GAME OVER

Столовая в казарме Мусорщиков была пустынна и звеняще тиха. Рудо сидел, уставившись в стену, от скуки мысленно перебирая приемы. Рядом, облокотившись на стол, дремал Энжин. Все мало-мальски интересные задания разобрали за секунды, даже Занка, их верный хвостик, укатил с Рию «почистить какую-то мелочь». Их с Энжином словно вычеркнули из списка. Грохот сорвавшейся с петель двери врезался в тишину. На пороге, окутанный облаком пыли с коридора, стоял невысокий парень в куртке, спущенной с плеч. Его прическа приковывала к себе все внимание,она была в виде медузы,а низ волос имел ядовитый фиолетовый цвет. — Мако! — Энжин взвился с места, как пружина, лицо его озарила безумная радость. Он ринулся к новоприбывшему с распростертыми объятиями. Ответом был резкий взмах ноги. Тяжелая подошва ботинка на толстой платформе встретилась с лицом Энжина с глухим шлепком, отбросив того обратно к столу. — Не называй меня так, идиот! — прогремел парень, его голос был резким, а взгляд был острым как метал. Он с отвращением отряхнул рукав. Рудо, ошеломленно наблюдавший за этой пантомимой, встретился с этим взглядом. Незнакомец окинул его с головы до ног, и на его губах появилась едкая усмешка. — А это еще чё за малышня с тобой? — выстрелил он, подчеркнуто оценивающе глядя сверху вниз. Оскорбление ударило точно в цель. Рудо вскочил, сжимая кулаки. — Малышня? Да ты на себя посмотри, креветка! — Между ними вспыхнула почти видимая искра ненависти, трещавшая в воздухе. Энжин, потирая покрасневший нос, поднялся с пола. — Мако, ну ты чего? Вы ведь вроде одногодки. Чего как кошка с собакой? Оба парня, Рудо и незнакомец, синхронно повернули к нему головы с идентичным выражением шока и брезгливого недоверия. «Одногодки? С ЭТИМ?» — кричали их взгляды. — Во-первых, Макото, — прошипел парень, четко выговаривая каждый слог. — А во-вторых, сравнишь меня с этим чихуахуа еще раз — следующая подошва будет у тебя в горле. Энжин вздохнул, видя, что скуке пришел конец, но сменилась она на предчувствие головной боли. — Макото, ты зачем приперся? Макото на секунду заколебался, затем, не отводя взгляда от Рудо, буркнул: — Задание. В заброшенном аквапарке на окраине засекли активность. Что-то среднее, не абаре. Заняться нечем? Рудо нахмурился. Это было хоть какое-то дело. И возможность доказать этой дерзкой медузе, кто здесь на самом деле малышня. — Я справлюсь и без тебя, — заявил он. — Без моего джинки и тактики? Задницу надерут тебе, а я буду с PSP смеяться, — усмехнулся Макото. — Но ладно, свидетелем твоего позора стану. Ты, Энжин, тоже тащись.

