Беги милая…

“Беги, милая, за тобой зверь идёт У него зубы длинные” Так и верещит сознание девушки. Она несется в тесном лесу. Как можно дальше и быстрее. Еще быстрее бьется ее сердце. Как можно убежать от монстра, если он чует лучше всех? “Беги, глупая, и всем богам молись” – восклицает сознание, стараясь вспомнить хоть одну молитву. Но как можно вспомнить хоть одну, если всегда отрицал их существование? Запутались в голове дороги, и уже кажется, что бессмысленно бежать, но чувство самосохраности заставляет бежать, пока есть силы. “Близко пасть его голодная Бесконечной пыткой гонит тебя страх”       Но ноги несли сами. Инстинкт был древнее любой веры, сильнее любого сомнения. Тело отказывалось сдаваться, даже когда разум уже рисовал картинку: длинные, слишком длинные пальцы, впивающиеся в плечо, поворот на полусломанной шее, взгляд в бездонные глаза, полные скучающей жестокости.       И тогда она поняла. Он не спешил.       Он наслаждался. Он давил на психику, накачивал пространство собой, своим проклятым присутствием, пока оно не стало густым, как сироп. Он чуял ее страх, этот первобытный, чистый адреналин, и это было для него ароматом, возбуждающим аппетит. Охота — всегда интереснее быстрого убийства.       От этой мысли — ледяной, окончательной — в жилах пробежала странная, парализующая слабость. Ноги стали ватными. Скорость упала. Деревья вокруг затанцевали медленным, зловещим хороводом. “Беги, глупая” — прошептало сознание, но голос был уже чужим, уставшим. — Куда? — ответила ей сама девушка, впервые обретя в этом кошмаре свой собственный, тихий и полный дыр от ужаса, внутренний голос.       Она споткнулась. Упала на колени в снежный покров. Ладони впились во холодную изморозь. Сердце колотилось так, что вот-вот разорвет грудную клетку. А сзади... сзади наступила Тишина. Не та, что от отсутствия звука, а та, что возникает, когда звук прекращает существовать. Когда пространство выгибается под тяжестью невыносимого присутствия.       Она не оборачивалась. Не надо было. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, как свинцовый плащ. Чувствовала, как изменился воздух, став едким и праздничным, словно перед пиршеством.       “Молись” — в последний раз взвыло сознание, превратившись в первобытный вопль инстинкта. Пусть это будет быстро. О, пожалуйста, пусть это будет быстро.       А сзади, в нескольких шагах, раздался мягкий, насмешливый щелчок языком. Единственный звук, разрезавший тишину. Ответ на ее безмолвную просьбу.       С невероятным усилием, ломая волю страха, будто физические оковы, она повернула голову.       Он стоял в двух шагах. Высокий, весь сотканный из мощи, которой дышала сама атмосфера. Бледная кожа, черные отметины, хищная усмешка, играющая на губах. Глаза, эти бездонные глаза, смотрели на неё с таким отстранённым, научным интересом, с каким ребёнок рассматривает рыбу перед тем, как снять с кручка. — Сукуна, — прошептала она. Имя повисло в воздухе, став ещё тяжелее. — Как мило, знаешь как меня звать, — он медленно склонил голову, и его улыбка растянулась, обнажая слишком острые зубы. — Знакомо. От тебя пахнет… теневыми садами. Старыми договорами. — Но в твоём страхе… — он втянул воздух носом, прикрыв глаза, будто дегустируя редкое вино, — есть нотка чего-то упрямого. Горького. Интересно. Продолжай. Молись. Ругайся. Пытайся бороться. Это придаст вкусу твоей душе… пикантности.       Инстинкт кричал сдаться. Разум шептал о бессилии. Но в груди, рядом с леденящим ужасом, тлел уголёк иной природы — родовая ярость Фушигуро. Она не была сильнейшим. Но она не была и ничем..       “Если уж умирать…”              — Приди… — хрипло начала она, впиваясь пальцами в мерзлую землю под снегом.              Сукуна остановился. В его взгляде мелькнуло ленивое любопытство.              — Ха. Неужели?              — Собака… Теневой сад… — силы покидали её, слова вырывались с кровью на губах от напряжения. Собственное тело ее подводит. Пространство вокруг её тени заколебалось.              Сукуна рассмеялся. Звонко, искренне весело.              — Жалко! Это просто жалко! Ты думаешь, что сможешь противостоять мне в течке? — Сукуна медленно подошёл, навис над ней. Его четырёхглазый взгляд был теперь единственной реальностью.       — Видишь? Никаких молитв. Никаких заклинаний. Только я. И ты. — Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было так близко, что она видела отражение своего искажённого ужаса в его красных глазах. — Ты развлекала меня. Бегством. Надеждой. Эта последняя, глупая попытка… мм, да, это был хороший, горький акцент.              Он протянул руку. Не быстро. Давая ей прочувствовать каждый миллиметр приближения. Его длинные пальцы с черными ногтями коснулись её подбородка, приподняли его. Прикосновение жгло, как сухой лёд.              — Скажи «спасибо», — прошептал он, и его дыхание пахло как что то притягательное. — Я сделаю это… не совсем безболезненно. В награду за представление.              Внутри Мегуми всё оборвалось. Голос инстинкта умолк. Осталась лишь пустота и этот взгляд. И в этой пустоте не было места даже страху. Только ледяное, всеобъемлющее понимание: это — её конец. Такова воля высшей, абсолютной жестокости.       Её собственные глаза, широко открытые, встретились с его. Она не сказала «спасибо». Она не сказала ничего. Последним актом её воли было не опустить взгляд.        Сукуна улыбнулся. Почти нежно. Поворачивая её голову, мужчина втягивает аромат у шеи. Оставляя горячий поцелуй у загривка. Приходится языком, так и чувствуя как девушку дрожит. Кусает так, чтобы она была его. Так как собаки помечают свое.              Тишина вернулась. Но теперь это была другая тишина – густая, сладковатая и отравленная. Воздух, что секунду назад резал легкие холодом, теперь обволакивал теплой, тяжелой душностью, словно в парной после бойни.       Боль от укуса была нестерпимой, острой, но странно локализованной. Казалось, он впрыснул под кожу не яд, а расплавленный металл, который тут же застыл, сплавившись с позвонками, костью, самой ее сутью. Мегуми застыла на коленях, не в силах пошевельнуться. Тело больше не дрожало. Оно было сковано новым, неведомым законом – законом его воли.       