Зов корней

Антон запрокинул голову и уставился в потолок, в трещину — длинную, извилистую, как река на древней карте. Она бежала от массивного основания люстры, в котором застыли мёртвые лампочки, к самому углу, где в паутине прятался пыльный кокон. Он пытался собрать разрозненные осколки воспоминаний, ощущений, страхов в целостную, пусть и чудовищную, картину. Как мозаику из битого стекла, каждый осколок которого режет пальцы. Всё сходилось: зов, отчаяние, инородное сердце, ростки власти… Но один вопрос сверлил мозг, словно тупая дрель, на которую нажали и забыли: почему они? Почему его и Алису? Что за метка, клеймо или рана была на их душах, что сделало их восприимчивыми к этому древнему, липкому зову? Почему они не смогли противостоять, когда другие, наверное, даже не услышали шёпота из-за пределов мира? Вопросов рождалось больше, чем ответов, и каждый новый ответ порождал три новых вопроса. И сомнительно, чтобы Алиса знала их все. Он почувствовал, как её ладонь — лёгкая, прохладная — скользнула с его груди, словно сглаживая невидимые морщины на его ауре. Антон медленно, с почти костным хрустом, опустил голову. В зеркале на стене, в его замутнённой поверхности, он увидел, как призрачные, светящиеся линии на его коже начали угасать. Не резко, а как уходит дневной свет — постепенно, неохотно. Они растворялись, бледнели, словно чернила, впитываемые промокашкой, оставляя после себя лишь слабый, фосфоресцирующий призрак узора. Тело снова становилось просто телом — бледным, с резко выступающими под кожей мышцами… но обычным. Хотя он знал, что обычным оно уже не было и никогда не будет. Даже без этих мистических узоров его трансформация за неделю была ненормальной, противоестественной. Странно, что почти никто этого не заметил. Мать — заметила, но списала на позднее взросление, на «растянулся, окреп». Отец — то же самое, хоть и поглядывал иногда с немым вопросом в глазах. Полина… Полина видела больше всех, чувствовала изменения на уровне инстинкта, но приняла это как часть его новой, пугающей реальности, не испугавшись его, а испугавшись за него. И это было островком тепла в ледяном океане. Родителям он не мог ничего объяснить. Им и так досталось, они и так жили в доме, где воздух становился гуще с каждым днём, наполняясь невысказанным. Когда последние отсветы линий исчезли, словно последние звёзды перед рассветом, погасло и то слабое, глубокое свечение в груди — тусклый маяк в пещере рёбер, где билось чужое сердце. Он перевёл взгляд на Алису. Та всё это время молча изучала его, её янтарные глаза, узкие и пронзительные, были прищурены в глубокой, почти научной задумчивости. В них не было страха, только холодный, аналитический интерес. — У меня такого не было, — наконец произнесла она тихо, так тихо, что слова почти потерялись в тиканье старых часов в коридоре. Она говорила почти про себя, вслух размышляя. — Ничего похожего. — Ты про линии? — уточнил Антон, и его собственный голос показался ему хриплым, изношенным. — Да. Ни узоров, ни… такого свечения. — Она наклонила голову набок, словно рассматривала редкий, опасный экспонат в музее аномалий. Её палец поднялся, повис в воздухе, повторив контур одной из только что угасших линий. — Что же ты такого сделал, что они в тебе так разрослись? Хотя, стоп… — Она внезапно замолкла, её брови сошлись. — Почему они в принципе начали расти? После чего? Её пристальный, сканирующий взгляд заставил его почувствовать неловкость, будто он — подопытный кролик, лежащий на столе под яркой лампой. И в то же время в этом взгляде была доля зависти? Или сожаления? Разобрать было невозможно. — Это началось в первый же день, — начал Антон, садясь на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под ним. — После той ночи, когда он, я так понимаю, всадил в меня своё… семя. Или сердце. Не знаю, как это назвать. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Картина была живой, ядовитой. — Мой одноклассник, Семён, ударил меня. Прямо сюда. — Он ткнул пальцем в центр грудины, туда, где когда-то жила инородная тяжесть. — Потом… темнота. Не просто темнота, а… поглощающая всё, густая. И там, в этой темноте, был он. Морх. Не форма, а сама идея формы. Тёмный силуэт, больше ощущение угрозы и древности, чем очертания. Он протянул мне руку. Предложил помощь. — И ты принял её?! — внезапно резко, с непривычным для неё, почти материнским укором вскрикнула Алиса. Её глаза расширились, в них вспыхнуло что-то похожее на ужас и разочарование одновременно, будто она увидела, как ребёнок тянется к раскалённой плитке. Антон, не ожидавший такой взрывной реакции, лишь кивнул, чувствуя, как подступает раздражение. Кто она такая, чтобы его судить? — Зачем?! — она сделала шаг вперёд, её лицо стало строгим, угловатым. — По нему разве не было видно? Не чувствовалось в самой кости? Что