***

Через полчаса они уже стояли перед громадой заброшенного аквапарка «Аква-Рай». Здание, когда-то яркое, теперь походило на выцветший, зловещий череп. Внутри пахло плесенью, хлоркой времен и тиной. Разбитые горки зияли, как ребра, а пустой бассейн уходил в темноту. — Разделимся, — скрипнул ботинками Макото, включая PSP. На экране загружалась какая-то игра. — Я проверю служебные помещения. Вы — основной зал. Не мешайте мне. Он растворился в темном коридоре, даже не оглянувшись. Рудо фыркнул и пошел в противоположную сторону. Макото двигался почти бесшумно, пальцы порхали по кнопкам консоли. Его джинки сканировало помещение, выводя на голографический экран схему. Он свернул к дверям с табличкой «Кладовка инвентаря». Оттуда доносился странный, хлюпающий звук, как будто кто-то переливал густой сироп. Осторожно толкнув дверь, он шагнул внутрь. Это была ошибка. Из темноты, сливаясь с тенями от старых надувных кругов, метнулось нечто. Не монстр в привычном понимании, а аморфная, студенистая масса цвета запекшейся слизи. Она напоминала гигантского спрута, и щупальца ее были не из плоти, а из спрессованного, живого мусора. Одно из них с хлестким звуком обвило его руку с PSP. Консоль выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал в угол, свет экрана погас. Второе щупальце сжало его туловище, прижимая руки к бокам. Третье обвилось вокруг ног. — Черт! — вырвалось у Макото. Он рванулся, пытаясь выкрутиться, но хватка была нечеловечески сильной, липкой и холодной. Существо, не издавая звуков, приподняло его, прижав спиной к липкой, прохладной стене. Он был в ловушке, обезоружен. Затем он почувствовал другое. Одно из более тонких, проворных щупалец скользнуло по его животу, прощупывая одежду. Паника, острая и леденящая, ударила в виски. Он извивался, пытаясь оттолкнуть тварь головой, но тщетно. Щупальце нащупало пояс, проникло под куртку, под зипку, под водолазку... и уперлось в пряжку ремня. Раздался резкий звук рвущейся сеточной водолазки и брюки не выдержали давления. Холодный, студенистый отросток коснулся его оголенного бедра, и Макото замер, с ужасом осознав направление. Щупальце двигалось с методичной, неумолимой настойчивоностью. Оно проскользнуло по внутренней стороне бедра, к самой интимной части. Он закричал — не от страха, а от ярости и унижения. — Отстань! Дерьмо! Но тварь не слушала. Щупальце, покрытое мелкой, абразивной взвесью, словно грубой наждачной бумагой, но при этом странно пластичное, уперлось ему в промежность. Оно надавило, настойчиво ищуще. Макото сжал зубы до хруста, пытаясь отодвинуться, но стена была неумолима. Его тело предательски отреагировало на стимуляцию, на смесь боли, трения и чудовищного давления — мурашками и непристойным, пульсирующим теплом внизу живота. Это лишь усилило его ярость и отвращение к самому себе. И тогда щупальце нашло свою цель. Острым, концентрированным движением оно надавило на сфинктер. Боль была мгновенной и режущей. Сухое, грубое проникновение разрывало ткани. Макото вскрикнул, его тело изогнулось в дугу. Щупальце, было больше кулака, вошло внутрь. Макото извивался, пытаясь оттолкнуть тварь головой, но тщетно. Его ноги, обвитые другим, более мощным щупальцем, были беспомощны. Существо, словно понимая его попытки вырваться, сжало их с чудовищной силой. Раздался тихий, но отчетливый хруст. Сначала в лодыжке, затем — выше, в голени. Острая, белая молния боли пронзила его сознание, затмив на секунду даже ужас происходящего ниже пояса. Он закричал, на этот раз чисто от мучения — ноги повисли неестественно, безвольно. Монстр не просто держал его — он калечил, обездвиживал свою добычу, делая сопротивление окончательно невозможным. И в