Umbrella Academy

Университет «Амбрелла» возвышался над кампусом как монолит из стекла и стали, холодный и безупречный в своих геометрических линиях. Вечернее солнце, клонясь к горизонту, отражалось в бесчисленных окнах, превращая здание в огненный кристалл — символ прогресса, где амбициозные умы ковали будущее человечества. Дороги, ведущие к нему, были стерильно чисты, газоны подстрижены с военной точностью. Здесь царил культ интеллекта и порядка, и сам воздух казался профильтрованным от случайностей и хаоса. Элитное общежитие «Трикорн», предназначенное для лучших студентов факультетов криминалистики и судебной медицины, стояло чуть в стороне, соединенное с главным корпусом стеклянным переходом, похожим на артерию. Его архитектура повторяла общий стиль — минимализм, много света, функциональность. Внутри пахло свежей краской, антисептиком и тишиной, которую нарушал лишь едва уловимый гул вентиляции, напоминающий дыхание спящего гиганта. Комната 314, на третьем этаже, была просторным помещением с двумя кроватями, двумя рабочими столами у противоположных стен и большим панорамным окном, выходящим на внутренний двор-атриум. Стены были белыми и голыми, если не считать встроенных полок из матового пластика. Ламинат на полу холодно блестел, отражая стерильный свет светодиодных панелей на потолке. Это было место, лишенное индивидуальности, биологически безопасная среда для выращивания будущих гениев. Альберт Вескер стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал, как внизу студенты, похожие на аккуратных муравьев, двигались по своим предопределенным маршрутам. Его светлые, почти белесые волосы были зачесаны назад с идеальной точностью, ни одна прядь не выбивалась из строгой формы. Темные очки с тонкой металлической оправой, несмотря на вечерний час, скрывали его глаза. Он был облачен в простую темную водолазку и черные брюки, сидевшие на нем безукоризненно, подчеркивая стройную, атлетичную фигуру. Его осанка, полная неподвижность и сама атмосфера, которую он излучал, говорили о жестком, почти болезненном самоконтроле. Его вещи уже были распакованы и расставлены с математической точностью. На столе слева от его кровати стоял мощный ноутбук с матовым экраном, рядом — ровные стопки книг по генетике, фармакологии, биохимии и квантовой физике, их корешки образовывали ровный спектр от темно-синего до черного. На отдельной полке, в защитном кейсе из углеродного волокна, лежали наборы стерильных пробирок, пипеток, несколько запаянных ампул с бесцветными жидкостями и миниатюрный холодильник, тихо гудевший в углу. Проект, ради которого он здесь оказался, — тайное исследование по оптимизации человеческого организма через управление стрессовыми белками и нейротрансмиттерами — требовал не столько университетской базы, сколько абсолютного уединения. Этого уединения ему только что пообещали. И только что отняли. Дверь в комнату с мягким шипящим звуком отъехала в сторону — все двери в «Трикорне» были раздвижными, автоматическими, чтобы минимизировать контакт с поверхностями. В проеме, загородив свет из коридора, возникла фигура. Крис Редфилд ввалился внутрь, волоча за собой огромный армейский рюкзак, отбитый по уграм, и спортивную сумку, из которой торчало ребро боксерской груши. Он был воплощением физической мощи, даже в простом сером худи и поношенных джинсах. Его плечи были настолько широкими, что, казалось, он вошел боком. Коротко стриженные темные волосы, квадратная челюсть, покрытая легкой щетиной, и пронзительный, оценивающий взгляд голубых глаз — он выглядел так, будто только что сошел с полигона, а не с лекции по криминалистике. Его лицо, открытое и выразительное, сейчас было искажено гримасой раздражения и усталости. Он швырнул сумку на свободную кровать, отчего пружины жалобно взвизгнули, и, тяжело дыша (он, видимо, поднимался по лестнице, игнорируя лифт), окинул комнату взглядом. Его глаза, привыкшие мгновенно считывать обстановку, скользнули по безупречной, почти музейной половине Альберта, затем остановились на самом хозяине этой половины, неподвижно стоявшем у окна, как манекен в витрине. — Ты серьезно? — голос Криса был низким, хрипловатым от недавней нагрузки. — Мне в администрации сказали: «Редфилд, из-за внепланового ремонта в крыле «Альфа» временное размещение». Временное! Но чтобы с тобой? Они что, совсем спятили? Альберт повернулся к нему медленно, плавно, как тигр в клетке, совершающий свой первый