Сукуна выпрямился, медленно облизывая губы. На его языке алела ее кровь. Он смотрел на нее сверху, и в его четырех глазах теперь горел не голод, а удовлетворенное, почти ленивое любопытство.       Одна рук обвила ее талию, прижимая так, что дыхание перехватило. Другая продолжала свой методичный путь, сдирая остатки защиты, обнажая уязвимость. Каждое прикосновение было кощунством. Каждый вздох, который она не могла сдержать, — предательством. Он изучал ее реакции, как карту, наслаждаясь не сопротивлением — его не было — а самой этой полной, абсолютной возможностью. Возможностью творить что угодно.       Сексуальное напряжение было не в желании, а в абсолютном дисбалансе власти. Оно витало в том, как он сдерживал свою чудовищную силу, чтобы продлить момент. В том, как ее тело, вопреки воле, откликалось на агрессию древним, животной подребностью. Жаждой внимания, чтобы хорошенько засадили.       Когда он вошел в нее, это не было актом страсти. Это был акт утверждения. Завоевания. Заключительная печать на ее поражении. Боль была острой и четкой, но она тонула в море более глубокого чем ощущения реальности — от осознания происходящего, от невыносимой близости к источнику чистого зла, от ощущения, что ее саму, ее волю, ее границы стирают, как карандашный набросок.              — Чувствуешь? — прошептал он, и его голос гудел прямо в костях. — Как твое собственное естество сдается. Признает хозяина. Это мудро. Гораздо мудрее твоего жалкого разума.              Его рука, обвивавшая талию, сжалась сильнее, почти до хруста. Другая впилась в ее бедро, оставляя синяки, которые проступят позже. Он менял ритм, угол, наблюдая, как меняется ее прерывистое дыхание, как напрягаются и слабеют мышцы. Это было клинично. Это было изучение.              — Тебя учили скрывать в тени, прятаться в них, — продолжал он, и в его тоне сквозила насмешка. — А теперь твоя сущность просит быть в центре внимания. Просит быть чьей-то, быть той что готова подчиниться. От возбуждения. От близости к настоящей силе.              Он наклонился, снова коснулся губами места укуса. Язык провел по воспаленной коже. Мегуми вздрогнула всем телом — на этот раз исключительно от омерзения к своей сущностью. Но ее тело ответило иначе, предательской волной тепла, от которой захватило дух. Она сглотнула ком горького стыда.              Внутри что-то оборвалось и потекло. Не только физически. Чувствовалось, как что-то ломается в самой сути ее магии, в связи с теневым садом. Как будто Сукуна вторгался не только в ее тело, но и в ее наследственную технику, оскверняя и ее.       Он почувствовал и это. Его удовлетворенный стон прокатился по ее спине.              — Да. Ломайся. Будь полностью моей.              Его ритм стал неумолимым, финальным. Это уже не было наслаждением охотой. Это было завершение ритуала. Акштат утверждения. Воздух вокруг сгустился до невозможности, заряженный его чудовищной энергией. Казалось, сам лес затаил дыхание.       Сукуна замолк. Его дыхание стало ровным, глубоким, сосредоточенным. В этой тишине было что-то более страшное, чем все его насмешки. Последний миг перед тем, как печать будет поставлена.       А потом его тело напряглось, сжав ее в стальных тисках. В момент кульминации он не закричал. Он издал низкий стон полный абсолютный, безраздельный власти. Сукуна втягивает её запах, как занюхивают наркотик, с последующим укусом. И в этот миг Мегуми почувствовала не просто боль или унижение.       Она почувствовала, как в самое нутро ее существа, в разломанную сердцевину воли и магии, вливается что-то чужеродное, холодное и нестираемое. Не просто семя, а метка. Метку. Обещание.       Сукуна замер на мгновение, всем весом прижимая ее к холодной земле. Потом медленно, с нескрываемым чувством глубокого сатисфакции, отстранился. Оставаясь в ней, он садиться на землю, заставляя ее съесть на свои колени. Еще надо было посидеть вместе, пока узел не ушел.       — Мегуми, такая аппетитная, —облизывает еще раз шею, — и зачем нужно было скрывать, что омега?       — Омегам не дают становится шаманами, — отстраняется девушка, — ты все испортил, теперь все будут знать, что я все во лишь второй сорт. Собственность Ремена Сукуны.       — Что ж тебя не устраивает? Твое тело решило за тебя.       — Да черт, хватит лизать метку! — истеричный возглас вырывается у Мегуми, — я не хотела оставаться в кланах! Не хотела жить жизнь традиционной Дены клана! Не хочу детей! Не хочу следовать принципам природы!       — Чтобы метка зажила, — Сукуна так и не перестает, — Нет, Мегуми ты не проживешь жизнь призрака.              Метка пылала. Не просто заживала, а впечатывалась, становясь частью ее плоти, ее души, ее проклятой энергии. Каждый ласковый проход его языка по ране отзывался не болью, а странной, глубокой вибрацией, которая эхом отзывалась в самой глубине ее живота. Будто он настраивал некий инструмент, и этим инструментом было ее собственное тело.              — Хватит, — ее голос прозвучал хрипло, но уже без истерики. Там была пустота. Беспросветная, ледяная пустота принятия. — Все равно уже ничего не изменить.              Сукуна наконец отстранился, оценивая свою работу. На бледной коже у нее на шее теперь красовался темный, почти черный узор — не просто следы зубов, а его печать. Она пульсировала в такт его спокойному дыханию, будто живая отдельно от нее.       — Прекрасно, — провозгласил он, довольный, как художник, закончивший картину.        Его руки все еще держали ее, усаживая поудобнее у себя на коленях, и Мегуми не хватило сил сопротивляться. Да и смысла не было. Ее тело, предательское и отзывчивое, уже начало утопать в странной апатии, следующей за шоком и болью. Внутри все ныло, гудело от чужеродного присутствия. Но была и другая, постыдная теплота, разливающаяся из самого центра, куда он ее заполнил. Физиология, против которой она всю жизнь боролась подавителями и силой воли, просыпалась с дикой, неумолимой силой. Она чувствовала каждый внутренний спазм, каждое мучительное сокращение, призванное удержать то, что он в нее вложил.       