этот момент, когда боль от переломов смешалась с жгучим разрывом от проникновения, Макото почувствовал нечто новое. Щупальце внутри него не просто двигалось. Оно пульсировало. Из его кончика, глубоко в его изнасилованных, растянутых внутренностях, начала сочиться густая, теплая слизь. Она была странно вязкой, обволакивающей, и разливалась внутри с каждым толчком твари. Это не была просто физическая субстанция — от нее исходил странный, химический жар, который смешивался с болью, создавая оглушительную, галлюциногенную какофонию ощущений. Ему казалось, будто его изнутри наполняют жидким огнем и тягучим мраком одновременно. Сознание поплыло, граница между невыносимой болью и насильственным, отравленным «удовольствием» окончательно стерлась. Его тело, преданное и сломанное, начало отвечать на эту инъекцию судорожными, неконтролируемыми спазмами. Каждый толчок щупальца впрыскивал новую порцию странной слизи, а его собственная физиология, изнасилованная и отравленная, отвечала на это мучительной, постыдной волной внутреннего оргазма, который лишь усиливал чувство полной потери себя. Он перестал кричать. Лишь прерывистое, хриплое дыхание и тихие, бессознательные стоны вырывались наружу. Оно не останавливалось, продвигаясь глубже с той же ужасающей, неспешной настойчивостью, растягивая, заполняя, причиняя жгучую, раздирающую боль. Он задыхался. Слезы гнева и бессилия выступили на глазах, смешиваясь с красной подводкой. Но помимо невыносимой боли, сквозь шок, пробивалось и другое — низкое, глубокое, предательское чувство. Щупальце двигалось, и каждое его движение внутри, помимо агонии, посылало по его нервам волны принудительного, извращенного удовольствия. Его тело, вопреки воле разума, начало откликаться на насильственную стимуляцию. Это чувство было омерзительнее самой боли. Он ненавидел себя за этот стыдный спазм где-то в глубине, за предательский стон, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы, когда щупальце изогнулось, нащупывая что-то внутри. Внезапно в дверь ворвался сноп света. В проеме, залитые светом фонарей, застыли Рудо и Энжин. Картина была ужасна: Макото, пришпиленный к стене, с разорванной одеждой, лицо, искаженное смесью боли и невыразимого стыда, и мерзкое, пульсирующее существо, соединенное с ним самым интимным и насильственным образом. — МАКОТО! — рявкнул Рудо. В его глазах не осталось и следа от прежней насмешки — только чистая ярость. Он рванулся вперед, игнорируя все вокруг. Монстр, отвлеченный, развернуло к нему часть щупалец. В этот миг слабости Энжин, лицо которого стало каменным, метнул что-то блестящее — зонт. Он впился в студенистое тело, и Энжин рванул на себя, оттягивая тварь, а Рудо рванулся в атаку, монстр конвульсивно сжался. Щупальце внутри Макото вырвалось наружу с отвратительным, влажным звуком, оставив после себя ощущение ледяной, гнетущей пустоты и жгучей боли. Но вместе с ним из глубины его тела хлынул поток той самой теплой, вязкой слизи, смешанной с кровью. Макото не просто рухнул на пол — он обмяк, как тряпичная кукла. Боль от сломанных ног, разрыва внутри, химический жар от чужеродной субстанции и полнейшее физическое и психическое опустошение слились в один черный водоворот. Его взгляд, еще секунду назад полый и затуманенный, скатился с Рудо на Энжина и ничего не увидел. Сознание, не выдержав перегрузки, просто щелкнуло выключателем. Он отключился мгновенно и полностью, беззвучно, голова бессильно упала на холодный бетон. На его бледном, испачканном лице не осталось ни ярости, ни стыда — только абсолютная, бездонная пустота. Куртка Энжина, накинутая на него, лишь подчеркивала жуткую неподвижность его тела и неестественный угол сломанных ног.