круг. Его движения были экономичными, лишенными суеты, будто рассчитанными на сохранение энергии. Он снял темные очки, и Крис невольно замер. Глаза Альберта были холодного, светлого оттенка синего, лишенного всякой теплоты. В них читался не просто интеллект — это было слишком мягкое слово. В них читался непрерывный и беспристрастный анализ, как у скальпеля, соскальзывающего с держателя. — Редфилд, — произнес Альберт. Его голос был ровным, бархатисто-низким, но в нем не было ни капли приветливости. Каждое слово звучало четко, будто отчеканенное. — Я вижу, администрация решила провести полевой эксперимент по совместимости полярных психотипов. Увлекательная, хотя и методологически сомнительная затея. К сожалению, мое согласие не спрашивали. Однако, раз уж мы оказались в одном биологическом пространстве, установим правила. Они просты: не прикасайся к моим вещам. Не создавай акустических помех после двадцати двух ноль-ноль. И не вмешивайся в мои исследования. Крис фыркнул, сдергивая худи через голову. Под ним оказалась простая черная футболка, обтягивающая рельеф мышц груди и плеч. — Правила? — он грузно опустился на свою кровать, которая жалобно прогнулась под его весом. — Ты мне не отец, Вескер. И не мой командир. Это общая хата. Или комната, как вам, гениям, привычнее. — Он потянулся к рюкзаку, начал вытаскивать оттуда смятые футболки, пачку силовых протеинов, моток кипер-ленты. На его половине комнаты мгновенно начал формироваться творческий хаос, резко контрастирующий с порядком на стороне Альберта. — А что за «исследования»? Слухи ходят, что ты на факультете судебной медицины не столько учишься, сколько… экспериментируешь. С тем, что осталось от людей. Для развлечения. Уголок тонких, почти бесцветных губ Альберта дрогнул, изобразив что-то отдаленно похожее на улыбку. Она не дотягивалась до его глаз ни на миллиметр. — Развлечение — эмоция, характеризующая низкоорганизованную нервную деятельность, Редфилд. Я ей не подвержен. Я занимаюсь оптимизацией. Человеческое тело — это архаичная, неэффективная биомашина, напичканная эволюционным багажом и подверженная бесчисленным сбоям. Я изучаю сбои. Ищу пути их устранения. А ты… — его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мускулатуре Криса, по живым шрамам на его костяшках, — …ты, судя по всему, предпочитаешь эксплуатировать эту машину на пределе ее стандартных возможностей. Примитивно, но, быть может, в твоей профессиональной нише — полезно. Крис ощутил, как по спине пробежала волна жара. Он стиснул челюсти, и мускул на скуле запрыгал. — Полезно? Без этой «примитивной машины», друг, ни одного подонка не поймаешь и не удержишь. Твои формулы от страха не убегут. А люди — убегают. И дерутся. И врут. С этим что, твоя оптимизация справится? — Страх, — парировал Альберт, подходя к своему столу и касаясь пальцами клавиатуры ноутбука, будто проверяя связь с прибором, — это всего лишь выброс кортизола и адреналина. Химия. Ею можно управлять. Подавлять. Или усиливать. А что касается лжи… ее всегда выдает микроэкспрессия лица, изменение тембра голоса, паттерны дыхания, электропроводность кожи. Данные, Редфилд. Вся ваша «человечность» сводится к данным. Шуму, который мешает увидеть чистый сигнал. — Охренеть, — пробормотал Крис, отворачиваясь к своему рюкзаку. Он чувствовал, что проигрывает этот словесный поединок, и это бесило его еще больше. — Ладно. Делай свои данные. Только чтобы не воняло. А то я человек простой — если завтра проснусь от запаха твоего «антиоксидантного коктейля», выкину все эти колбочки в окно. Понятно? Альберт уже не слушал. Он надел тонкие беспроводные наушники, и его пальцы замерли над клавиатурой, готовые к работе. Его поза, его абсолютная сосредоточенность на экране говорили яснее слов: диалог окончен. Граница проведена. Первый вечер прошел в тяжелом, густом молчании, разряженном только звуками клавиатуры Альберта — быстрыми, отрывистыми, как стук дятла по металлу, — и шуршанием страниц учебника по криминалистике, который Крис пытался одолеть. Он не мог сосредоточиться. Его отвлекал не столько звук, сколько само присутствие Вескера. Оно было… давящим. Казалось, Альберт не просто занимал физическое пространство, но и поглощал из воздуха саму возможность расслабиться, отключиться. Его дыхание было слишком ровным, слишком тихим, подчиненным какому-то внутреннему таймеру. Его движения, когда он изредка вставал, чтобы взять книгу, — слишком