Пространство вокруг них все еще дышало остаточной, густой энергией Сукуны. И ее собственной, теперь навсегда измененной.              — Что… что теперь будет? — спросила она тупо, уставившись в темноту между деревьями. Ее собственный голос звучал чужим.              — Теперь, — Сукуна лениво провел пальцем по ее ключице, оставляя легкую царапину, которая тут же начала кровоточить, а затем заживать быстрее, чем должна бы, — твое тело завершит начатое. Оно примет мой дар. А твоя хитрая техника… — он усмехнулся, и она почувствовала, как где-то в глубине ее тени, в ее внутреннем саду, что-то шевельнулось в ответ, — твоя техника получит новую… подпитку. Новую тень для работы. Мою.              Её приручают. Облагораживают. Или ломают.              Внутри что-то дрогнуло и сжалось. Не в теле, а глубже. В тени, что всегда клубилась на краю её восприятия, пробежала судорога. Мегуми почувствовала, как знакомые очертания магических зверей в её хранилище исказились, завыли от страха и боли. Его присутствие проникало и туда, отравляя её наследие.              — Видишь? — Сукуна уловил это мгновенное изменение в её лице, эту вспышку внутренней агонии. Его усмешка стала шире. — Уже началось. Посмотри.       Он складывает ее руки в пса, перед ними возникает шикигами. Черный как ночь, похожий на волкодава. На того, что скрестили с волком, и готов сожрать обидчика. Его пасть была словно он сбежал из Ада.       — Что ты сделал?       — Подпитал тебя своей проклятой энергией. Смотри как прекрасно он получился. Как прелестно он будет защищать тебя. Превосходно слияние. Мою.              Ужас, свежий и острый, кольнул ее сквозь апатию. Ее техника… оскверненная. Ее тени, ее верные шикогами…              — Не трогай их, — вырвалось у нее, слабая попытка протеста.              — Слишком поздно, милая. Они уже чувствуют перемену. Скоро и ты почувствуешь.              Он поднялся, легко подхватив ее на руки, как трофейную куклу, когда чувствует что узел ослаб. Мегуми безвольно обвила его шею руками — не в объятии, а просто потому, что иначе могла упасть. Ноги не слушались. Все тело было тяжелым, чужим, налитым свинцом и его волей. Заправля свою одежду Сукуна, осматривает и девушку. Поправляя её, перед другими она должна выглядеть также достойно и неприступно.              — Мы идем в мой клан, — заявил Сукуна, и в его голосе звучала окончательность. — Тебе нужно место. И клан Годжо или Зенин тебе не подойдет. Нужно наше. Уютное. Тихое. Чтобы привыкнуть. Чтобы переродиться.              Метка на шее пульсировала, синхронизируясь с биением его сердца где-то рядом. Дорога в старую жизнь была отрезана. Впереди была только тень. Его тень. И ей предстояло научиться в его шкуре.              ***              Прошел месяц. Или полтора. Время в поместье клана Сукуна текло по-другому — густое, приторное, словно патока, пропитанное древней проклятой энергией. Дни сливались в череду одинаковых, бесцветных событий, отмеряемых лишь пульсацией метки на шее и визитами хозяина.       Мегуми сидела у окна в своей — нет, не своей, в их комнате. Комнате с резными темными деревянными стенами, дорогими, но простынями и видом на внутренний сад, который даже в лунном свете казался неестественно безжизненным. На ее шее, поверх высокого воротника шелкового кимоно, угадывался жесткий край узора. Метка. Она не болела теперь. Она жила. Иногда пульсировала слабым теплом, напоминая о связи. Иногда, по ночам, когда Сукуна был далеко, — ныла ледяной пустотой, и это было хуже любой боли.       Ее тело изменилось. Стало чуть другим, более… восприимчивым. Чувства обострились до мучительности. И с ужасом ловила себя на том, что по едва уловимому, знакомому смраху абсолютной власти и силы узнает о его приближении за несколько минут до того, как дверь отворялась.       Тело реагировало раньше разума — легкой дрожью, предательским учащением пульса, теплоте внизу живота. Она не любила их связь Альфы и Омеги, но инстинкт был сильнее. В удивление для Мегуми, мужчина дожидался, когда она сама его захочет. Она чувствовала, что так он проявляет к ней уважение.       И она не замечает как её названый муж проходит в комнату. Сукуна был в просторных темных хакама и белом кимоно, расстегнутом на груди. Он выглядел расслабленным, почти скучающим.              — Скучаешь, Мегуми? — спросил он, подходя к окну. Его взгляд скользнул по ее неподвижной фигуре, задержался на плотно сжатых губах.              Она не ответила. Молчание было ее последним, жалким оружием.       Сукуна усмехнулся. Длинными пальцами коснулся ее шеи, провел по ткани воротника, пока не нащупал под ней выпуклость метки. Мегуми вздрогнула, но не отстранилась.              — Твои тени стали интереснее, — заметил он, отводя руку и садясь в кресло напротив. — Тот волкодав… он загрыз сегодня трех проклятых духов второго сорта у восточной стены. Без команды. Чувствовал угрозу для тебя. Инстинктивно.       — Он не мой, — хрипло выговорила она. — Он… сам появился. Он пахнет тобой.       — И оттого сильнее. И красивей в своей ярости. Как и ты.       Он посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнул тот самый отстраненный, научный интерес.       — Покажи.              Это не было просьбой. Это был мягкий, не терпящий возражения приказ. И ее тело, ее проклятая энергия отозвались раньше, чем она успела скомандовать себе сопротивляться. Она просто подумала. Тень у ее ног заколебалась, почернела, стала маслянистой и густой. Из нее, без жеста, без слова призыва, выползло нечто.              Это был не волкодав. Это было другое создание. Изящное, похожее на тигра, но с слишком длинным хвостом, увенчанным чем-то вроде стилета. Его шерсть отливала багровым, как запекшаяся кровь, а глаза светились холодным алым светом — точь-в-точь как глаза Сукуны в моменты жестокого веселья. Шикигами подошло к ней и уткнулось головой в колено. В его мурлыкании слышался низкий, угрожающий гул.       