Плевать

Воспоминания будут вечны. Если он сможет прожить эту вечность — будет завидовать тем, кто не смог. Но в общем-то, останется доволен. Никто не заберёт у него эту боль, эту гордость и этот страх привязанности. Чужие слезливые истории его не трогают — Ликвигаду нравится эта черта в самом себе. Ему нравятся многие его черты, но эта — самая замечательная и бесценная. Сразу после исключительной памяти. Он всегда будет помнить все те малейшие детали, оброненные вами в разговорах. Он, словно художник, составлял картину из малюсеньких мазков чужих слов, секретов, мнений. Каждого человека, каждую личность, каждого незначительного знакомого. Создавал эту, видимую лишь ему самому картину, только чтобы при малейшей возможности уничтожить её, разрушить личность, разорвать душу на кусочки, напрочь испортить незначительную жизнь, не оставив ни малейшей эмоции кроме чужого яркого и сладкого страха. Это его развлекало. Смешило. Ликви чувствовал себя чёртовым богом! Бездушным и играющим с чужими жизнями, изгибающим чужие судьбы до хруста, до телесного ужаса, до полной эмоциональной измотанности и абсолютной беспомощности. Память. Память будет с ним всегда. Он никогда не забудет. Никогда. Что чужие прошлое, что своё, находящееся в прозрачной голове под тугим замком и вечным запретом на упоминание. Ему плевать. Он не будет об этом думать. Этого не существует. И это лишь одна из двух вещей, которые он бы предпочёл забыть. Но он никогда не забудет. Иногда тебе изливают душу. А иногда тебе просто плевать. Иногда тебе просто плевать, а ты не можешь нечего с этим поделать, ведь в своё время на тебя-то уж точно всем было плевать.

***

…Чужая рука безвольно свисает с дивана, лениво жестекулируя. Из чужого, до ненависти грязного рта неразборчиво сыпаться ругательства, напополам с гортанными и неестественными всхлипами. Мальчик не хочет этого слышать. Слезливые описания собственной покойной матери, бесконечные жалобы-жалобы-жалобы. Отец с глухим и громким стуком ставит бутылку на стол. Щенок перед ним вздрагивает от неожиданности, на секунду выражение болезненного безразличия меняется на напуганную гримасу. Единственное, что его в этот момент волнует и даже пугает — когда родитель находит в себе силы выпрямиться от постоянной полу-сидящей позы на ободранном диване, то и силы приложить руку к нужному детскому лицу найдутся… Тогда он не слушал. Он никогда не слушал тогда, и его не слушали. Всё было взаимно, каждый платил второму одной и той же монетой до самого конца, когда за давнюю попытку покушения на малыша, спустя почти двадцать лет сам если-бы-не-случайный-прохожий-то-убийца уже в стремительном темпе отправлялся на дно озера, явно не своим ходом. Парень на берегу обтёр руки о брюки, плюнул на землю и медленно удалился в лес, не решаясь смеяться, дабы его и его «маленькую пакость» не раскрыли. Кто же знал, что спустя меньше чем год, этот же парень будет также опускаться на дно, только уже чана с отравой.

***

Жизнь часто дарит нам незабываемые сюрпризы и заводит потерянных людей в невероятные дебри, увлекая в водоворот адреналина такими резкими поворотами, что любые американские горки бы обзавидовались. Всё как-то резко закрутилось, и внезапно Ликви обнаружил себя среди малознакомых мерзких лиц, на удивление, ещё более запутанных, чем он сам. Коллеги по преступности были яркими. Каждый — энтузиаст, каждый — болтун и идиот. Бад же взял на себя излюбившуюся роль молчаливого наблюдателя. В отличие от своего прежнего броского образа, из далёкой прошлой жизни публичной личности, сейчас его главной целью было не выделиться из толпы. Быть незаметным, по ниточке выуживая из каждого информацию, готовясь ударить, если вдруг подвернётся случай. Его не заметил никто. Кроме одного единственного. Бушрут. Мерзкий старик, склонный к глупому нытью и депрессивному настроению. Лип к нему как жвачка к ботинку, по-странному робко и учтиво, будто искренне, задержав дыхание и боясь лишний раз пошевельнутся надеялся, что нашёл… друга? Такой отчаянный, такой грустный и одержимый. Цеплялся руками и ногами за малейшие связи, вновь и вновь утыкаясь в глухую стену полного отсутствия заинтересованности со стороны прозрачного собеседника. По спине пробегали мурашки каждый раз, когда звучало умоляющее и жалкое «прошу, поговори со мной…». На чужих небесно-голубых глазах мелькали слёзы, когда в ответ слышалась лишь тишина. И тишина сохранялась до последнего. Каждый день, Ликвигад всегда молча видел как в штаб Пятёрки еле волоча ногами входил селезень-растение. Забавный, криво построенный из сплошных палок и едва видно трепащящих лепестков. С каждым таким днём фигура становилась измождённее, глаза — краснее, а между тонких пальцев за день мелькало всё больше сигарет. Прекрасные голубые глаза темнели и покрывались пеленой. До того самого дня, когда Реджи не пришёл, хотя Анти оповестил о собрании как обычно за два дня. И именно Ликви послали проведать учёного. Почему его? Неужели горе-коллеги видели между этими двумя связь, которой никогда и не было? Может, не желали ответственности? Кто знает.

***

Бушрут любил свою оранжерею. Как Ликвигад слышал от него самого, для него было радостью отречься от нормальной жизни вместе с привычной квартирой и полностью переехать в душную обитель его растений. Оранжерея большая, и практически полностью занятая экзотическими деревьями и кустарниками. В самой середине рабочая зона с парой белых грязных столов, шатающимся стулом и гамаком чуть на отшибе. Стула нету на привычном месте. От стен помещения отражаются глухие всхлипы. Ликви не удивлён предстающей перед ним нелецеприятной картине. Руки в неуверенности держаться за пока что безвольно лежащую не плечах петлю, неуверенная поза, трясущиеся острые колени. Это было максимально ожидаемо. После стольких лет тишины, пора всё же вспомнить про манеры. — Решил, что смерть решит твои проблемы? — Ликви скептично усмехнулся, кажется, окончательно доводя селезня перед ним до истерики. — Всё это время… я медленно умирал изнутри — срывающимся голосов едва слышно прошептал учёный — и абсолютно никто не замечал! А теперь, тебе каким-то образом есть дело до этого?! — Бушрут перешёл на крик, заставляя пса поморшиться. Он пожал плечами. — Да нет. И тогда он просто развернулся и ушёл, не умирая от угрызений совести. Иногда тебе изливают душу. А иногда тебе просто плевать.