точными, лишенными инерции. Не человек, а хорошо собранный андроид в фазе активного функционирования. «Ну и сосед, — мрачно думал Крис, в сотый раз перечитывая один и тот же абзац о классификации кровяных брызг. — Полгода с этим роботом. С ума сойти». Утром Крис проснулся рано — привычка, выработанная годами армейской муштры и спортивных сборов. Его внутренние часы сработали безотказно в 6:30. Но Альберт, как выяснилось, встал еще раньше. Крис открыл глаза от едкого, химического запаха, резавшего ноздри — что-то среднее между аммиаком и жженой пластмассой. Он сел на кровати, потер лицо крупными ладонями и увидел: у небольшого лабораторного столика, придвинутого к своему рабочему месту, стоял Альберт. Он был в белом лабораторном халате поверх одежды, в тонких нитриловых перчатках и защитных очках. В его руках мерцала пробирка с дымящейся жидкостью нежно-лилового цвета, которую он аккуратно покачивал. — Эй! — хриплым от сна голосом рявкнул Крис. — Я же предупреждал! Что за дрянь ты там опять варишь? Это же общежитие, блин, а не твой чертов бункер! Альберт не обернулся. Его внимание было полностью приковано к пробирке, которую он теперь аккуратно помещал в штатив, следя за шкалой термометра. — Успокойся, Редфилд. Испарения безвредны для базовых функций организма. Это предварительный синтез нейропротектора на основе модифицированного пептида. Соединение, которое должно минимизировать последствия гипоксии для тканей мозга. Тебе, кстати, могло бы быть полезно — после вчерашних попыток штурмовать учебник по криминалистике силой воли, твой мозг, наверное, испытывает заметный дефицит глюкозы и кислорода. Крис вскочил с кровати, не обращая внимания на то, что одет лишь в боксерки. Он сделал два резких шага к Альберту, его кулаки сжались непроизвольно, обнажив мощные предплечья. — Образец? Дефицит? — его голос налился опасной, сдавленной тишиной. — Я тебе последний раз говорю, Вескер. Перестань говорить обо мне, как о лабораторной крысе. Или я научу тебя разговаривать по-человечески. Быстро. Теперь Альберт повернулся. Он снял защитные очки. Его ледяные глаза медленно, с непереносимым высокомерием скользнули от сжатых кулаков Криса к его лицу, задержались на напряженных мышцах шеи, на расширенных ноздрях. — Физическая агрессия, — констатировал он, и в его ровном голосе прозвучала легкая, почти научная заинтересованность. — Инстинктивная реакция на perceived threat. Классическая картина: повышение сердечного ритма, прилив крови к лицу и крупной мускулатуре, сужение поля зрения… Прямо как в учебнике по физиологии экстремальных состояний. Но, повторюсь, стратегически неэффективно. Ты тратишь энергию, которую мог бы направить, например, на запоминание основ дактилоскопии или триангуляции места преступления. Сохрани пыл для лекции профессора Харпера. Говорят, он сегодня будет раздавать задания для групповых проектов. Они стояли друг против друга в полуметре, разделенные лишь углом лабораторного столика. Крис, горячий, взъерошенный, дышащий через нос, как бык перед атакой. Альберт — холодный, безупречный, непроницаемый, будто выточенный из льда. Воздух между ними искрился от напряжения, которое уже не было простой неприязнью. В нем проскакивали искры чего-то иного — вызова, странного любопытства, желания сломать эту ледяную стену или, наоборот, доказать ей свою состоятельность. Крис первым отступил, фыркнув с таким видом, будто отгонял назойливую муху. Он повернулся к тумбочке, начиная рыться в своей груде вещей в поисках чистых носков. — Черт с тобой, — проворчал он, не глядя на Альберта. — Варись в своем бульоне. Только чтоб к моему возвращению проветрено было. И чтобы этот запах выветрился. — Естественно, — просто сказал Альберт и вернулся к своим пробиркам. Лекция профессора Харпера по «Основам судебно-медицинской экспертизы» проходила в большой, похожей на амфитеатр аудитории под названием «Аула Магна». Харпер, сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти с седыми висками, подстриженными ежиком, и острым, как бритва, взглядом, расхаживал перед интерактивной доской, на которой демонстрировались слайды с изображениями патологических изменений тканей — некрозов, кровоизлияний, химических ожогов. Крис сидел где-то в середине, пытаясь конспектировать быстро сменяющиеся термины — «аутолиз», «путресценция», «жировоск» — но они сливались в непонятную, отталкивающую кашу. Его мозг, настроенный на действие, на追踪, на силовое