Мегуми смотрела на него с омерзением и странным, щемящим чувством потери. Ее создания, наследие клана, всегда были для нее инструментами. Техника десяти теней стала нарушенной. В ней появилась аномалия. Тень что была Чистыми, послушными. Это… это было частью ее, но оскверненной. Улучшенной им. И оно было невероятно могущественным.              — Прелесть, — констатировал Сукуна, наблюдая, как тварь лижет ее неподвижную руку. — Видишь, как оно тебя любит? Чувствует твое смятение. И мою в тебе кровь. Оно будет рвать в клочья все, что посмеет оскорбить тебя. Или меня. Мы для него едины.              — Я не хотела этого, — прошептала она, отводя взгляд от шикигами.              — Твое тело хотело. Твоя природа требовала. Ты просто слишком долго душила ее в себе, — он встал, подошел и наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. — Завтра тебя представят другим кланам как Мегуми Ремен. Официально.              Ледяная волна прокатилась по ее спине.              — Зачем?       — Чтобы все знали. Чтобы все видели. Ты больше не призрак не Зенин, не Годжо. Ты не несостоявшийся шаман. Ты — моя омега. Носительница моей метки. И, — он провел пальцем по ее щеке, — Мать моего будущего наследника. Клану нужно видеть свое будущее.              Мегуми застыла. Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как каменные плиты. "Наследник". "Мать". Каждое слово – отдельный удар по тому, что оставалось от ее старого «я».              — Нет, — вырвалось у нее, тихо, но с остатками былой твердости. Она отстранилась от его прикосновения, встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Новое шикигами беспокойно заурчало у ее ног. — Нет, Сукуна. Я не буду… это не моя роль. Я не согласна.              Сукуна не двинулся с места. Он лишь склонил голову, наблюдая за ней с тем же любопытством, с каким наблюдал за ее паническим бегством в лесу. В его взгляде не было гнева. Было спокойное, леденящее понимание.              — Не согласна? — он повторил мягко, растягивая слова. — Интересно. А на что именно ты не согласна, Мегуми? На правду? На закон природы, который бьется в твоих венах? Или на неизбежное?              Он сделал шаг вперед. Но бежать было некуда.              — Ты думаешь, это вопрос выбора? — продолжил он, его голос стал тише, интимнее, проникающим в самые защищенные уголки сознания. — Ты уже выбрала. Твое тело выбрало. Оно приняло меня. Оно приняло мой дар. Оно сейчас растит в себе новую жизнь, нашу жизнь. Игнорировать это – все равно что отрицать, что дышишь.              — Это не выбор, это насилие! — голос ее дрогнул, в нем прозвучала отчаянная, детская обида. Она ненавидела этот тон в своем голосе.              — Насилие? — Сукуна приподнял бровь. Он подошел еще ближе, теперь они были на расстоянии вытянутой руки. Он не пытался ее коснуться. Его оружием были слова. — Я не заставлял тебя желать меня во время течки. Я ждал. И ты пришла. Сама. Ты ищешь мое присутствие в коридорах, даже когда злишься на меня. Ты засыпаешь глубже, когда чувствуешь мой запах на подушках. Разве это насилие, Мегуми? Или это твоя природа, наконец-то свободная от тех дурацких подавителей и предрассудков твоего бывшего клана?              Каждое слово било точно в цель. Она ловила себя на этом. На том, как в опустевшей, холодной постели она непроизвольно тянулась к его стороне, после ночей проведеных вместе. Как в смятении искала взглядом его высокую фигуру в толпе слуг, не для того, чтобы противостоять, а просто чтобы… знать, что он рядом. Больше всего она ненавидела, что из-за него и начиналась течка. Чертово желание, чтобы он был только её. Чертово желание его защиты. Чертов тигр из тени, что ей казался продолжением сути Ремена. Те же повадки, тоже ощущение даровал.              — Это манипуляция, — прошептала она, но уже без прежней силы. — Ты… ты сделал меня зависимой. В ту погоню в лесу.       — Я сделал тебя свободнее, — поправил он, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на убежденность. Нежную, страшную убежденность. — Я дал то, в чем ты всегда нуждалась, но боялась принять. Силу. Принадлежность. Цель.              — Цель в качестве инкубатора? — язвительно бросила она, пытаясь разжечь в себе старую ярость.              Сукуна наконец коснулся ее. Не грубо. Он просто положил ладонь ей на еще плоский живот. Через шелк кимоно его прикосновение жгло. Она замерла.              — Матери моего наследника. Хранительницы части моей силы, которую ты уже несешь в себе, — его голос стал шепотом, вкрадчивым и неотразимым. — Твоя тень стала сильнее, да? Я не был намерен иметь ораву детей. Одного будет достаточно, если ты не пожелаешь иного.              — А наш ребенок унаследует нашу силу. Он будет могущественен. Он будет уникален. И он будет твоим. Разве Годжо Сатору предложил бы тебе такое? Разве клан Зенин видел в тебе что-то большее, чем неудачницу-шамана? Они пытались втиснуть тебя в свои рамки. Я освободил тебя от них.              Это была извращенная логика, но она находила слабые места в ее обороне. Она всегда была инструментом для других. Для Годжо – перспективным учеником. Для Зенин – носителем техники, которую нужно контролировать. Здесь же, в этом кошмаре, он говорил о… значимости. О уникальности, о свободе.       Он отстранился, лишив ее тепла своего прикосновения. Внезапная пустота была невыносимой.              — Я не заставлю тебя выходить завтра, — сказал он уже обычным, равнодушным тоном, — Выбор за тобой. Останься в комнате. Прячься. Позволь другим думать, что ты просто стыдливая омега, которую я спрятал от глаз. Позволь им думать, что ты настолько сломлена, что не можешь показать лицо. Или… — он смотрел будто в душу, — выйди. Покажи им свою силу – нашу силу. Покажи им этого шикигами, что родился от нашей связи. Стой рядом со мной не как пленница, а как… равная мне женщина. Моя супруга, что равна мне.              

