальный коврик, разложенный тут же на свободном стуле. Его движения были спокойными, лишёнными суеты. Закончив, он на несколько секунд задержал взгляд на улыбающейся, довольной крохе. — Счастлив, ага? – подметил мужчина, в его взгляде, устремлённом на детское личико, мелькнула та самая трепетность, которую он никогда не позволил бы себе на людях. Он протянул палец и Чонхван ухватился за него обеими ручками. Потом Минхо устроил малыша у себя на коленях, полулежа в кресле, и продолжил работу на ноутбуке, одной рукой придерживая тёплый, сонный комочек, а другой – печатая. Ритмичное постукивание по клавиатуре и ровное дыхание засыпающего ребенка слились в странный, умиротворяющий симфонический фон. Когда через час раздался осторожный стук и в кабинет заглянул измученный, но оживлённый Хёнджин, он застыл на пороге. Картина, которую он увидел, навсегда врезалась ему в память: профессор Ли, самый принципиальный преподаватель университета, сидел в своём кресле, на его широкой груди, под аккуратно расстёгнутым пиджаком, сладко посапывал Чонхван, горячим кулачком разминая пуговку воротника и касаясь участка оголённой кожи. Левая рука, большая и сильная, надежно обнимала спинку малыша, правой он медленно, стараясь не шелохнуться, вносил последние правки в документ на экране ноутбука. Он поднял глаза на вошедшего омегу, в них не было никакого смущения, он просто легко кивнул в сторону сопящего комочка. — Он поел, игрушки и бутылочка в пакете, – тихо, чтобы не разбудить, произнёс Минхо. И добавил, уже своим обычным, деловым тоном, но как-то по-домашнему глухо: – На следующей неделе жду исправленную третью главу. И… график ваших пар на среду. На всякий случай. Хёнджин, безмолвно кивнув, забрал сонного сына. Его пальцы ненароком коснулись руки Минхо, которая только что так уверенно держала его ребёнка. Кожа профессора была тёплой. Он вышел из кабинета, понимая, что под холодной, непроницаемой скорлупой самого строгого преподавателя скрывается что-то совершенно иное. Что-то, что умеет нежно держать детскую бутылочку и поправлять шапочку, даже не отрываясь от научных расчётов. И эта двойственность пугала и притягивала его одновременно, оставляя в дуще смятение, в котором страх смешивался с зарождающимся, невероятным доверием.***
Прошло несколько напряжённых дней. Хёнджин, живя в режиме бесконечного марафона – ребёнок, учёба, сон урывками – благополучно сдал одну за другой сессионные работы. Оставался последний рубеж – зачёт у профессора Ли Минхо. Волнение съедало его изнутри. Материал он знал, но страх перед самим преподавателем, перед его бескомпромиссностью, парализовал. Ситуацию усугубляло то, что Джихун всё ещё был в Пусане, а няня в день экзамена внезапно заболела. Волнение накладывалось друг на друга, он безудержно звонил то мистеру Паку, едва оправившемуся от инфаркта, то мисс Бэ, надиктовывая ей лекарства. Чонхвана пришлось оставить у соседки-пенсионерки всего на три часа – ровно на время экзамена. Измождённый и голодный (наличные и карта остались в кошельке, а тот примостился где-то в квартире, времени возиться утром у него не было), Хёнджин сидел в почти пустой столовой, уставившись в конспект, но не видя букв. Перед ним стояла только пустая кружка от чая. — Эй, Хёнджин? Он вздрогнул, перед ним стояла девушка из параллельной группы с подносом, на котором лежало два полноценных комплекса – суп, второе, горячий чай с лимоном и шоколад. — Мне сказали передать тебе, – она поставила один поднос перед ним. – Уже оплачено. Хёнджин удивлённо моргнул. — Что? Ошибка, наверное… — Не ошибка, – девушка пожала плечами. – Кассир сказала, что это для Хван Хёнджина. Может, тайный поклонник? – она улыбнулась и отошла. Он смотрел на еду, чувствуя странный ком в горле. Кто? Джихун был далеко, других близких друзей не было, ему не повезло сильно сдружиться с одногруппниками. Это было странно и немного жутко, но голод взял своё. Он поел, и тёплая пища ненадолго приглушила дрожь в руках.***