решение, плохо воспринимал эту пассивную информацию. Он ловил себя на том, что его взгляд сам блуждает в поисках знакомой светлой головы. Он нашел Альберта в первом ряду, прямо перед кафедрой. Тот сидел идеально прямо, не делая заметок — он просто смотрел на слайды, изредка моргая. Казалось, он не учил, а просто загружал информацию, как компьютерный накопитель. — …и поэтому анализ тканевых метаболитов становится ключевым не только при установлении причины смерти, но и при идентификации неизвестных токсических агентов, — гремел уверенный голос Харпера. Он сделал драматическую паузу, окинув аудиторию взглядом хищной птицы. — Однако, господа, теория теорией, но профессиональный навык формируется исключительно на практике. Поэтому в этом семестре обязательным и наиболее весомым элементом вашей промежуточной аттестации будет групповой проект. Моделирование расследования с акцентом на междисциплинарное взаимодействие. В аудитории прошел оживленный гул. Харпер поднял руку, требуя тишины. — Каждой паре будет предоставлен доступ к архивным, но реальным, «живым» делам с изъятыми ключевыми уликами, фотографиями, протоколами. Ваша задача — проанализировать материал, предложить логически обоснованную версию событий, определить метод убийства и, по возможности, составить психологический профиль преступника. Работа в парах. Пары сформированы мной лично, случайным образом, но с учетом… — он едва заметно усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра, — …потенциальной синергии диаметрально противоположных подходов. Списки на центральном экране. Крис лениво, уже предвкушая скучную работу с каким-нибудь таким же «зубрилой», поднял глаза на большой экран, где строчился текст. Он пробежал взглятом по колонкам имен, ища свою фамилию… и замер. Сердце неприятно и тяжело стукнуло раз, а потом еще. Напротив его фамилии значилось: «Редфилд, Крис (Криминалистика, 2 курс)» и через запятую — «Вескер, Альберт (Судебная медицина, 2 курс)». — Нет, — вырвалось у него тихим, но отчетливым шепотом. Он даже не заметил, как сжал ручку в кулаке так, что пластмасса затрещала. — Только не это. Не может быть. Он машинально, против воли, обернулся к первому ряду. И поймал на себе взгляд. Альберт уже смотрел на него через плечо. На его бесстрастном, словно высеченном из мрамора лице не было ни удивления, ни раздражения, ни досады. Только легкая, холодная искорка чисто аналитического интереса, будто он только что получил в распоряжение новый, сложный и непредсказуемый переменный параметр для своего уравнения. После лекции Крис, не дожидаясь окончания, пробился через толпу бормочущих студентов к выходу, намереваясь как можно скорее скрыться в коридоре, затеряться среди людей. Ему нужно было подумать, как выкрутиться из этой абсурдной ситуации. Но у тяжелых стеклянных дверей главного входа его настиг ровный, спокойный, лишенный интонаций голос, перекрывающий общий гул: — Редфилд. Крис обернулся, уже зная, кого увидит. Альберт стоял в двух шагах, держа в руках тонкий планшет. Он выглядел так, будто только что вышел из стерильной операционной, а не из душной, наполненной людьми аудитории. Ни одна складка на его одежде не сместилась. — Что? — отрезал Крис, не скрывая раздражения. — Проект. Мы должны определиться с темой дела из предложенного списка в течение сорока восьми часов и уведомить профессора Харпера о выборе. Рационализация времени диктует необходимость сделать это сегодня, чтобы не тратить ресурсы впоследствии. — Слушай, Вескер, — Крис шагнул к нему, понизив голос. Студенты обтекали их, как вода камень, некоторые бросали любопытные взгляды на необычную пару — воплощенную физическую силу и воплощенный холодный интеллект. — Давай без этого. Я найду кого-нибудь другого, ты найдешь кого-нибудь другого. Мы просто подойдем к Харперу и скажем, что не сошлись характерами. Он человек опытный, он поймет. — Поменяться партнерами? — Альберт едва заметно покачал головой. — Непрофессионально. И, что более важно, нерационально. Тратить время, энергию и социальный капитал на бюрократические манипуляции вместо того, чтобы сразу приступить к решению поставленной задачи. Кроме того… — он сделал микроскопическую паузу, и его взгляд стал еще острее, — …профессор Харпер, как я полагаю, составил пары не случайно. Он ожидает именно столкновения методик. Эмпирического, основанного на интуиции, опыте и психологии подхода криминалиста — и строго аналитического, основанного