от него ничего хорошего не будет! Что он — не сила, а сама тьма, которая пожирает свет, а не даёт его! — Я был в ярости! — огрызнулся Антон, сжимая кулаки. Воспоминание о том унижении, о беспомощности, всё ещё жгло. — Этот урод Семён начал приставать к моей сестре, пока я лежал без сознания в грязи. Я слышал её голос, её страх! Я не мог позволить, чтобы с ней что-то случилось из-за моей слабости. Мне была нужна сила. Любая. Ценой чего угодно. И он её дал. Что, я должен был отказаться? Позволить всему случиться? — Так… Ладно, — Алиса выдохнула, длинно и тяжело, потирая переносицу, будто пытаясь сжать начинающуюся мигрень. Её гнев, резкий и вспыльчивый, сменился усталой, понимающей грустью. Она вдруг выглядела не столетиями старше, а, наоборот, уставшим ребёнком, познавшим слишком много. — Что было потом? Детально. — Я протянул руку в ответ, — продолжил Антон, его взгляд уставился в пол. — И наши руки… не просто встретились. Они срослись. Стали одним целым. Будто моя плоть всегда ждала этого прикосновения. Когда я открыл глаза, я уже не управлял своим телом. Кто-то другой двигал мной, как марионеткой. Даже говорил за меня. Морх, от моего лица, сказал Семёну: «Ты посеял страх там, где должен быть покой». — Антон повторил эти слова ледяным, безэмоциональным тоном, каким они тогда прозвучали. — После этого Семён… он теперь всего боится. Буквально всего. Прервалось всё только тогда, когда подоспели Рома с Бяшей. А вечером, когда я пришёл домой, я и заметил первые… ростки. Алиса слушала, не перебивая, её лицо было каменной маской сосредоточенности. Только губы её чуть шевелились, беззвучно повторяя какие-то слова. Когда он закончил, она тихо проговорила, больше для себя, глядя куда-то сквозь стену: — Так вот оно что… Сращение. Не заражение, не вселение… а слияние. Прямой контакт. — Она покачала головой, и в уголке её глаза блеснула влага. — Интересно, что было бы, если бы я тогда приняла его руку… — Что? — переспросил Антон, не расслышав последнюю фразу, но уловив странную интонацию. Алиса вздрогнула, словно очнувшись от гипноза, и быстро, почти испуганно, замотала головой, отгоняя навязчивую мысль. — Ничего… — буркнула она, отвернувшись к окну, но в её сдавленном голосе прозвучала неподдельная, глубокая грусть, та, что годами копится на дне души. Заметив его подозрительный, изучающий взгляд, она поспешила добавить, уже пытаясь вернуть себе контроль: — Просто… он и мне предлагал. Руку. Но я тогда отказалась. Думала, это было правильно. — Кстати, — Антон, аккуратно, с не свойственной ему педантичностью, сложил её в шкаф. Он делал паузу, давая ей успокоиться, но вопрос висел в воздухе тяжёлым облаком. — Как именно он вселился в тебя? Ты помнишь сам момент? Не предложение руки, а именно… внедрение. Вопрос, казалось, застал её врасплох, как удар в солнечное сплетение. Она отвела взгляд, её пальцы запутались в пряди рыжих волос, накручивая её на палец так туго, что кожа на нём побелела. — Я… плохо помню, что тогда произошло. — Голос её стал монотонным, заученным. — Шла домой из школы. Услышала его зов… а потом очнулась уже в лесу. На опушке. Чувствовала дикую боль, будто меня разорвали изнутри. Проснулась у себя в кровати, а на груди… был он. Этот шрам. — Она прижала ладонь к левой стороне груди, к месту, где под тканью скрывался рубец, точно повторяя его контуры. — Ясно, — протянул Антон, не сводя с неё глаз. Он чётко уловил фальшь не в словах, а в мелодике речи, в том, как она избегала его взгляда. Она что-то упускала, вырезала целый кусок памяти или намеренно скрывала. Но допытываться, видя ту самую тень настоящей, животной боли, мелькнувшую в её глазах, он не стал. Это была боль не от физической раны. Вместо этого он задал другой вопрос, всё так же изучая малейшую реакцию на её лице: — А при каких обстоятельствах он тебе руку протянул? В тот раз, когда ты отказалась? Алиса на мгновение замерла, будто её мысленно швырнуло назад, в то самое воспоминание, и оно ударило её с новой силой. Потом она взяла себя в руки, выпрямила плечи, но лёгкая, почти незаметная дрожь в кончиках пальцев выдавала её. — У меня это случилось не в первый день, как у тебя, а позже… через сколько-то дней, точно не помню сколько. — Она говорила медленно, с паузами, будто переступала через острые камни. — Поссорилась с подругой. Сильно. До хрипоты, до слёз. Она толкнула меня… в то самое место, у опушки. Я упала, ударилась… и увидела его. Как и ты — силуэт в темноте. Но я… — она замолчала, сглотнув. — Я понимала, что в той ссоре виновата в основном сама. Моя гордыня, мой слепой гнев. Я не стала принимать его руку. Не хотела, чтобы моя обида, моя слабость стали его пищей, его силой. Он даже пытался… схватить мою руку насильно. Я чувствовала этот холод. Но меня в чувство привела… та же подруга. Отвлекла. И… всё рассеялось. Больше я с ним не виделась. До недавнего времени. — Она кивнула в сторону его груди, избегая называть имя. — Извини, мне… очень тяжело ворошить это прошлое. — Да, конечно, я всё понимаю, — сказал Антон, хотя внутри всё закипало от этой очевидной, топорной, детской лжи. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже, и сделал глубокий, успокаивающий выдох. Если она не говорит, значит, причина серьёзная. Связана с той самой запретной темой — с матерью. Или это воспоминание причиняет ей настоящую, физическую боль, как при её упоминании. Он устало провёл руками по лицу, смазав черты в гримасе утомления. Есть ли смысл спрашивать её ещё о чём-то, если на каждый прямой вопрос он получит красивую, патетическую, но пустую обёртку? В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только их дыханием. — Спать небось хочешь, Зай? — тихо, почти нежно спросила Алиса, успевшая тем временем устроиться на кровати рядом с ним, поджав под себя ноги. Она смотрела на него не с вызовом, а с какой-то усталой заботой. Антон не ответил. Он уставился в окно, в тёмный прямоугольник за тонкой шторой. Там был лес. Вечный, молчаливый свидетель, полный ответов, которые он, кажется, никогда не получит. Лес, который теперь был частью его, как и он — частью леса. Алиса, почувствовав его молчаливое отторжение и, вероятно, безошибочно догадавшись, что он не поверил ни единому её слову, осторожно, как бы боясь спугнуть, положила ладонь ему на спину, чуть ниже лопатки. От неожиданного прикосновения, холодноватого и в то же время несущего странный покой, по коже пробежали мурашки. — Я не прошу тебя довериться мне сразу, — сказала она, и в её голосе не было ни капли привычной игривости, только усталая, взрослая серьёзность. — Но я прошу… не убегать от сути происходящего с тобой. От того, кто ты теперь. Ты можешь злиться на меня, ненавидеть все это, бояться его… но отрицать его — значит разорвать себя пополам. А это больнее, чем любая правда. — Я не хочу спать с тобой, — спокойно, ровно, всё так же глядя в чёрное зеркало окна, заявил Антон. В комнате повисла недолгая, ошарашенная пауза. Даже воздух, казалось, замер. — Что? — Алиса отстранилась, её брови поползли вверх, а в глазах замелькало искреннее недоумение, смешанное с внезапной обидой. — В доме все кровати заняты, дивана пока нет, — пояснил он без эмоций, как констатируя погодные условия. — Придётся делить эту. Но я не хочу. — А-а-а… — протянула она, и буквально по щелчку в её голосе, в изгибе губ, в блеске глаз вернулись те самые, сводящие с ума, игривые нотки. Она рассмеялась — лёгким, серебряным, чуть хрипловатым смехом, который заставил его плечи непроизвольно вздрогнуть. — А разве не скучно будет просто спать в одной такой тесной кроватке, Заюш? Ведь тепло так и просится, чтобы им поделились… Её рука, скользнув по его бедру, начала медленное, вызывающее, неоспоримое движение вверх. Антон, не глядя, перехватил её запястье, остановив за сантиметр от самой интимной цели. Его пальцы сомкнулись не грубо, но с такой железной, не допускающей возражений силой, что любое движение стало невозможным. — Бля, завела шарманку, — выдохнул он с глухим раздражением, в котором уже чувствовалась усталость от этого бесконечного театра. — Я уже почти смирился с мыслью делить кровать. Но передумал. Ложись здесь. Я — на полу. Он встал, его тень на стене была огромной и угловатой. Достал из шкафа пижаму — старые мягкие штаны и рубаху в мелкую синюю клетку. Алиса смотрела на него, довольно хихикая, подпирая щёку ладонью. — Не переживай, Зай, ложись на кровать. Мне и вовсе спать не надо. Я же, если что, не совсем человек, — сказала она и, словно в подтверждение своих слов, растворилась в воздухе прямо на кровати, оставив после себя лишь лёгкое движение пылинок в луче уличного фонаря. И мгновенно материализовалась на его стуле за столом, устроившись поудобнее, закинув ногу на ногу. — В смысле, не спишь? — удивлённо поднял бровь Антон, натягивая пижамные штаны. — Ты вчера в сарае дрыхла как убитая. Храпела, кстати. — Ой, ну знаешь ли, с такой раной, как у меня, многие бы уже копыта отбросили, — парировала она с довольной, кошачьей ухмылкой. — А я поспала — и снова почти здорова. Спасибо, кстати, за заботу. В тех телогрейках было так тепло и пахло сеном… что я даже решила ещё чуть-чуть поморить тебя, притворившись спящей. Было забавно слышать, как ты копошишься и вздыхаешь. — Ну, понятно всё с тобой, — проворчал Антон, надевая рубаху. — Только вот от того, что ты не спишь, мне как-то спокойнее не стало. Скорее наоборот. — А что такое, Зайчик? Переживаешь о моём здоровье? — сказала Алиса, наклоняя голову набок, и улыбка её стала шире, откровеннее. — Поздновато уже беспокоиться, я думаю. Антон лишь хмыкнул, продевая руку в рукав. — Ага, конечно. Очень беспокоюсь. Просто мало