Зачёт проходил в той же аудитории, где Минхо читал лекции. Профессор сидел за кафедрой, холодный и незыблемый, как гора. Билеты, дополнительные вопросы, тишина, нарушаемая только скрипом ручек и шелестом бумаги. Хёнджин вытянул один из самых сложных билетов. Первые вопросы и задача дались относительно легко, но последние два… Он знал, что где-то на задворках памяти эта информация есть, но сейчас, под ледяным взглядом, его мозг словно отключился. Паника начала медленно подниматься по позвоночнику. Одногруппники один за другим сдавали работы и уходили. Аудитория опустела. Остался только он, просиживающий уже третий лист черновика, пытаясь выжать из себя хоть что-то вразумительное. И тут к панике добавился физический дискомфорт. Грудь, переполненная из-за нарушенного графика кормлений, начала ныть, а затем – предательски наливаться тяжестью. Он почувствовал знакомое, смущающее тепло и влагу. Прямо сейчас. Здесь. Перед Ли Минхо. Хёнджин сжался, пытаясь скрыть мокрые пятна на свитере, лицо пылало от стыда. Он отчаянно пытался сосредоточиться на вопросах, но мысли путались. — Господин Хван. Голос Минхо прозвучал совсем рядом, омега вздрогнул и поднял глаза. Профессор стоял перед его партой, его взгляд был нейтральным, но скользнул вниз, на свитер, всего на секунду. Хёнджину захотелось провалиться сквозь землю. — Я не хочу вас отвлекать, – сказал мужчина тихо, без обычной резкости. – Но, кажется, вам требуется… перерыв. Уборная в конце коридора свободна. — Благодарю, – прошептал парень, вскакивая и прикрываясь папкой. Он почти выбежал из аудитории. В уборной он с трудом пришёл в себя, решив проблему, чувствуя себя при этом унизительно и жалко. Вернувшись в аудиторию через десять минут, он прикрыл мокрые пятна расстёгнутой курткой, но ощущение полного провала не покидало. Минхо сидел за кафедрой, проверяя уже сданные работы, и черкал в листах красной ручкой, периодически хмурясь. Он посмотрел на часы, затем на Хёнджина. — Собирайте вещи, господин Хван, – сказал он тем же ровным тоном. – И выходите. Через семь минут от остановки перед корпусом отходит автобус, вы ещё успеете. Хёнджин замер. Это был приговор. Неужели ему не позволят даже дописать эти несчастные два вопроса? Горький ком подкатил к горлу. Он знал, что его выгоняют потому что он заведомо провалился и тратит чужое драгоценное время. Потому что жалко смотреть на его мучения. — Профессор, я… я могу ещё… — Ваша работа, – Минхо негромко постучал пальцем по стопке листов, где лежал, очевидно, его чистовик, – у меня. Всё. Выходите. Не было сил спорить. Хёнджин молча, с опущенной головой, собрал ручку, папку. Он чувствовал, как глаза наливаются предательской влагой. Все часы подготовки ушли коту под хвост, вот так, из-за собственной несостоятельности и проклятой лактации… Он кивнул, не глядя на профессора, и вышел, стараясь идти прямо. Дома, забрав сонного и улыбчивого Чонхвана у соседки, он погрузился в пучину отчаяния. Он провалил ключевой экзамен. Академ, отчисление, крах всех его планов – всё это вертелось в голове. Он даже не плакал, просто сидел в темноту, прижимая к груди тёплое тельце сына, который был единственным светом в этом крахе. Крошечный омега гулил что-то, рассказывая ему нечто своё, особенное, и время от времени ударял слабо мокрой ладошкой по носу или губам: « Папочка, почему ты меня не слушаешь? Почему ты грустишь? ». Вечером, почти машинально, он зашёл в общий чат группы. Там уже бурлили сообщения – все сдали, все волнуются за оценки. Староста скинул файл – табель с итоговыми оценками за семестр. Прокрутив список, Хёнджин замер. Рядом с его фамилией стояла высшая оценка. « Отлично ». Он несколько раз моргнул, перезагрузил страницу. Оценка не изменилась. В чате уже появились поздравления, кто-то написал: « Хёнджин, как ты умудрился выжать пять у Минхо? Он что, простил тебе все долги за спасибо? » Хёнджин откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В голове пронеслись картинкт: оплаченный обед в столовой, тихое « выходите » на экзамене, оценка в табеле… Он посмотрел на спящего Чонхвана, затем снова на экран с оценками. И впервые за долгое время на его лице появилась не просто улыбка облегчения, а что-то вроде тихого, глубокого изумления.***
Последний зачёт был позади, за ним – весенняя практика, итоговый экзамен и вручение дипломов. Университет опустел на праздники, наполнившись тишиной, столь непривычной после семестровой суеты. Хёнджин торопливо складывал вещи в чемодан, а сердце его трепетало от предвкушения. Родители ждали его и Чонхвана в родном городе. Папа в последнем разговоре плакал от счастья, заглядывая в камеру во время видеозвонка: « Скорее приезжайте, мы так хотим обнять нашего внука! » Но судьба, казалось, решила проверить его на прочность в самый последний момент. На улице бушевала настоящая метель. Снегопад, начавшийся утром, к вечеру превратился в белую непроглядную стену, в которой едва можно было разглядеть жёлтые глаза автомобилей. Все поезда были отменены, аэропорт закрыт. Хёнджин, прижавшись лбом к окну, смотрел на бесконечное кружение снежинок в свете фонарей. Настроение упало ниже плинтуса. Вся радость от успешного окончания учебы, от мысли о теплом семейном празднике растворилась в этой ледяной белизне. Он не хотел даже наряжать крохотную искусственную ёлочку, купленную по скидке. Какое тут Рождество? Пустая, тихая квартира, завывание ветра за окном и бесконечное чувство одиночества, которое даже любимый сын, сладко посапывающий в кроватке, не мог полностью развеять. Ему хотелось домой. Туда, где пахнет мандаринами и отцовскими пирогами. Когда раздался настойчивый звонок в дверь, он вздрогнул. Джихун? Нет, тот всё ещё в Пусане. Может, соседи? Неохотно он потянулся к замку. На пороге стояла снежная фигура. Закутанная в длинное чёрное пальто, шарф до глаз и шапку, с которой сыпались хлопья. Из-под горы снега на нём проступили знакомые, строгие черты. — Профессор Ли? – выдохнул Хёнджин, отшатнувшись. Минхо стряхнул снег с плеч, тяжело дыша паром в холодный воздух подъезда. В каждой его руке болтался огромный, переполненный пакет. — Узнал ваш адрес через деканат, – отрывисто произнёс он, отряхивая ноги. Его выглаженные брюки до колена были облеплены мокрым снегом, куски сугроба попали даже в сапоги. – Подумал, что одному в праздники вам будет одиноко. — Вы… вы шли пешком? — Такси отказалось ехать в этот район из-за заносов. Я живу недалеко, решил, что пройдусь на своих двоих, – отмахнулся Минхо. Хёнджин не знал, что на самом деле он живёт на другом конце Сеула, в тихом и красочном Гимпо. – Вы планируете впустить меня, или мы продолжим термодинамический обмен с окружающей средой в данном проёме? Хёнджин поспешно расступился. Минхо вошёл, снял промокшие ботинки, оставив их на коврике, и, не дожидаясь приглашения, прошёл в небольшую гостиную. Его взгляд скользнул по скромной, ненаряженной ёлке, по чемодану у стены, по лицу Хёнджина, на котором читалась вся гамма усталости