на данных, химии и физике подхода патологоанатома или судебного медика. Это уникальная возможность проверить in vivo, в контролируемых условиях, какой из подходов окажется более эффективным для решения конкретной задачи. — То есть мы для тебя еще и подопытные кролики в этом твоем большом эксперименте? — Крис засмеялся, но смех получился сухим, злым, без тени веселья. — Мы — операторы с разным профессиональным инструментарием, — поправил его Альберт, не моргнув. — И этот проект — идеальный полигон для сравнительного анализа. Или ты боишься, что твоя пресловутая «чуйка» не выдержит проверки холодными, неопровержимыми фактами? Вызов висел в воздухе между ними, плотный, осязаемый и неотразимый, как запах крови для хищника. Крис ненавидел, когда его провоцировали. Он всегда реагировал на это с удвоенной силой. И Альберт, наблюдательный и холодный, уже успел это вычислить. И теперь использовал. Крис долго смотрел ему в глаза, пытаясь найти там насмешку, глумление. Но видел только чистый, незамутненный интерес ученого к реакциям подопытного. Это бесило еще больше. Но и… заводило. Бросало вызов его самолюбию не как человека, а как специалиста. — Ладно, — проскрежетал он наконец, чувствуя, как снова сжимаются кулаки. — Ладно, гений. Посмотрим, чьи факты окажутся холоднее. Вечером. В комнате. Только, ради всего святого, без твоих дымящихся зелий и вонючих реактивов. — Естественно, — кивнул Альберт, и в его глазах что-то промелькнуло — нечто очень отдаленно напоминающее удовлетворение от успешно проведенного эксперимента по управлению поведением. — Я подготовлю список подходящих дел. К двадцати часам. Вечер в комнате 314 на этот раз был иным. Бытовое напряжение никуда не делось, но оно приобрело направленность, фокус. Оно было сконцентрировано теперь не на разбросанных носках или запахе химикатов, а на одной-единственной папке с бумажными файлами, которая лежала на столе, ровно посередине, на нейтральной территории, словно разграничительная полоса, которую превратили в поле боя. Дело № 437-B, из засекреченных архивов «Амбрелла Корп». Заголовок: «Смерть сотрудника исследовательского отдела в закрытой лаборатории. Инцидент с биоматериалом уровня BSL-2». Первая страница: черно-белая фотография места преступления. Стерильное помещение с вытяжными шкафами, тело мужчины в белом халате лежало в неестественной позе рядом с центральным лабораторным столом, опрокинув стул. Лицо, запечатленное фотографом, было искажено гримасой, губы и ногтевые ложа — отчетливо синего оттенка. Крис сидел на своем стуле, откинувшись назад, заложив ногу на колено. Он уже бегло просмотрел материалы, и в голове крутились обрывки информации. Альберт, напротив, сидел идеально прямо, его пальцы летали по сенсорному экрану планшета, синхронизированного с университетской базой данных, быстро листая цифровые копии тех же документов, но, кажется, видя в них гораздо больше. — Ладно, — начал Крис, указывая пальцем на фотографию, лежащую между ними. — Жертва: доктор Ричард Марлоу, сорок два года, ведущий биохимик в отделе разработки противовирусных агентов. Обнаружен в 07:30 утренней уборщицей. Смерть наступила, по предварительной оценке коронера, между 22:00 и 00:00 предыдущей ночи. Никаких видимых признаков взлома двери или окон. Системы электронной безопасности и контроля доступа не срабатывали. — Он перевел взгляд с фотографии на Альберта. — Значит, либо самоубийство, либо убийца имел легальный доступ в лабораторию. Ключ, карту, код. — Версия о самоубийстве статистически и логически маловероятна, — тут же, не глядя, отозвался Альберт, увеличивая на планшете изображение токсикологического отчета. — Во-первых, в крови и тканях печени обнаружены следы высокотоксичного алкалоида, производного тетрадотоксина, но с измененной молекулярной формулой. Вещество не зарегистрировано в базах. Его синтез требует специализированного оборудования, редких прекурсоров и глубоких знаний в области органической химии. Доктор Марлоу, согласно его трудовой записи и публикациям, работал исключительно над противовирусными вакцинами на основе РНК, а не над нейротоксинами. Для суицида он выбрал бы что-то более доступное — барбитураты, бытовой яд. Во-вторых… — он увеличил на планшете кричащую деталь — крупный план лица жертвы, — …обрати внимание на периорбитальные кровоизлияния, петехии на склерах. И характерный спазм пальцев кисти — так называемая «рука акушера». Это указывает