ли что тебе в голову взбредёт сделать, пока я спать буду. — Аааа… — игриво, растягивая звук, протянула Лисичка, прикусывая нижнюю губу. Её глаза сузились до щелочек. — Не переживай, Тошенька. Ни-че-го пло-хо-го я не задумала… По крайней мере, ничего такого, от чего тебе было бы плохо. Антон, застёгивая пуговицы, краем глаза заметил её пристальный, откровенно любующийся взгляд, скользящий по линии его плеч, ключиц, и ту довольную, хищную усмешку, что играла на её губах. Он решил проигнорировать, зная из горького опыта, что любой ответ, даже взгляд, спровоцирует новый виток её дурацких, флиртующих выходок. Закончив переодеваться, он погасил свет, лёг в кровать, натянул одеяло до подбородка и повернулся на бок, лицом к стене. Но продолжал чувствовать на своей спине её тяжёлый, изучающий, почти осязаемый взгляд. Он висел в темноте, как давление перед грозой. — Ты на меня так всю ночь пялиться будешь? — не выдержал он на пятой минуте этого молчаливого прессинга, не открывая глаз. — Ееестествееенно, — пропела она, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Чего же мне ещё делать? Чего же мне на своего любимого не смотреть, когда есть такая редкая, откровенная возможность? — В её голосе снова зазвенела знакомая, неистребимая хитринка. — Доброй тебе ночи, Зай. Спи, пока есть такая возможность. Отдыхай. Антон открыл глаза и рот, чтобы спросить: «В смысле, «пока есть возможность»? Что это за угроза?» Но не успел. В темноте мелькнуло движение. Алиса уже стояла у кровати, наклонившись над ним. Её лицо в полумраке, освещённое лишь бледным отсветом луны из окна, было неожиданно серьёзным, почти печальным. Все маски — кокетливой девчонки, хитрой лисы, уставшей товарки по несчастью — слетели. Осталось что-то древнее и бесконечно одинокое. Она мягко, почти невесомо прикоснулась указательным пальцем к его лбу, точно между бровей. Прикосновение было холодным, как камень на рассвете. И тут же хлынул холодок — не снаружи, а изнутри, из самой глубины черепа. Сладкая, тяжёлая волна накрыла его с головой, смывая все мысли, все тревоги, все вопросы… …беспамятство поглотило его без остатка, как тёплая, чёрная, бездонная вода.

***

Утро воскресенья пришло не с птицами за окном, а с солнечным светом, настырным и безжалостным. Он пробивался сквозь щели в потертых шторах, рисуя на стене и потолке яркие, пыльные полосы — словно тюремная решётка из света. Антон открыл глаза. Сознание возвращалось медленно, вязкое и тяжёлое, как смола. Он хотел поднять руку, чтобы потереть слипшиеся веки, но почувствовал странную, приятную тяжесть и живое тепло вдоль всего предплечья. Его рука была чем-то прижата, обвита. Он медленно, ещё не до конца проснувшийся, повернул голову на подушке, пахнущей стиральным порошком и чем-то чуть сладковатым, знакомым. И увидел Полину. Она лежала рядом, прижавшись щекой к его плечу, обнимая его руку обеими своими. Смотрела на него своими большими, светло-синими глазами. На её щеках играл нежный, утренний румянец, губы, чуть полноватые, были приоткрыты в лёгкой, смущённой, но счастливой улыбке. Её тёмные, вьющиеся волосы рассыпались по его подушке и по его груди, словно водоросли в тёплой воде. — Доброе утречко, Тоша, — прошептала она своим тёплым, бархатным, чуть хрипловатым от сна голосом, который он узнал бы из тысячи, который отзывался эхом в самых потаённых уголках его памяти. Сознание, ещё вязкое, начало просыпаться с тревожной, взрывной скоростью. Он почувствовал под одеялом кожу — свою, грубоватую, и… её. Гладкую, шелковистую, тёплую. Тепло, исходящее от всего её тела. Он лежал с ней в одной кровати. И, судя по полному, безоговорочному отсутствию любой ткани между их ногами, по тому, как её колено слегка касалось его бедра, она была абсолютно гола. В груди что-то гулко и болезненно ёкнуло. Не от возбуждения. От ярости. Холодной, чистой, беспощадной. Алиса. Это была её работа. Её последняя, идиотская, бестактная шутка. Игра в его самое сокровенное и болезненное чувство. — Ты блять совсем охуела?! — хриплый, полный сдавленной ярости и физиологического отвращения рык вырвался из его груди, прежде чем он успел подумать. Он резко отвернулся, уставившись в потолок, в ту самую трещину, будто в её извивах искал теперь не ответы, а хоть какую-то точку опоры, чтобы не разорвать всё вокруг. Смотреть на это лицо — лицо Полины — в такой ситуации он не мог физически. Это было хуже, чем удар ножом. Внутри всё рвалось на части: бешеная ярость на Алису и какое-то дикое, животное, предательское желание, спровоцированное её точнейшим обликом и близостью, боролись с холодной логикой и чувством святотатства. Но поднимать голос на эти черты, даже зная правду, было немыслимо. Это всё равно что кричать на икону. — Что с тобой, Тош? — её голос прозвучал обиженно, с лёгкой, предательской дрожью, точная, до