***

      

      Сукуна пришел за ней сам. Он был облачен в парадные одежды главы клана: черные хакама, верхнее кимоно киноварно-красного цвета, свободно наброшенное на плечи, обнажающее мощный торс с темными отметинами. Его четыре глаза оценивающе скользнули по ней, от макушки до пола, и в них вспыхнуло одобрение. Не нежное, а гордое, как мастер, оценивающий идеально выкованный клинок.              — Идем, — сказал он просто, протягивая руку. Не для поддержки. Для владения.              Она посмотрела на его ладонь, затем на шикигами-тигра, который материализовался из тени у ее ног, потершись боком о ее хакама. Тварь издала низкое, одобрительное урчание, глядя на Сукуну. Ее рука, холодная и онемевшая, легла на его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев — нежно, но неотвратимо.              Коридоры поместья, по которым она бродила в полусне последние недели, теперь казались театральными кулисами. По обеим сторонам выстроились члены клана Сукуна — шаманы с суровыми лицами, служки, воины. Их взгляды, тяжелые и любопытные, скользили по ней, задерживались на алой полосе оби и на открытой шее, где темнел узор метки. Шепот, похожий на шелест сухих листьев, бежал перед ними. Она слышала обрывки: «...разве она не омега Годжо...», «...десять теней...», «...носит его запах...», «...гляди, какая тень за ней...».              Сукуна вел ее ровно, не спеша, позволяя всем рассмотреть. Его осанка, его абсолютная, расслабленная мощь были щитом и демонстрацией одновременно: Смотрите. Это мое.              Большой зал для приемов был полон. Здесь были не только его люди. Мегуми узнала среди собравшихся представителей других великих кланов. Холодные, надменные лица Зенин. Сдержанные, аналитические взгляды Камо. И там, в стороне, почти растворяясь в толпе, но неизбежно притягивая взгляд — высокий, белоголовый Годжо Сатору. Его глаза, скрытые за повязкой, были направлены прямо на нее. Она не видела его выражения, но чувствовала… что? Разочарование? Сожаление? Равнодушие? Он не сделал ни шага вперед. Он просто наблюдал.              В центре зала было оставлено пространство. Сукуна подвел ее туда и остановился, повернувшись к собранию. Его рука все еще держала ее руку.              — Кланы, — его голос, обычно насмешливый или томный, прозвучал громко, четко и неоспоримо властно. — Вы знаете, кто я. Вы слышали о том, что я нашел свою пару. Представляю вам: Мегуми. Носительница наследия Годжо и техники десяти теней Зенин. — В зале повисла тишина, густая и напряженная. — Отныне она — Мегуми Ремен. Моя жена. Носительница моей метки. Мать будущего наследника.       — Покажи им, — тихо сказал Сукуна, но так, что слова долетели до каждого угла зала.              Мегуми закрыла глаза на мгновение. Она не думала о заклинании. Она думала о лесе. О страхе. О зубах, впивающихся в шею. О чувстве полной, абсолютной потери себя. И о странной, новой силе, что прорастала в этой пустоте, уродливой и могучей, как корни ядовитого дерева.       Тень у ее ног вздыбилась, почернела, заклубилась. Из нее вышел не только тигр. Рядом с ним, с низким рыком, материализовался волкодав из ада — тот самый, первый, созданный в ночь ее пленения. Они встали по бокам от нее, живые воплощения мощи и жестокости, их глаза — алые угли — обводили зал, выискивая угрозу. Воздух наполнился густым, тягучим зноем проклятой энергии, смешанной — ее и его. Это был запах абсолютной власти и абсолютной покорности, сплавленных воедино.       В зале воцарилась мертвая тишина. Даже Годжо слегка склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. Лица клановых старейшин были бледны. Они чувствовали. Они понимали. Это была не техника десяти теней. Это было нечто иное. Оскверненное. Усиленное. Новое.              — Мегуми больше не безобидная девушка с не контролируемыми тенями. Теперь они усилены мною - ее законным Супругом. Они защищают ее, — голос Сукуна звучал мягко, но каждое слово било, как молот. — Они чувствуют ее волю. И мою. Любой, кто посмеет подумать о ней как о слабой, как о вещи… — он не договорил, но тигр-шикигами оскалился, издав звук, похожий на скрежет металла.              Мегуми стояла, выпрямившись, в своем черно-алом облачении, с холодным, отрешенным лицом, за которым было чувство, что ее наконец таки представили как сильного шамана. Она не смотрела на Годжо. Не смотрела на Зенин. Она смотрела в пространство перед собой, чувствуя, как отзывается в животе странное тепло.       И, глядя на бледные, потрясенные лица тех, кто когда-то считал ее неудачницей или инструментом, она чувствовала не торжество. Она чувствовала ледяное, сладкое удовлетворение.       Пусть видят. Пусть знают. Пусть боятся не только его, но и того, во что она выросла.       Когда формальности закончились, начался прием. Сукуна отпустил ее руку, позволив сделать несколько шагов в сторону, но оставаясь достаточно близко, чтобы в любой момент вмешаться. К ней подходили. С ней заговаривали. Одни — с подобострастной вежливостью, другие — с плохо скрываемым пренебрежением. Она отвечала односложно, холодно, глядя поверх их голов. Ее шикигами рычало тихим, вибрирующим рыком, если кто-то приближался слишком близко.              И вот к ней подошел старый шаман из клана Камо, известный своим консерватизмом и ненавистью ко всему, что связано с Сукуной. Его взгляд, полный презрения, скользнул по ее наряду, задержался на скрытой метке.              — Поздравляю, — сказал он, и в его голосе звучала ядовитая сладость. — Нашли, наконец, свое истинное призвание. Хотя жаль, что такая редкая техника… выродится в простой инстинкт размножения.              Тишина вокруг наступила мгновенная. Все замерли, ожидая реакции Сукуны. Но он лишь наблюдал с дальнего конца зала, с бокалом в руке, его лицо было бесстрастным.              Мегуми почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна. Не страха. Гнева. Чистого, неразбавленного гнева, который перехлестнул через край всех ее страданий и унижений. Она медленно повернула голову к старику. Ее глаза, обычно зеленые, казались почти черными в полумраке зала.              — Выродится? — ее голос прозвучал тихо, но четко, разрезая гнетущую тишину. — Позвольте продемонстрировать.              