***

Сознание вернулось к нему волнообразно, сначала как далекий шум в ушах, потом как туманные пятна света под веками. Первым ощущением была глухая, ноющая боль — везде: в мышцах, в сжатых челюстях, и особенно... там. Стыдливая, жгучая пульсация, напоминающая о каждом секунде в той кладовой. Макото застонал, пытаясь пошевелиться, и сразу же замер. Его тело было туго забинтовано, одето в чистую больничную рубашку. Лазарет. Знакомый запах антисептика и тишина. — Не дёргайся. Тебя еле откачали. Голос был низким, грубоватым, и прозвучал прямо рядом с койкой. Макото медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, повернул голову. На стуле, откинувшись на спинку и скрестив руки, сидел Рудо. На его лице была непривычная маска усталости и какой-то сложной, непрочитанной мысли. Он не смотрел на Макото, а уставился в противоположную стену. Макото ощутил, как по его щекам разливается жар. Каждая клетка тела кричала, чтобы он отвернулся, сделал вид, что спит, или набросился с оскорблениями. Но он лежал, парализованный стыдом и этой неловкой тишиной. — Где... Мой джинки? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. — У Энжина. Он его отмывает и сушит. Говорит, вроде живой, но проверит, когда ты... — Рудо запнулся и наконец перевел на него взгляд. Их взгляды встретились. Во взгляде Рудо не было привычной насмешки или злости. Была тяжелая, неловкая серьезность. — ...Когда ты оклемаешься. Макото молча кивнул, глотая ком в горле. Он ожидал насмешек. Ожидал, что Рудо тут же начнет тыкать в его слабость, в его унижение. Эта тишина была в тысячу раз хуже. — А монстр? — спросил Макото, уже ненавидя себя за этот слабый, деловой тон. — Пыль. Разнес в клочья, — отчеканил Рудо. Потом, после паузы, добавил: — Он... он тебя... Энжин сказал, что там могла быть какая-то нервно-паралитическая слизь. Или что-то вроде того. Это была попытка. Неуклюжая, грубая, но попытка дать хоть какое-то объяснение тому, что чувствовал Макото в последние секунды. Объяснение, которое хоть как-то снимало с него вину за тот постыдный, предательский всплеск удовольствия сквозь боль. Макото резко закрыл глаза. — Знаю, что было. Не надо меня жалеть, дурак. — Я и не жалую! — тут же взорвался Рудо, вскакивая со стула. Его смущение сменилось вспышкой старой доброй злости. — Просто... просто идиот! Зачем один полез? Мы же командой должны были! Я же... мы же рядом были! В его голосе прозвучала не просто злость. Прозвучало что-то вроде обиды. Как будто Макото, поступив так, нарушил какое-то негласное правило, которое Рудо уже успел для них двоих установить. Макото открыл глаза и уставился в потолок. — Не думал, что оно такое... быстрое. Ошибка в данных. Больше не повторюсь. — И правильно, что не повторишь! — прошипел Рудо, снова плюхнувшись на стул. Он снова замолчал, нервно постукивая пальцами по колену. — Энжин пошел доложить старшим. Сказал, что мы справились. О... деталях не стал распространяться. Спасибо Энжину. Хотя бы за это. Мысль о том, что об этом узнают все — Занка, Рию, командиры — была невыносимой. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была не такой гнетущей. Она была заполнена невысказанным: воспоминанием о крике Рудо в дверях, о силе его рук, вытащивших Макото из этого ада, о том, как он сейчас, вместо того чтобы хвастаться победой, сидел тут, на неудобном стуле. —...Спасибо. — слово вырвалось у Макото тихо, сквозь стиснутые зубы, будто против его воли. Он сказал это потолку. Рудо фыркнул. —Не за что. Я просто... этого монстра вообще возненавидел с первого взгляда. Пришлось выместить. Это была их форма благодарности. Их форма признания. Никаких сантиментов. — Как только встану, — сказал Макото, голос набирал привычную едкую твердость, — мы реванш. На тренировочной площадке. Без монстров. Посмотрим, кто кого. Уголок губ Рудо дрогнул, почти в ухмылке. Старая искра, знакомая и почти что утешительная, мелькнула в его глазах. — Договорились, креветка. Только не ной потом, что я тебя в гипсе добью. — Мечтать не вредно, чихуахуа, — пробормотал Макото, но уже чувствуя, как чудовищный ком стыда в груди понемногу начинает рассасываться. Он был жив. Он был спасен. И у него, как ни странно, теперь был... почти что напарник. Самый раздражающий напарник в мире. Он повернулся на бок, спиной к Рудо, делая вид, что снова засыпает. Но в эту ночь, под мерный звук дыхания Рудо на стуле, ему впервые за долгое время не снились кошмары. Только тихая, настойчивая решимость снова встать на ноги. И доказать всем, и особенно этому идиоту у его кровати, что с ним ещё не покончено.