мурашек, копия того, как могла бы сказать настоящая Полина, если бы он её так грубо, так неожиданно оттолкнул. — Тебе… со мной не понравилось? Я что-то не так сделала? Эти слова, произнесённые её голосом, с её интонацией — смесью растерянности и зарождающейся боли, — вонзились в него острее любого ножа. Он сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, ощущая, как кровь тяжёлыми ударами стучит в висках, пытаясь пробить череп. — Хватит притворяться, плутовка, — сквозь стиснутые, скрипящие зубы прорычал он, всё так же глядя в штукатурку, будто читая там заклинание. — Я в курсе, что это ты. Кончай этот дешёвый, ублюдочный спектакль. Сейчас же. Тишина. Глубокая, давящая. Потом — разочарованный, протяжный, почти театральный вздох. — Эх… Скучно с тобой, Зай. Мог бы хоть подыграть немного. Ради меня. И тут он услышал шорох ткани и одеяла. «Полина» начала подниматься с кровати. Неосознанно, краем глаза, он уловил движение. И его взгляд — на долю роковой, предательской секунды — скользнул по обнажённой фигуре, поднимающейся рядом. Но это было не то тело, что он видел вчера на поляне — смугловатое, с веснушками и другими пропорциями. Неужели это... тело Полины... Точная, до мельчайшей родинки на ключице, копия. Алиса скопировала Полину не только в лицо. Она воспроизвела всё. Кровь ударила в голову, заливая жаром лицо и уши, и тут же, позорно, неконтролируемо, хлынула мощной, животной волной ниже пояса. Тело отреагировало раньше разума, с животной прямотой на знакомый, сводящий с ума образ. «Соберись, придурок! Это не она! Это тварь!» — закричал внутри него голос рассудка, но было уже поздно. Физиология выдала его с головой, предала его же собственным желаниям. — Какого чёрта?! — новый рык, на этот раз уже отчаянный, полный стыда и ненависти к самому себе, вырвался наружу. Он швырнул одеяло на «Полину», накрывая её с головой, и сам зажмурился, прикрыв глаза ладонью, впиваясь пальцами в кожу лба. — Что за больную, ебанутую хрень ты опять решила вытворить?! И почему именно с её… с её телом?! Из-под одеяла донёсся её тихий, довольный, ядовитый смешок. — А теперь лежи и думай, Заюш, — прошептала она сладким, как сироп, шёпотом, уже меняя тембр голоса на свой собственный, низковатый, с хрипотцой. Она начала возвращать свой облик. — Думай, что же я с тобой делала всю эту долгую, тёмную ночь… Ну а образ Полины… — она замялась, и в её голосе появилась знакомая, хитрая, дразнящая нотка, — потому что на неё у тебя рука не поднимается, чтобы ударить. Совесть не позволяет. А вот кое-что другое… как я заметила, поднимается гораздо охотнее. Этого было достаточно. Стыд, пожирающий изнутри. Ярость, белая и слепая. Ощущение глубочайшего предательства и надругательства над самым светлым, что у него было. Всё это слилось в один взрывной, атомный коктейль. Лёд внутри растрескался, выпустив наружу чистое, нефильтрованное бешенство. Не человеческий гнев, а нечто более древнее, что жило теперь в его крови. — За-ва-ли! — заорал он, и в голосе его было столько первобытной, рвущей глотку ненависти, что, казалось, задрожали не только стёкла в окне, но и сами стены дома. Он рванулся с кровати не как человек, а как зверь, сорвавшийся с цепи. Пружины взвизгнули. Алиса, не ожидавшая такой яростной, мгновенной атаки (она, видимо, рассчитывала на смущение, растерянность, может, даже на слёзы), не успела даже исчезнуть, не успела среагировать. Он сбил её с ног, они вместе, сплетённые, грохнулись на пол с глухим стуком, от которого, наверное, содрогнулся весь дом. Антон оказался сверху, одной рукой впившись ей в плечо так, что пальцы тут же оставили белые, а затем краснеющие отпечатки на её коже, другой сжав горло. Не чтобы душить до смерти — пока что нет, — но с такой силой, чтобы пригвоздить, обездвижить, заставить почувствовать каждым нервом его ярость на своей шкуре. Его глаза, суженные до узких, горящих щелочек, пылали холодным, синеватым огнём. — Я тебя… — начал он, но договорить не успел. Дверь в комнату с грохотом, от которого вздрогнула рама, распахнулась. На пороге, запыхавшаяся, с лицом, полным панической тревоги и синяков от недосыпа под глазами, стояла мать. Она услышала его дикий, нечеловеческий рёв и прибежала, не раздумывая, в чём была — в стареньком халате и стоптанных тапочках. — Сынок! Тошенька, что тут у тебя… Господи! — её голос, начавшийся с испуганного окрика, оборвался, перехваченный ужасом. Её взгляд метнулся по комнате, выхватывая детали: сброшенное на пол одеяло, смятую простыню, и… её сына. Алису она не видела. Для Карины Петровой её сын сидел на полу в пижаме, склонившись в странной, агрессивной, нелепой позе, будто душил невидимого, воображаемого врага. Одна его рука была вытянута и впивалась в пустое место на полу, другая сжата в кулак у его собственного горла. Картина была более чем неадекватной. Картина была пугающей до мурашек. Антон замер, словно его облили ледяной водой. Мозг, перегруженный адреналином и слепой яростью, с трудом, со скрипом, переключился. Он увидел не просто ужас, а настоящий, животный страх в глазах матери. Страх за него и, на долю секунды, страх перед ним. — Я… это… — он заглотал воздух, отчаянно пытаясь сообразить, найти хоть какое-то правдоподобное объяснение этому бреду. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. — Отжимаюсь! — выпалил он первое, что пришло в голову, и чтобы подтвердить слова, оттолкнулся от пола (от тела Алисы, которое мать не видела) и сделал несколько резких, нервных, прерывистых отжиманий. Мускулы на его руках и спине напряглись, вырисовались под тонкой тканью пижамы. Он специально сделал сбивчивое, громкое дыхание. Мать молча смотрела на него, её брови медленно поползли к волосам, образуя глубокие морщины на лбу. Она не двигалась, застыв в дверном проёме, как памятник материнскому недоумению. — Но я же слышала… — начала она осторожно, тихо, будто боялась спровоцировать. — Ты кого-то очень грубо… «просил» замолчать. Антон, не прерывая своих нелепых, судорожных отжиманий (он чувствовал под ладонями тёплую, упругую плоть Алисы и делал вид, что это просто пол), выдавил: — Это… чтоб я себе спуску не давал! Для большей мотивации! Спорт... там агрессия... все дела! Звучало это дико, неправдоподобно, как бред сумасшедшего. Мать несколько долгих секунд смотрела на него, на его раскрасневшееся, перекошенное лицо, на дикий, нездоровый блеск в глазах. В её взгляде боролись беспокойство, растерянность, ужас и какая-то усталая, покорная жалость. Жалость к нему, к себе, к этой всей ситуации, которая вышла из-под контроля. В конце концов, её плечи опустились. Она слабо, почти автоматом, криво улыбнулась, пытаясь превратить всё в шутку, и показала ему подбадривающий, дрожащий кулак. — А… Понятно. Молодчина, сынок. Заботишься о форме. Только… тише, пожалуйста. Оля ещё спит. И… — она уже хотела уйти, отступить от этого безумия, но её взгляд упал на дверь, которую она распахнула с такой силой. Неловкость, вина за вторжение окрасили её щёки. — Извини, что ворвалась. Не подумала. Спокойного утра… и… удачной тренировки. Она кивнула, тихо прикрыла дверь, и её торопливые шаги затихли в коридоре и по ступеням лестницы. Антон перестал отжиматься и остался сидеть на полу, глубоко вздохнув. Ярость куда-то ушла, испарилась, оставив после себя пустоту, тошнотворную слабость в коленях и липкий, едкий, всепроникающий стыд. Воздух в комнате казался густым, наэлектризованным после материнского вторжения и его нелепой, жалкой попытки эту бурю скрыть. Он почувствовал, как под ним шевелится Алиса. Он и не заметил, как уселся на неё, вес его тела прижимал её к прохладному, лакированному полу. — Ну что, герой? — раздался её голос снизу, приглушённый, но беззлобный, даже с оттенком странного, болезненного любопытства. — Отжимания на тёплом, живом полу закончились? Можно я уже встану? А то, знаешь ли, не очень удобно, когда на тебе сидят, пусть даже и так… Антон не двинулся с места. Его взгляд был прикован к трещине на плинтусе, к пыли, собравшейся в углу. Он собрался с мыслями, отфильтровывая остатки ярости, чтобы задать вопросы холодно, чётко, без эмоций. Эмоции были слишком опасны. — Потерпишь, — перебил он её, понизив голос до громкого, напряжённого шёпота, чтобы звук не просочился за притворённую дверь. — Для начала ответь мне на несколько вопросов. Чётко и без твоих шуточек. Первый: что ты со мной делала? Всю ночь. Говори правду. Он почувствовал, как её тело под ним слегка вздрогнуло от подавленного, сдавленного смешка. — Ну, Зай, не тупи, — её голос стал сладким, ядовитым, игривым. — Что мне ещё делать с любимым мужчиной голой в одной постели? Естественно, воспользовавшись моментом, я… Он не стал ждать окончания. Резко, почти без усилия, просто перенеся вес, он надавил сильнее, прижал её рёбра к твёрдым половицам вплотную. Воздух с хрипом, словно из проколотой шины, вырвался из её лёгких. — А-ай! — вскрикнула она сдавленно, и в этом звуке было больше удивления, чем боли. — Не ври, — сказал Антон плоским, безэмоциональным тоном, каким говорят о погоде. — У тебя был час, максимум — два, между тем, как ты меня вырубила, и рассветом. Я помню, как ложился. И я прекрасно помню свои ощущения, когда проснулся. Ничего не было. Ни боли, ни… специфических ощущений. Так что, кончай нести чушь и отвечай по делу. Он ослабил давление, позволив ей сделать вдох. Под ним она глубоко, с присвистом втянула воздух. — Ладно... ладно, чёрт с тобой, — выдохнула она, и вся игривость, всё кокетство из голоса ушли, сменившись на усталую, почти детскую покорность. — Мне просто стало скучно. Мрак, тишина, ты спишь как сурок… И… да, я решила пошутить. Подлый, дешёвый, идиотский