Она не сделала ни одного жеста. Она лишь захотела. Тень у ее ног вздыбилась, и из нее вырвался не волкодав, не тигр. Это было нечто новое. Гибрид. Существо с телом обоих видов, покрытым багровыми пластинами, с пастью волкодава и хвостом. Оно воздалось прямо перед старым шаманом, обнажив клыки, с которых капала черная, как смола, слюна. Энергия, исходившая от него, была чужеродной, древней и абсолютно злой. Энергией Сукуны, пропущенной через призму ее собственной техники.       Старик отпрянул, бледнея. Его рука потянулась к талисману, но он замер, увидев, как в четырех глазах существа вспыхнуло то же насмешливое пламя, что и у его создателя. И тень будто издевательски класнула пастью у рук шамана.              — Этот «инстинкт размножения», — продолжила Мегуми ледяным тоном, — породил это. Свободу моих действий и дал создавать их. Сильнее любого из моих прежних шикигами. Сильнее, пожалуй, чем большинство ваших техник. Интересно, что еще может «выродиться» в таком союзе? Какие техники будут у моего дитя?              Она щелкнула пальцами. Существо растворилось в тени, оставив после себя лишь запах озона и первобытного страха. В зале стояла мертвая тишина. Даже Сукуна перестал вертеть бокал в пальцах. Его взгляд на ней горел ярким, не скрываемым теперь восхищением. И чем-то еще. Похожим на голод.       Тишина после демонстрации шикигами длилась недолго, но была оглушительной. Разговоры возобновились, но теперь они велись приглушенно, а взгляды, бросаемые в сторону Мегуми, стали куда более осторожными, почти подобострастными. Сукуна, довольный, как кот на солнце, медленно приблизился к ней, его пальцы легли на ее локоть — нежно, но с безошибочным оттенком собственности.              — Прекрасно, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание, пахнущее чем-то древним и пряным, обожгло кожу. — Ты превзошла все ожидания. Они теперь не просто боятся. Они в замешательстве. Это лучше.              Мегуми не ответила. Адреналин от вызова отступал, оставляя за собой пустоту и странную, леденящую ясность. Она сделала это. Она использовала эту новую, уродливую силу, чтобы унизить того, кто ее унизил. И это принесло ей не радость, а горькое, металлическое удовлетворение. Она поймала себя на мысли, что ищет в толпе белые волосы. И нашла.       Годжо Сатору стоял у колонны в отдалении, все так же наблюдая. Его поза была расслабленной, руки в карманах, но в ней чувствовалась скрытая пружина. Когда их взгляды встретились — ее холодный, отрешенный, и его, скрытый тканью, но, как она знала, пронзительно-синий — что-то дрогнуло в ее каменном спокойствии. Старая жизнь. Старые обещания. «Я позабочусь о тебе». Слова, которые теперь казались издевательством.              Сукуна проследил за ее взглядом. На его губах появилась тонкая, понимающая улыбка.              — Иди, — сказал он неожиданно, отпуская ее локоть. — Поговори с ним. Прощайся со своим прошлым как следует. Оно того заслуживает. — Пауза, и его голос стал тише, но тверже. — Но помни, что теперь ты моя жена.       Она остановилась в шаге от Годжо. От него пахло чистотой, холодным воздухом и безграничной, но теперь такой далекой силой. Его знаменитая беззаботная улыбка отсутствовала. Лицо было серьезным.              — Мегуми, — произнес он первым. Его голос был ровным, но в нем не было привычной игривости.       — Годжо-сенсей, — ответила она, и формальное обращение повисло между ними болезненной гранью.              Он снял повязку. Его шестиглазые очи, синие как ледник, внимательно изучили ее. Она выдержала этот взгляд, чувствуя, как под ним метка на шее будто начинает пульсировать сильнее, словно в ответ на угрозу. Но угрозы не было. Была… печаль.              — Ну что, — начал он, скрестив руки на груди. — Похоже, ты нашла себе довольно… радикального покровителя.       — Это не покровительство, — холодно парировала она. — Это нечто иное. Это крепкая связь.              — Вижу, — Годжо кивнул, его взгляд скользнул по ее шее, где край узора был виден над воротником, затем вниз, к шикигами, замершему у ее ног. Тварь прищурила свои алые глаза, но не зарычала. Чувствовала неоднозначность момента. — Твоя техника. Она изменилась. — мягко, но настойчиво повторил Годжо. — Пахнет им. Звучит… по-другому. Чужеродно. Это не та «Десять Теней», которую я знал.              — Возможно, она стала сильнее, — вырвалось у Мегуми, и она тут же пожалела. Это звучало как оправдание перед ним. А она не должна была оправдываться.              Годжо вздохнул. Этот звук был непривычно уставшим.              — Мегуми. Я… не ожидал такого. От тебя. От него. — Он сделал паузу, выбирая слова. Для всесильного Годжо Сатору это выглядело почти странно. — Он тебя… не ломает?       — Того человека больше нет, — сказала она, и голос ее сорвался. — Умерла в том лесу. Теперь нет той ученицы, изображавшую бету. — Она махнула рукой на себя, на свое платье, на тень у ног. — Теперь я супруга Ремена, у меня есть воля на собственные действия. Даже если не пришлось их получить таким путем. Теперь я могу быть полностью уверена в силах, что не подведут меня.       — Я могу тебя вытащить. Сейчас. Силой. Это будет грязно. Будет война между кланами. Но я могу. Все странно выглядит. Ты же на нем ответную метку не поставила? Так уйди…              Предложение повисло в воздухе, тяжелое и опасное, как обнаженный клинок. Мегуми замерла.       — Чтобы стать вновь призраком? Чтобы снова стать шаманом, что не сможет пользоваться своими техниками?       — Это не свобода, — резко сказал Годжо. Его шестиглазые очи сверкнули. — Это зависимость от самого изощренного яда.       — А что есть свобода? — парировала Мегуми, и ее губы дрогнули в подобии улыбке, лишенной всякой теплоты. — Быть одинокой и слабой, играть по чужим правилам? Или быть сильной частью чего-то ужасающего, но… значимого? Он не лжет мне, Годжо. Он не обещает защиту из доброты. Он просто утверждает факт: я его. Как и тогда в лесу, как и на первой миссии с ним. Когда он сопровождал меня, чтобы оценить уровень шамана. И Сукуна сразу увидел потенциал и произнес одно, что у видел во мне идеального союзника. После нашей встречи во мне, еще тогда взбущевалась омега, мне пришлось себя запичкать подовителями. А потом случилось, что случилось. Теперь я его. И все, что его — находится под его защитой и наделено его силой. Это честнее всей лицемерной «заботы» мира шаманов.              