и разочарования. — Поставлю условие, – заявил альфа, начиная распаковывать пакеты на кухонном столе. – Никаких разговоров об учёбе, дипломах или биомеханике до двенадцатого января. Из первого пакета появились контейнеры с идеально упакованной, дорогой на вид едой: запечённая индейка, салаты, горячие гарниры, изысканные десерты. Из второго – целая аптека детских средств, пачки подгузников именно той марки, что использовал Хёнджин, и несколько баночек premium-детского питания. А из третьего… Хёнджин ахнул. Минхо достал несколько красиво упакованных коробок с развивающими игрушками, соответствующими возрасту Чонхвана, и один небольшой, но тяжёлый свёрток, перевязанный лентой. — Это… профессор, я не могу это принять, – попытался возразить омега, чувствуя, как горло перехватывает. — Это не предмет для дискуссии, – отрезал Минхо, уже ставя еду разогреваться. – Рассматривайте как награду за успешное завершение семестра. Вы справились, ребёнок здоров. Это достаточные основания для праздника, – он замолчал на мгновение, глядя на спящего в другой комнате Чонхвана. – И как компенсацию за… неудобства, причинённые моим предметом. Пока Хёнджин стоял в оцепенении, мужчина, к его изумлению, будто бывалый домохозяин, накрыл на стол, найдя в шкафах недостающую посуду. В квартире запахло праздником – тёплой, сытной едой, хвоей и чем-то неуловимо домашним. — Садитесь, – скомандовал Минхо, снимая наконец промокшее пальто и оставаясь в тёмном свитере, который делал его в этой уютной кухне странно… родным. – Есть нужно горячим. Я и так виноват, пока добирался, всё остыло. Они ели почти молча, тишина была наполнена хрустом снега за окном, тиканьем часов и мирным посапыванием малыша. Минхо казался холодным, отточенным, отпугивающим. Сейчас, при мягком свете настольной лампы, его черты, обычно собранные в бескомпромиссную маску, казались менее резкими. Высокие, идеально очерченные скулы, которые на лекциях бросали ледяные тени, теперь смягчались игрой теплого света. Темные, пронзительные глаза, привыкшие буравить и оценивать, были полуприкрыты длинными ресницами, пока он внимательно и со знанием дела раскладывал салат по двум тарелкам. В его движениях была та же хирургическая точность, что и у доски, но сейчас она служила простому, почти домашнему делу. Он снял пиджак ещё на кухне, остался в темном кашемировом свитере, который подчеркивал ширину плеч и узость талии. Руки – сильные, с длинными пальцами и четко очерченными суставами – обычно летали в воздухе, объясняя сложные схемы, или резко выводили красные пометки на полях. Теперь они управлялись с ножом и вилкой с изящной, спокойной эффективностью. Эти же руки несколько дней назад так уверенно держали младенца. В этой дуальности и была вся его суть. Острые углы и скрытая сила, способная и раздавить, и защитить. Строгий изгиб бровей, который мог свести с ума любого студента, сейчас был расслаблен. Когда его взгляд отрывался от тарелки и устремлялся к приоткрытой двери в детскую, где спал Чонхван, во всей его жесткой, аскетичной красоте появлялась трещина. Нежность, просачивающаяся сквозь каменную кладку его привычного выражения, была настолько непривычной и хрупкой, что задерживала дыхание. Он был подобен алмазу – невероятно твердым, сверкающим ледяным блеском, но способным преломлять свет в теплых, глубоких оттенках при правильном угле. Хёнджин ловил эти мгновения: как губы мужчины, всегда плотно сжатые в тонкую линию, слегка размягчались, когда он прислушивался к тихому дыханию из другой комнаты. Как его осанка, всегда безупречно прямая, чуть расслаблялась, опираясь на спинку стула. Этот человек, весь из резких