на агонию, на борьбу организма, на острый и болезненный паралич дыхательной мускулатуры. Не на спокойный, запланированный уход из жизни. Крис прищурился, наклонился ближе к столу, присмотрелся к бумажной фотографии. Детали, которые он при первом взгляде пропустил как «медицинские частности», теперь, после слов Альберта, выступили четко и зловеще. Маленькие точечные кровоизлияния в глазах. Скованные, скрюченные пальцы. «Черт, а он прав», — мелькнуло у него в голове с досадной ясностью. Этот взгляд, этот холодный анализ выхватывал из потока информации именно то, что нужно. — Хорошо, — сказал он, наклоняясь вперед и уже чувствуя азарт настоящей охоты. — Значит, убийство. Токсин. Вопрос — как он попал в организм? На теле нет следов инъекций, согласно осмотру. — И никаких признаков насильственного кормления или повреждения слизистых, — продолжил Альберт, переключая слайды на планшете. — Но есть вот этот объект. — Он показал Крису увеличенное фото лабораторного стола. Среди белых пробирок, чашек Петри и электронных приборов стояла обычная керамическая кружка темно-синего цвета с логотипом «Амбрелла». В ней — остатки высохшей жидкости, по краям — темный ободок. — Кружка была отправлена на расширенный анализ. Результат: следы того же модифицированного алкалоида, смешанного с остатками танинов черного чая, сахарозой и… незначительным количеством меда, предположительно, гречишного. — Отравленный чай, — констатировал Крис, и в его голове начала выстраиваться картинка. — Значит, кто-то подсунул ему это, когда он отлучился из лаборатории? Или подлил яд в уже стоящую, может, недопитую кружку? — Лаборатория была оснащена системами внутреннего видеонаблюдения? — спросил Альберт, его пальцы уже танцевали по экрану в поисках соответствующей справки. — Нет, — Крис пробежался глазами по списку изъятого оборудования и пояснительным запискам. — Только камеры в коридоре на подходе к лаборатории. И они никого не зафиксировали в интервале плюс-минус два часа от расчетного времени смерти, кроме самого Марлоу, который вошел в 18:15… и… — он нашел нужную строчку, — …и техника лаборатории, некоего Винсента Голдмана. Он заходил в 18:30, согласно журналу электронного пропуска, чтобы, цитата, «забрать биологические образцы для стерилизации в автоклаве». И вышел через семь минут. — Винсент Голдман, — повторил Альберт, и его пальцы затанцевали быстрее, вызывая на экран служебную записку отдела кадров и психологический тест при приеме на работу. — Техник-лаборант с допуском уровня BSL-2. Работает в исследовательском комплексе три года. Характеристики положительные, дисциплинарных взысканий нет. Проживает в кампусе, в общежитии для младшего научного и технического персонала. Мотив? — Может, личный конфликт? Неподеленная премия? Или… — Крис вдруг щелкнул пальцами, и его глаза загорелись. — А что, если не Голдман? Что если токсин был не в чае изначально, а в меде? Марлоу мог положить его в чай сам, из своей собственной баночки, которая обычно стояла у него в лабораторном столе. Он, судя по записям коллег, был сладкоежкой и всегда пил чай с медом. Альберт на секунду оторвал взгляд от планшета и посмотрел на Криса. В его ледяном взгляде впервые за вечер появилось нечто, помимо чистого анализа — легкое, едва уловимое, но настоящее уважение к неочевидной догадке. Догадке, основанной не на данных, а на понимании человеческих привычек. — Интересная гипотеза, — признал он, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. — Она переводит фокус с момента внесения яда в кружку на более ранний этап — отравление продукта. Она требует проверки. Мед изъят и проанализирован? Крис снова погрузился в файлы, листая страницы описи имущества, изъятого с места преступления. Его брови нахмурились. — Нет… В описи имущества на столе и в личных вещах Марлоу в лаборатории нет никакой баночки с медом. Только пустая кружка, чайная ложка и картонная упаковка от чая «Эрл Грей». И все. — Значит, — заключил Альберт, и в его голосе зазвучали уверенные ноты, — либо баночку забрал убийца, либо ее никогда и не было на столе в тот вечер, и мед был принесен в иной таре. Однако твоя версия имеет право на существование. Токсин, будучи стабильным соединением, мог быть добавлен в продукт заранее, дни или даже недели назад. В таком случае круг подозреваемых расширяется до любого, кто имел доступ к личным вещам Марлоу вне лаборатории: его дом, машина, возможно, даже отдел доставки