Шикигами-тигр у ее ног глухо заурчал, будто соглашаясь. Тень под ним на мгновение стала гуще, приняв очертания второго существа — волкодава, будто охраняющего тылы. Они были ее защитниками, но и выдавали чувства. Выдавали, что она в нервном состоянии.       Сукуна подошёл неспешно, словно прогуливаясь по своему саду. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в её костях низкой вибрацией — откликом метки. Он встал чуть позади и сбоку от Мегуми, не касаясь её, но его близость была физическим барьером между ней и Годжо. Алая полоса его верхнего кимоно будто вытеснила собой бледный свет зала.              — Сатору Годжо, — произнёс Сукуна, и его голос, бархатный и спокойный, прозвучал как обнажённая сталь. — Как трогательно. Похищение моей жены прямо на глазах у её клана. Это новый уровень бестактности, даже для тебя.              Годжо не изменился в позе, но его энергия, до этого сдерживаемая, заструилась лёгким, опасным холодком.              — Просто предлагаю выбор, — пожал плечами Годжо, но в его тоне не осталось и тени прежней игривости. — Кажется, в последний раз его у неё не спросили.       — Выбор? — Сукуна мягко усмехнулся. Он, наконец, поднял руку и положил ладонь Мегуми на плечо. Его прикосновение было тёплым, тяжёлым, абсолютным. Под ним метка на её шее вспыхнула короткой, глубокой волной тепла, снимая ледяное оцепенение и заменяя его другим — сложным клубком из стыда, облегчения и чёрной, неискоренимой связи. — Она уже сделала выбор. Она стоит здесь. Со мной.       — Мегуми, — снова произнёс Годжо, и в этот раз в его голосе прозвучала не привычная всесильность, а что-то иное. Почти человеческая усталость. — Последний раз. Иди сюда.              Его протянутая рука была тонкой, белой линией, пересекающей пропасть между двумя мирами. Миром, где она была слабой, но своей. И миром, где она была могущественной, но принадлежащей ему.              Сукуна не стал ничего говорить. Он лишь слегка усилил давление на её плечо. Не удерживая. Напоминая.              Мегуми закрыла глаза. Внутри неё не было больше битвы.       — Бесите меня! — воскликнула Мегуми, и её волк оскалился. — Я никуда не пойду, Сукуна мой супруг. И он дает мне все, что нужно. Он дал мне статус, что я бы сама не получила из-за собственного рода.              Годжо опустил руку. Медленно, почти небрежно. Его знаменитая улыбка вернулась на лицо, но это была не та улыбка, что обещала беззаботную мощь. Это был холодный, кривой изгиб губ, полный понимания чего-то окончательного.              — Понятно, — сказал он, и слово прозвучало как приговор. — В таком случае, поздравляю с удачным… приобретением, Сукуна. И с выбором, Мегуми. Надеюсь, сила, которую ты получила, стоит той цены что ты заплатила.              Он уходил, унося с собой последний призрак ее старой жизни. Последний мост, который она только что сама подожгла.       Рука Сукуны на ее плече наконец сдвинулась. Не убралась, а скользнула вниз, обвила ее талию, притянула к себе так, что ее спиной она почувствовала твердость его торса, тепло, исходящее от него. Его губы коснулись ее виска, мимолетно, почти невесомо.              — «Бесите меня», — прошептал он ей в ухо, и в его голосе звучала странная нота — не насмешка, а нечто сродни уважению. — Прекрасные слова. Они видели в них не страх, а ярость.       Она поворачивается в его руках и прислоняться к изгибу шеи. И кусает его от переполнявший её чувст. Мегуми все раздражает и она отрывается и припадает к его губам.       Ее капитуляцией. Потому что в нем не было нежности, но была всепоглощающая нужда. Она впивалась в его губы, как утопающий в соломинку, пытаясь выпить из этого источника хоть каплю собственной прежней цельности, но выпивая лишь более густой, более опьяняющий эликсир его сущности. Он отвечал не сразу, давая ей бушевать, позволяя этому истерическому, яростному порыву исчерпать себя. А потом взял инициативу.              Его поцелуй стал глубоким, властным, но не грубым. Он был как медленный разлив темной воды, заполняющей каждую трещину, каждую пустоту. Он вытягивал из нее остатки гнева, замещая их тяжелым, дурманящим спокойствием. Одна его рука удерживала ее за затылок, пальцы вплетались в ее темные волосы, другая лежала на пояснице, прижимая так, что между ними не оставалось и миллиметра. Она чувствовала каждую линию его тела, каждую мышцу, и это больше не пугало. Это подавляло, гипнотизировало.       Он обернулся, не выпуская ее из объятий, к ошеломленной толпе. На его лице сияла улыбка чистого, безраздельного триумфа.              — Прием окончен, — объявил он, и в его тоне не было места возражениям. — Моей жене требуется отдых. Она… переполнена впечатлениями.              Путь обратно в их покои был сном наяву. Мегуми почти не помнила, как шла — он подхватил её на руки. Кровь — его кровь — все еще была у нее на губах, металлическая и сладкая. В ушах гудело. Внутри все было перевернуто с ног на голову. Она публично вцепилась в него. Она заявила права. И это чувство… оно было ужасающим и пьянящим.       Он отвел ее к большому зеркалу в резной раме. Встал позади, положив руки ей на плечи. Их отражение было поразительным: он — воплощение древней мощи, она — в своем черно-алом наряде, с растрепанными волосами, с разгоряченным лицом и темными глазами. И с его кровью на губах, как самая вызывающая помада.              — Посмотри, — приказал он мягко. — Это не пленница. Это не жертва. Это госпожа. Моя госпожа.       — Сукуна, — в этом голосе была усталость, — почему мы так одержимы друг другом? Я чувствую как тело хочет чувствовать каждое прикосновение…и меня это бесит.       Они говорили, а его руки скользили по ее бокам, развязывая сложный узел оби. Шелк с шелестом упал на пол. Ее протест застрял в горле, превратившись в прерывистый вздох. Он был прав в одном — интенсивность. Все чувства теперь были заточены до бритвенной остроты. И ненависть, и отвращение, и эта всепоглощающая, постыдная тяга.              — Твое тело понимает, — продолжил он, снимая с нее верхнее кимоно. Воздух комнаты, прохладный, коснулся обнаженной кожи, но она тут же согрелась под его взглядом. — Оно не обманывает себя. Оно знает, кому принадлежит. И оно благодарно за это. Слушай его.              