линий и холодного величия, здесь, в этой скромной квартире, под шум метели, неловко и искренне вписывался в картину простого человеческого уюта. И в этом была странная, притягательная красота. — Спасибо, – наконец вырвалось у Хёнджина, когда они допивали чай. – За всё. За обед в столовой тогда. За… за экзамен. И за это. Минхо поставил чашку. — Я ничего не знаю про обед в столовой, – сказал он слишком быстро. Мочки его проколотых ушей мгновенно вспыхнули алым. Он откашлялся и встал. – Теперь подарки. Он вручил Хёнджину тот самый тяжёлый свёрток. Омега развернул его и замер. Там была книга. Старинный, пахнущий временем и клеем, сборник поэзии. Красивые, меланхоличные стихи о зиме и надежде. — Я слышал, как вы поделились с одногруппниками, что любите японскую поэзию, – сухо пояснил Минхо, отводя взгляд. – Она с автографом. Потом он подошёл к кроватке и, с той самой, уже знакомой Хёнджину нежностью, взял на руки проснувшегося Чонхвана. Малыш, увидев знакомое лицо, улыбнулся беззубым ртом. Минхо протянул ему одну из игрушек – мягкого белого медвежонка в свитере. Чонхван с восторгом ухватился за него. — Видимо, полярная тематика ему импонирует, – заметил альфа, и в углу его рта дрогнуло нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку. И в этот момент, глядя на эту картину – на своего сына на руках у самого неожиданного гостя, на накрытый стол, на снег за окном, который больше не казался враждебным, – Хёнджин почувствовал странное, тёплое спокойствие. Одиночество отступило, растворившись в тихом рождественском чуде, которое пришло к нему в дом с метелью, завернутое в строгость и молчаливую заботу. Возможно, этот праздник, проведённый не там, где мечталось, окажется тем, о котором он будет вспоминать всю жизнь. Потому что его подарил тот, от кого он меньше всего этого ждал. Хёнджин, всё ещё не веря реальности происходящего, наблюдал, как Минхо удобно устроился на полу, осторожно поддерживая Чонхвана, который радостно мусолил игрушку. Несколько месяцев он не будет выпускать её из рук, Хёнджин уж знает. — Знаете, профессор, – тихо проговорил юноша, не в силах сдержать удивление и какую-то теплоту, подкатившую к горлу. – Вы выглядите… очень гармонично с ним. Как будто так и должно быть. Слова сорвались с его языка необдуманно, от сердца. И он тут же испугался, что перешёл какую-то невидимую границу. Минхо замер. Он не поднял взгляд, продолжая смотреть на малыша, который теперь ухватился за его большой палец. Но его плечи, обычно такие прямые и напряжённые, слегка ссутулились. Долгая пауза повисла в воздухе, наполненном только мерцанием гирлянды и довольным гулением Чонхвана. — Я бесплоден, Хёнджин. Он произнёс это ровно, без ощутимой интонации. Хёнджин ахнул, буквально почувствовав, как пол уходит из-под ног. Минхо наконец поднял на него глаза. В них не было ни жалости к себе, ни злобы. Только глубокая, выжженная годами пустота и странное спокойствие. — Это… это моя заветная мечта. Стать отцом. Мой брак распался из-за этого. Просто… когда оказалось, что проблема во мне, и никакие процедуры не помогают, она не смогла с этим жить, а я не мог видеть, как она страдает из-за моей… несостоятельности. Всё, что я могу, это жертвовать львиную долю своей зарплаты в благотворительные организации и быть волонтёром для малышей-отказников, – альфа говорил отстранённо, но каждое слово было тяжёлым, как камень. – И именно поэтому… я прошу у вас прощения. За то, как я относился к вам. Ко многим. Я был заносчив, резок, невыносимо строг. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте впервые сквозь его безупречную броню проглядела усталость. Не физическая, а какая-то древняя, душевная. — Меня не предупредили о вашей ситуации. Дали это преподавание… насильно. Сказали, нужно подменить, пока не найдут человека на его место, но я – не преподаватель, я – специалист. Я не умею работать со студентами, особенно с теми, с которыми у меня всего несколько лет разницы. Он посмотрел на Чонхвана, и в его глазах вспыхнуло что-то настолько хрупкое и болезненное, что Хёнджину стало не по себе. — Когда я увидел вас с ним в первый раз… для меня это было как плевок в лицо. Молодой, неопытный студент, у которого есть то, о чём я могу только мечтать, и он приносит это сокровище на лекцию, как какую-то обузу. Я возненавидел вас в тот момент. Ненавидел за вашу беспечность, как мне тогда казалось. Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. — А потом… потом я увидел, как вы смотрите на него, как он тянется к вам. И понял, что ошибался. Это… чудо, которое вам дано, а мне – нет. И моя строгость, моя жестокость… отчасти была попыткой заглушить эту боль. И зависть. Безобразную, нечестную зависть. Омега слушал, ошеломлённый. Всё вставало на свои места. Ледяная маска, беспощадность, а затем эти странные, противоречивые поступки – укачивание на лекции, забота в кабинете, оплаченный обед (теперь он был уверен, что это был Минхо), оценка за недописанный экзамен. Минхо не был жесток по своей натуре, он был зол на себя за то, что слишком много требует от парня, который не заслужил такого отношения к себе. — Профессор… – начал Хёнджин, но голос его сорвался. — Не надо, – Минхо резко поднял руку, но не как приказ, а как просьбу. – Не надо жалости. Я сказал это не для этого, а чтобы объясниться. И чтобы попросить прощения. За то, что делал вашу и без того трудную жизнь ещё тяжелее. Вы… вы сильнее, чем я думал. И лучший отец, чем я мог бы когда-либо быть. Он осторожно поднялся с пола, передав потянувшегося к Хёнджину Чонхвана. В его движениях появилась какая-то новая, хрупкая осторожность. — Я оставлю вас. Еда в контейнерах, просто разогрейте, – он кивнул в сторону кухни, уже надевая пиджак и направляясь к пальто. – Я заберу, как только... — Останьтесь. Слова вырвались у Хёнджина прежде, чем он успел обдумать их. Минхо замер. — Сегодня… Рождество. Вы принесли праздник в мой дом. Было бы… несправедливо, если бы вы встретили его один. Останьтесь. Поедим вместе, вы ведь практически ничего не съели. Если хотите, конечно. Он боялся, что снова перегнул палку, вторгся на чужую, только что открытую, но кровоточащую территорию. Минхо долго смотрел на него, его лицо было непроницаемой маской. Потом его взгляд скользнул к Чонхвану, который устроился на руках у папы и сонно моргал. — Пожалуйста. Ещё несколько молчаливых секунд. Затем Минхо медленно, будто снимая с себя невидимые доспехи, снова повесил пальто на вешалку. — Хорошо, – просто сказал он. – Но только при условии, что вы позволите мне адекватно накрыть стол. И… и уложить его, когда придёт время. Если вы не против. В его голосе, когда он говорил о малыше, снова прозвучала та самая неуловимая, болезненная нежность. Хёнджин улыбнулся, чувствуя, как невероятная тяжесть и неловкость начинают рассеиваться, уступая место чему-то новому и очень хрупкому. — Конечно. Только… Минхо-сси? Он впервые назвал его так, без титула. Профессор не поправил его. — Да? — Спасибо всё-таки. За всё. И… за доверие. Я никому не скажу. Минхо лишь кивнул, и в его глазах, направленных на Чонхвана, на секунду вспыхнуло что-то похожее на благодарность. И, возможно, на крошечную, едва зарождающуюся надежду. Не на своё чудо, а просто на то, чтобы иногда быть рядом с чужим. И в этот тихий рождественский