трюк. Я просто легла рядом. Обняла твою руку. И ждала, когда ты проснёшься. Чтобы увидеть твою реакцию. Вот и всё. Больше ничего. Клянусь… тем, что во мне осталось от меня самой. Антон молча переварил это. Звучало правдоподобно. Слишком правдоподобно для её безумных стандартов. И в этом признании «стыда» была капля той самой уязвимости, которую он изредка в ней замечал. — Хорошо, — процедил он, не отпуская. — Второй вопрос. Каким образом, какой хернёй ты меняешь форму? И как, чёрт возьми, до таких… патологических подробностей? — Голос его дрогнул на середине, от вспыхнувшего снова стыда и ярости. Он мысленно увидел ту самую родинку на ключице — точь-в-точь как у Полины. — Это не просто маска. Это… полная копия. Под ним Алиса замерла. Не от страха перед ним, а будто погружаясь в глубокие, замутнённые воды собственных воспоминаний. Когда она заговорила, в её голосе не было ни хитрости, ни насмешки, ни даже грусти — только усталая констатация странного и страшного факта. — Узнала я об этом… когда впервые стала лисой. Той самой, что ты видел. — Она сделала паузу, будто перебирая в темноте памяти давно потухшие, запылённые образы. — Я была в полном отчаянии. Плакала, уткнувшись в колени, и думала только об одной вещи из прошлого… о той лисичке, которой когда-то называла меня моя… ну, ты понял. И мне так захотелось снова стать ею… чтобы хоть что-то напоминало о тепле. И я стала. Это вышло само собой, будто тело вспомнило что-то важное. Она умолкла, и Антон почувствовал, как под его ладонью, всё ещё лежавшей на её плече, мышцы слегка напряглись, будто от холода. — Позже, — продолжила она тише, — я пробовала становиться людьми. Любыми, кого видела в лесу. В тайной, дурацкой надежде, что хоть в чужом облике меня кто-то заметит, окликнет… Но нет. Никто. Я была призраком в чужой шкуре. — Но как? — не удержался Антон, хотя часть его всё ещё кипела от злости за утренний спектакль. — Откуда такие детали? Чтобы скопировать не просто внешность, а… всё. Это невозможно просто увидеть. — Я не знаю наверняка, как это работает, — призналась она, и в её голосе прозвучала беспомощность. — Но я думаю… для этого нужно как бы «пройти сквозь» них. Сквозь их суть, душу, ауру… память клеток. Что-то вроде того. Не просто посмотреть, а почувствовать. Чтобы запомнить не только черты лица, а всё. Оттенок кожи под коленкой, шрам от детской ссадины… ту самую родинку. — Она произнесла последнее слово с лёгким, печальным ударением, давая ему понять, что знает, о чём он. От её тона, этого внезапного, беспросветного признания в метафизическом воровстве, что-то ёкнуло у Антона внутри. Проклятая, назойливая, не к месту жалость, начала растапливать лёд ярости. Он сжал зубы, сопротивляясь этому чувству. — Ясно, — буркнул он, стараясь звучать жёстче, чем чувствовал. — Ну и последний вопрос, мазохистка хренова. Почему до сих пор лежишь? Не телепортнулась, не выскользнула, не превратилась в дым… или что там можешь делать. Почему терпишь, когда на тебе сидят, как на мешке с картошкой? — Он наконец повернул голову, глядя поверх своего плеча на её лицо, прижатое щекой к прохладному лаку пола. — Неужели тебе такое нравится? Унижение? Щёки у Алисы наполнились густым, тёмным румянцем. Она отвернулась, уткнувшись носом в стык между половицами, словно пыталась в узорах древесины найти ответ, спрятать смущение. — Просто… — её голос стал совсем тихим, смущённым, и это было так непривычно, что Антон насторожился. — Ты очень… тёплый. И милый, когда злишься. По-настоящему. Без этой твоей вечной каменной маски. И… сильный. По-настоящему сильный... По-настоящему, настоящий... Эти слова, сказанные таким тоном и таким голосом, смутили его сильнее любой похабной шутки. Он глубоко, с шумом вдохнул, провёл ладонями по лицу, стирая остатки сна, смущения и липкого пота, и наконец тяжёло, будто поднимая неподъёмный груз, поднялся с неё. Он встал, отряхнул пижамные штаны от невидимой пыли и, не глядя в её сторону, протянул руку в её направлении. — Ладно. Вставай уже. Из периферии зрения он увидел, как её пальцы неуверенно коснулись его ладони. Он дёрнул, ожидая хоть какой-то тяжести, но её рука была невероятно лёгкой, почти невесомой, словно кость и плоть в ней были полыми. Она буквально вспорхнула с пола, легко, как пушинка, подхваченная ветром, и мягко, бесшумно приземлилась на босые ноги перед ним, поправляя воображаемые складки на своём платье. — Ну, Заюш, — сказала она, и хитрые, знакомые нотки снова зазвенели в её голосе, но теперь без той ядовитости, что была раньше. — Умеешь же ты быть кавалером, когда захочешь. И даже галантно помочь даме подняться после… столь тесного общения. Антон лишь закатил глаза, поняв, что всё возвращается на круги своя. Все её откровения, вся эта мимолётная уязвимость — просто ещё один слой, ещё одна