Он поднял ее на руки — легко, как перышко — и отнес к широкой кровати с темными шелками. Опустил, не как хрустальную вазу, а как драгоценный трофей, завоеванный в честном бою. Он стоял над ней, снимая собственное кимоно, и лунный свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, рисовал на его теле узоры из теней и бледных бликов. Он был ужасен и прекрасен, как извергающийся вулкан или падающая звезда — явление природы, несущее разрушение и новое рождение.              — А твой разум… — он наклонился, опершись руками по обе стороны от ее головы, — твой разум еще бунтует. Цепляется за старые идеалы. Это мило. И… возбуждает. Продолжай.. Это только подогревает огонь.              Его губы нашли ее губы снова, но теперь это был не поцелуй, а завоевание. Он пил ее протесты, ее гнев, ее страх, превращая их в топливо для своей страсти. Его руки исследовали ее тело не как любовник, а как картограф, заново открывающий берега, которые теперь принадлежали только ему.       — Сукуна, я хочу это сделать осознанно без всяких течек… без всяких инстинктов… — кусая его губу, девушка сжимает его шею.       — Даже так? — ухмыляется Ремен, оглаживая каждый сантиметр тела, — Какая же ты интересная… Обожаю тебя…       — Просто давай трахнемся…       — Ты ненавидишь свою потребность во мне. Презираешь тепло, которое разливается внизу живота, когда я рядом. — Его язык провел по метке, и она невольно выгнулась, подавив стон. — Это и есть осознанность, Мегуми. Видеть все как есть. Принимать эту грязную, великолепную правду.              Его рука наконец опустилась между ее ног, но не для грубого вторжения. Он касался ее через тонкий шелк нижнего белья, его движения были медленными, изучающими, неумолимо точными. Он наблюдал за каждым изменением в ее дыхании, за тем, как ее веки дрожали, как зубы впивались в нижнюю губу в тщетной попытке сохранить контроль.              — Вот он, твой выбор, — прошептал он. — Не между «да» и «нет». А между тем, чтобы сжать зубы и терпеть… или признать, что это доставляет тебе удовольствие. Что, отдаваясь, ты не исчезаешь. Ты… становишься собой.              Она хотела возразить, найти в себе колючие слова, но они рассыпались в прах, когда его палец нашел тот чувствительный узел напряжения. Волна удовольствия, острая и абсолютно предательская, накрыла ее с головой. Она зажмурилась, но это не помогало. Внутренняя тьма была заполнена им.              — Смотри на меня, — приказал он, и в его голосе не было снисходительности. Была требовательность равного. Или того, кто стремится сделать ее равной. — Смотри, как я тебя хочу. Не только твое тело. Твою ярость. Твой страх. Тебя всю. От пят до души.       — Хочу, — выдохнула она, и это слово было не сдачей, а вызовом. Вызовом ему, вызовом себе. Доказательством того, что она может принять это, не сломавшись до конца.              Его улыбка стала шире, почти нечеловечески широкой. Он не стал медлить дальше. Шелк нижнего белья порвался под его пальцами с одним резким, тихим звуком. Сукуна вошел в нее, нежнее и медленнее. Не как в том лесу — не для утверждения, а для их удовлетворения. Глубоко, полностью, заполняя каждую частицу ее существа, физическую и метафизическую.              Дискомфорт был, но тонула в море ощущений. Он двигался с медленной, неумолимой мощью, каждый толчок — точный, выверенный, направленный не просто на тело, а на самую ее суть. Его руки держали ее бедра, пальцы впивались в кожу, оставляя новые отметины, которые тут же начинали гореть под его прикосновением.              — Вот так, — его голос гудел, резонируя в ее костях. — Не борись с этим. Чувствуй. Чувствуй, как твоя энергия отзывается на мою. Как тени в тебе поют.              Он изменил угол, и волна удовольствия, острая и всепоглощающая, заставила ее выгнуться, впиться ногтями ему в спину. Старые шрамы под ее пальцами были похожи на карту древних битв.              — Сукуна… — ее голос сорвался, больше не содержал слов, только его имя, ставшее и проклятием, и молитвой.              — Говори, — прошептал он, наклоняясь, чтобы захватить ее губы в поцелуй, одновременно грубый и бесконечно соблазнительный. — Кричи. Ругайся. Признай, что это твое. Что ты этого хотела.              Она не кричала. Она кусала его губы в ответ, чувствуя вкус своей крови, смешанной с его. Ее ноги обвили его талию, притягивая глубже, и этот жест был одновременно капитуляцией и требованием. Она больше не могла отрицать яростное, всепоглощающее пламя, разгоравшееся в ее жилах. Она хотела носить ребенка. Она понимала, что они точно будут заботится о ребенке.       Оставляло только чувства, нефильтрованную реальность: его кожу под ее ладонями, его запах, заполнивший все ее существо, его силу, текущую внутри нее, переплетающуюся с ее собственной.              Ритм ускорился. Он потерял свою прежнюю методичность. Теперь в его движениях была яростная, первобытная потребность. Она отвечала ему тем же, поднимаясь навстречу каждому толчку, встречая силу силой.       — Я… — слова терялись в его губах, — хочу чтобы ты был только мой…              Сукуна, достигнув пика, чувствуя как сжимается Мегуми. Он влил в нее не просто семя, а последнюю, завершающую порцию своей воли, своей сущности. Мегуми почувствовала, как это тепло разливается по всему ее телу.       Он рухнул на нее, всем своим весом, пригвождая к ложу. Дыхание было горячим и прерывистым у ее уха. Сукуна медленно поднялся на локти, глядя на нее. Ее лицо было залито слезами, которые она даже не заметила, волосы прилипли ко лбу и щекам. Но в ее зеленых глазах, мокрых и огромных, не было опустошения. Там было выжженное, чистое пространство. И в его глубине — отражение его собственного, бездонного пламени.              Он провел большим пальцем по ее щеке, сметая слезу, а затем облизал его, словно пробуя на вкус.              — Соленное, — прошептал он. — И… бесподобно.              Сукуна лег рядом, притянул ее к себе так, чтобы ее спина прижалась к его груди. Его рука легла на ее живот, над тем местом, где уже тлеть новая, крошечная жизни.              — Сукуна, клянись своей силой, что защитишь при любых условиях нашего ребенка, — произносит Мегуми, чувствуя дыхание на свой шее.       — Клянусь, — и они оба чувствуют как их скрепляют узы магии. — Как может быть иначе. Считай моя клятва для твоей новой жизни.