вечер, засыпанный снегом, этого, кажется, было достаточно. Наступил час вечернего кормления. Чонхван, улавливая привычный режим, начал проявлять нетерпение – покряхтывать и причмокивать. Хёнджин почувствовал знакомое набухание в груди и внутренне сжался. Ситуация была интимной, даже без посторонних глаз, а сейчас здесь был Минхо. — Мне нужно… его покормить, – тихо сказал Хёнджин, избегая прямого взгляда. Минхо, сидевший на диване и изучавший этикетку на детском питании (будто это был сложный научный текст), резко поднял голову. По его лицу промчалась тень смущения, почти паники. — Конечно. Я… я пойду на кухню. Поставлю чай, – проговорил он, убирая баночку обратно. Его движения были резкими, вымученно деловыми. Он явно хотел дать пространство, избежать неловкости, которую сам же и ощущал. Хёнджин кивнул, с облегчением и легкой грустью. Он принялся устраиваться в кресле, уже расстегивая верхние пуговицы кардигана и задирая кружевную майку. Чонхван, улавливая знакомые приготовления, заволновался сильнее, протягивая ручки. Минхо быстро шагнул в сторону кухни, но ему нужно было пройти мимо кресла. В этот момент Хёнджин уже взял сына на руки, и малыш, крутя головкой, увидел альфу. И протянул к нему крошечную, цепкую ручонку. Пальчики Чонхвана с неожиданной силой обхватили большой палец Минхо, задержавшийся в воздухе. Минхо замер, как громом пораженный. Он попытался осторожно высвободить палец, но малыш сжал его ещё крепче, издав довольное « агу » и улыбаясь во всю свою беззубую ширину. — Чонхван-а, отпусти, – тихо, почти беззвучно прошептал Минхо, в его голосе было столько смущения и растерянности. Малыш в ответ просто залепетал веселее, удерживая свою добычу. Он совсем привык к этому большому, доброму альфе, от которого пахло интересно и который так надежно его держал, для Чонхвана Минхо уже был частью его безопасного мира, состоящего из любимого папы, смешного дяди Джихуна и доброй нянечки. Хёнджин наблюдал за этой немой сценой, и сердце его сжалось. Он видел, как по лицу Минхо проходит целая буря: растерянность, боль, нежность, страх. Альфа стоял, скованный крошечной хваткой, не в силах уйти, но и не решаясь остаться. — Оставайтесь, – снова сказал омега, на этот раз еще более мягко. – Ему… он хочет, чтобы вы были рядом. Он не стал ждать ответа. Доверившись этому хрупкому моменту, он приложил сына к груди, Чонхван, наконец получив желаемое, с жадностью начал есть, но его маленькая ручка так и не отпустила палец Минхо. Он ел, уставившись куда-то в пространство, крепко держась за альфу, как за якорь. Минхо остался стоять. Он не смотрел прямо на процесс кормления – его взгляд был прикован к маленькой ручке, сжимавшей его палец, к довольному, сосредоточенному личику ребенка. Он дышал медленно и глубоко, будто боялся спугнуть этот миг. Его собственная боль, о которой он только что исповедался, казалось, на миг отступила, замещенная ошеломляющей, простой реальностью этого доверия. Его мечта, которую он считал навсегда похороненной, в этот миг не казалась такой уж недостижимой. Она была здесь, теплая и живая, держащая его за палец. Хёнджин кормил сына, глядя на опущенную голову Минхо, на его непривычно мягкое, почти беззащитное выражение лица. Когда Чонхван наелся и отпустил грудь, сонно обмякнув, его хватка на пальце тоже ослабла. Минхо осторожно, с невероятной бережностью, высвободился и отступил на шаг, словно выходя из транса. — Он засыпает, – прошептал Хёнджин, укладывая сына себе на плечо, чтобы срыгнуть. Минхо кивнул. Он больше не пытался уйти на кухню. Он просто стоял, смотря на них обоих, и в его глазах, которые так часто были холодными, теперь стояла такая глубокая, тихая и совершенно незнакомая ему самому нежность, что Хёнджину стало трудно дышать от её интенсивности. — Спасибо, – наконец выдохнул мужчина, и это было благодарностью не за еду или приют, а за нечто неизмеримо большее.***