почты в комплексе. Они замолчали, оба погрузившись в размышления. Комната наполнилась тишиной, но теперь это была напряженная, плодотворная тишина совместной умственной работы, а не враждебного противостояния. Крис чувствовал странное, давно забытое возбуждение — не от физической схватки, а от интеллектуальной. Он ловил себя на том, что его мозг, обычно ленивый при решении теоретических задач, теперь работал быстрее, острее. Вызов, брошенный Альбертом, необходимость не ударить в грязь лицом перед этим ходячим компьютером, доказать, что и его методы чего-то стоят, — все это заставляло его копать глубже, смотреть внимательнее, выстраивать цепочки. Альберт, со своей стороны, наблюдал. Он видел, как меняется выражение лица Криса, когда тот концентрируется: сдвинутые к переносице густые брови, прикушенная нижняя губа, легкое, почти неосознанное покачивание ногой. Он мысленно отмечал, как интуитивные, казалось бы, беспорядочные догадки Редфилда, хоть и лишенные строгой, пошаговой логической цепи, часто били в цель, указывая на неочевидные, человеческие связи. Это было… неэффективно с точки зрения научной методологии. Но чертовски эффективно в смысле достижения результата. «Любопытный феномен, — подумал он, отводя взгляд к экрану. — Эвристика против алгоритма. Нужно будет проанализировать успешность такого подхода на большей выборке». — Нам нужно поговорить с этим Голдманом, — сказал Крис, прерывая молчание. Его голос был теперь деловым, собранным. — Посмотреть ему в глаза. И, конечно, осмотреть личные вещи Марлоу — здесь, в кампусе. У него, наверняка, была камера хранения или личный шкафчик в том же крыле. — Согласен, — кивнул Альберт, делая пометку на планшете. — Но доступ к вещам жертвы и к официально не обвиняемому, но потенциальному подозреваемому требует санкции профессора Харпера или декана. Завтра с утра запросим разрешение. А пока… — он снова взглянул на экран, на сложную химическую формулу, которую начал строить в специализированном софте, — …я могу попытаться реконструировать возможную структуру токсина по описанным в отчете симптомам и данным хроматографии. Это позволит сузить круг внутренних лабораторий «Амбреллы», способных на подобный синтез. Их не так много. — А я покопаюсь в биографии Марлоу поглубже, — отозвался Крис, уже доставая свой ноутбук и подключаясь к университетской сети. — Конфликты на работе, финансовые долги, романы на стороне… Мотив ведь редко бывает чисто научным. Чаще всего это деньги, ревность или месть. Самые примитивные, но самые работающие двигатели. Они проработали еще два часа, забыв о времени. Спорили, скептически хмыкали в ответ на доводы друг друга, изредка бросали короткие, рубленые реплики: «Смотри сюда, это нестыковка», «Анализ волос показывает наличие мышьяка в фоновом режиме, это может быть важно», «А если предположить, что Голдман не один?». Стол, разделявший их, этот символ первоначального противостояния, постепенно перестал быть баррикадой. Он стал командным пунктом, картой, над которой склонялись два командира, планирующие операцию. Когда Крис наконец с шумом закрыл ноутбук и потянулся, хрустнув костяшками пальцев так, что звук разнесся по комнате, было уже за полночь. Альберт все еще сидел, уставившись в мерцающий синим светом экран планшета, его профиль в полумраке был резким и неживым, как у статуи. — Эй, — неожиданно для себя сказал Крис, протирая глаза. — Спать не собираешься? Завтра же рано вставать, к Харперу идти. Альберт медленно, с некоторой задержкой, перевел на него взгляд, как будто возвращаясь из далекого путешествия в мир формул и данных. — Сон — биологически неоптимизированный, хотя и необходимый процесс восстановления. Я провожу сеанс аудиовизуальной нейростимуляции определенных ритмов. Еще двадцать минут. Это эквивалентно полутора часам фазы глубокого сна. Крис покачал головой, смотря на него как на диковинного зверя. — Фрик конченый. Ладно, только не жужжи сильно своими приборами. А то уснуть не смогу. Он пошел в душ, и шум воды на время заполнил комнату. Возвращаясь, пройдя босиком по холодному полу мимо стола Альберта, он невольно, боковым зрением заглянул на экран. Там, среди окон с химическими формулами, графиками мозговых волн и сканами документов, было открыто небольшое боковое окно с текстовым файлом. Заголовок гласил: «Наблюдения за субъектом Р. Предварительные данные». Крис не успел разглядеть ни строчки — Альберт мгновенно, с рефлекторной скоростью, свернул окно, и на экране снова осталась только сложная молекулярная модель. — Что это? — насторожился Крис, останавливаясь и наклоняясь, чтобы лучше видеть лицо Альберта. — Данные, — сухо ответил Альберт, не отводя взгляда от экрана. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым. — Побочные наблюдения. Не входят в сферу твоей компетенции по текущему проекту. Иди спать, Редфилд. Твоей мышечной массе действительно требуется отдых для синтеза белка и восстановления микротравм. Крис хотел было огрызнуться, потребовать объяснений, но почувствовал внезапную, свалившуюся на него усталость. И, как ни странно, не ярость, а скорее… уже привычное, почти бытовое раздражение. Словно Альберт со всеми своими странностями был каким-то хроническим, надоедливым, но уже неотъемлемым, частью окружающего ландшафта фактором. Как шум магистрали за окном или скрип половицы. — Как скажешь, доктор Франкенштейн, — пробормотал он и поплелся к своей кровати. Лежа в постели в полной темноте, слушая едва уловимый, высокочастотный шум от наушников Альберта, Крис думал о деле. Об отравленном чае. О пропавшей баночке меда. О технике Голдмане с его семиминутным визитом. А потом его мысли, против воли, вернулись к тому свернутому файлу. «Наблюдения за субъектом Р.» Р. — это он? Редфилд? Что этот маньяк-исследователь за ним записывает? Пульс, дыхание, реакции? Примитивное любопытство ученого к дикому зверю в клетке? С другой стороны комнаты, Альберт выключил планшет. В темноте его глаза еще некоторое время сохраняли отблеск экрана, светящиеся точки в очертаниях сетчатки. Он думал о догадке Криса насчет меда. Интуитивный скачок, основанный на минимальных, косвенных данных — привычке жертвы. Неэлегантно. Нельзя формализовать или повторить. Но результативно. В его ментальном каталоге, в папке под грифом «Редфилд, К.», добавилась новая запись: «Способен к нелинейным, ассоциативным логическим построениям в условиях высокой неопределенности. Полезный, хотя и нестабильный ресурс. Требует дальнейшего изучения». Он повернулся на бок, лицом к центру комнаты. В слабом свете от уличных фонарей, пробивавшемся сквозь жалюзи и отбрасывавшем на пол полосатые тени, он видел смутные очертания кровати Криса и его мощную, теперь неподвижную фигуру под одеялом. Альберт закрыл глаза. Впервые за долгое время его внутренний диалог, его поток сознания не был посвящен исключительно формулам, экспериментам и расчетам. В нем мелькали обрывки фраз, сказанных низким, хрипловатым голосом, вспоминалось выражение яростной концентрации на открытом, легко читаемом лице. Вынужденное соседство, навязанный совместный проект… Система дала сбой, внеся в его тщательно контролируемую среду хаотичный, шумный, излишне эмоциональный и иррациональный элемент. Но, как это ни парадоксально, этот элемент начинал демонстрировать неожиданную, непредсказуемую функциональность. Он становился переменной, которая меняла уравнение, но, возможно, вела к более интересному результату. «Завтра, — подумал Альберт, засыпая непривычно быстро, без привычного получасового анализа прошедшего дня. — Завтра мы начнем реальное расследование. Будет интересно наблюдать за реакциями». И в темноте, на другом краю комнаты, Крис, еще не спавший, ловил себя на одной навязчивой мысли: а что, если этот ледяной сухарь, этот ходячий компьютер — не просто зазнайка и сноб? Что, если он действительно на что-то способен? Что, если его холодный, безэмоциональный анализ может быть тем самым недостающим инструментом, который превращает кучу разрозненных фактов в четкую картину? И что, если их дурацкий, навязанный проект окажется… по-настоящему интересным? Даже захватывающим? Он перевернулся на другой бок, лицом к стене, пытаясь заглушить странное возбуждение. «С ума сойти, — прошептал он в подушку, чувствуя, как улыбка тянет уголки губ. — Я начинаю думать почти как он. Стратегически. Это заразно». И где-то на границе между их кроватями, в нейтральной, ничейной полосе холодного ламината, витало новое, неосознанное еще ни одним из них чувство. Еще не доверие. Еще не партнерство. Еще даже не уважение. Но уже и не чистая, простая вражда. Искра, высеченная в первом жестоком столкновении льда и стали, тихо тлела в темноте, согревая пространство между ними. Она обещала разгореться в нечто большее. В огонь, который мог либо спасти, либо испепелить. Нечто опасное. Нечто неизбежное. Нечто, что уже начало менять их обоих.