Минхо, как и просил, немного подержал малютку на руках, укачивая, и устроил его в крошечную колыбельку. Сильный морозный воздух обжег легкие, когда они вышли на маленький, занесенный снегом балкон. Внизу, в праздничной тьме, сверкали огни города, а в небе уже готовились к полуночному салюту. Хёнджин, в одном кардигане, сразу же сжался от холода. Порыв ветра подхватил прядь его длинных, вьющихся чёрных волос, разбросав их по лицу, отчего он казался ещё более хрупким на фоне снежной круговерти. — Вы что, без куртки? – брезгливо цокнул языком Минхо, и его строгий взгляд скользнул по Хёнджину, чьи зелено-карие глаза, обычно яркие и выразительные, сейчас слезились от колючего ветра. Не дожидаясь ответа, он широко распахнул полы своей верхней одежды. Один миг нерешительности – и он решительным движением притянул Хёнджина к себе, буквально укутав его в пальто вместе с собой, прижимая к своей широкой, твердой груди спиной. Холод отступил, сменившись ошеломляющим теплом, смешанным с запахом морозной пихты, снега и чего-то глубоко личного. Вьющиеся пряди волос Хёнджина, теперь в безопасности, мягко касались ворота свитера Минхо, а его глаза, широко раскрытые от неожиданной близости, в темноте отливали таинственным, глубоким оттенком леса – где смешивались зелень молодой листвы и тепло коричневой земли. — Т-так неловко, – пробормотал Хёнджин, но не попытался вырваться. Напротив, он инстинктивно прижался ближе, позволив теплу растворить дрожь. — Тише, – сказал Минхо прямо над его ухом, голос, глухой от ткани и близости, вибрировал у него в спине. – Иначе простудитесь, и кто будет заботиться о Чонхване? В этот момент в небе с шипящим свистом взмыла первая ракета и рассыпалась миллионами искр. Затем вторая, третья. Небо окрасилось в золото, серебро и рубиновый красный. Грохот разрывов доносился с запозданием, приглушенный снежным покровом. Хёнджин смотрел на это буйство красок, чувствуя, как каждый новый залп отзывается не в ушах, а где-то глубоко в груди, в такт с сильным, ровным сердцебиением Минхо, которое он ощущал спиной. Тепло, безопасность, невероятная близость – и ослепительная красота над головой. Внезапно он понял, что больше не смотрит на салют в одиночку, делясь впечатлениями только с безмолвной пустотой и Джихуном, который в праздники срывался на дополнительную смену. В это Рождество он обрел кое-что важное. Не раздумывая больше, движимый порывом, который был сильнее страха и гордости, Хёнджин опустил руку, нащупал под полой крепкую, теплую руку Минхо и обхватил её своими пальцами. Сначала неуверенно, потом крепче, держась, как за якорь в этом море огней и новых, обжигающих чувств. Минхо замер. На секунду его дыхание споткнулось, а затем его пальцы, лежавшие до этого неподвижно, медленно разжались, повернулись и сомкнулись вокруг руки Хёнджина. Его хватка была твердой, надежной, но не сковывающей. « И всё-таки, – подумал Хёнджин, глядя, как в небе тают последние золотые брызги, ощущая тепло руки в своей и его спину, надежно прикрывающую от ветра. – Нам с тобой, Чонхвани-я, нужен был альфа. » А Минхо, прижимая к груди этого уставшего, упрямого, прекрасного омегу и глядя, как в его глазах отражается праздничный огонь, думал, что, возможно, иногда чудеса приходят не в виде исполнения твоей собственной мечты, а в виде шанса стать частью чужой – и сделать её светлее. И для начала этого было более чем достаточно.