маска в этой бесконечной, изматывающей игре. Молча, демонстративно отвернувшись, он подошёл к шкафу, достал поношенную чёрную футболку и серые спортивные треники и начал переодеваться прямо посреди комнаты, чувствуя на спине её пристальный, изучающий, почти тактильный взгляд. Затем, всё так же игнорируя её, он направился в ванную. Алиса сделала маленький, скользящий шажок следом, явно намереваясь войти вместе, но он резко, почти хлопнув, захлопнул дверь прямо перед её носом. — Хоть здесь дай побыть одному, — прорычал он уже из-за двери, прислонившись лбом к прохладному, влажному от утренней сырости дереву. Умывшись ледяной водой из-под крана, которая обожгла кожу и заставила вздрогнуть, он ещё какое-то время просто стоял, упираясь руками в края раковины и глядя на своё отражение в запотевшем, потрескавшемся по углам зеркале. Все тот же мёртвый, уставший, убийственный взгляд, в глубине которого пульсировала чужая, дикая сила. Тёмные круги под глазами, резче очерченные скулы. Он уже не выглядел просто уставшим подростком. Он выглядел… другим. Тем, кто пережил что-то, что оставляет шрамы не на коже, а прямо на душе, меняя её рельеф. Он глубоко выдохнул, наслаждаясь короткой, хрупкой передышкой в тишине и одиночестве, и вышел. Он подсознательно ожидал увидеть её, поджидающей у двери с очередной колкостью или дурацкой улыбкой, но коридор был пуст. Только пылинки танцевали в луче солнца, пробивавшемся с лестницы. «Неужели отстала? Ушла?» — мелькнула странно пустая, почти разочарованная мысль. Он сделал шаг в сторону кухни, и в тот же миг что-то маленькое, тёплое и ещё сонное врезалось ему в ноги, пошатнулось и начало падать. Это была Оля. С полузакрытыми, заплывшими от вчерашних слёз глазами, в огромной, не по размеру, пижаме с ушастыми кроликами, она, видимо, в полусне шла на опохмеляющее холодной водой умывание. Антон инстинктивно поймал её, не дав шлёпнуться на скрипучий пол, и поставил на ноги, придерживая за плечи. — Ой, Тоша? — сонно промурлыкала она, с трудом разлепляя ресницы и щурясь на него. — Это ты? — Да, Зайка, доброе утречко, — сказал он, и его голос сам по себе стал мягче, грубее от нежности. Он потрепал её по растрёпанной, тёплой голове. — Ты куда, соня, прётёшь? — В туалет… — она просияла, узнав его, и, не раздумывая, обвила его торс в тугом, сонном, безоговорочно доверчивом объятии, уткнувшись носом в его футболку. — Доброе утро! Он недолго постоял так, позволив этому простому, чистому, детскому теплу растопить последние льдинки внутри, затем аккуратно, но твёрдо высвободился. — Иди, иди умывайся. А то так и проспишь весь день. Оля кивнула, блаженно улыбаясь, и, пошатываясь, как маленький медвежонок, поплелась в ванную. Антон же, проведя рукой по лицу, отправился на кухню, где уже чувствовался густой запах пережжённого кофе и слышались приглушённые, острожные голоса родителей. Он слышал, о чём говорили родители, ещё на лестнице. Голоса доносились снизу, приглушённые, сплетаясь с запахом кофе и лёгким запахом подгоревшей каши. Они говорили о вчерашнем вечере, вернее, о его зыбких, расплывчатых, словно смытых дождём обрывках в памяти. «…а ты точно помнишь, как мы легли?» — беспокоился низкий, усталый голос отца. — «Я вроде помню, как мы сидели, разговаривали с ней… а потом как провал». «Вроде как… да нет, стоп. Кажется, мы просто сидели за столом, а потом будто моргнули — и уже в кровати, в одежде. Это же ненормально, Боря», — отвечала мать, и в её интонации сквозила не просто лёгкая тревога, а настоящий, подспудный страх. Но как только Антон начал спускаться, а ступени под его весом предательски, громко заскрипели, разговор внизу резко, словно ножом, оборвался. Та тишина, что наступила, была красноречивее любых слов — тишина затаённого вопроса, на который они боялись услышать ответ, тишина ожидания чего-то неотвратимого. Он посмотрел на часы в прихожей, старые, с кукушкой, которую давно не заводили. Стрелки показывали без пяти двенадцать. Долго же они все спали, будто кто-то выключил их всех разом, как лампочки, стёр целый кусок времени, подменив его чёрным, безвидным провалом. Когда он зашёл на кухню, первое, что он увидел, — это Алису. Она сидела на табурете рядом с его матерью, подперев подбородок кулаком, и внимательно, как учёный-этнограф, наблюдала за людьми за столом. Её янтарные глаза медленно, методично переходили с лица матери, на котором читалась усталость и напряжение, на газету в руках отца, будто она считывала невидимые строки их озабоченности, их немого страха. Заметив Антона на пороге, она оживилась. Бесшумно соскользнув со стула, она подошла к нему и прижалась всем телом к его боковой поверхности, обвив руку вокруг его торса. Её холодноватая, почти невесомая щека коснулась его предплечия. — Соскучился, Заюш? А я вот уже успела, — прошептала она прямо в ухо, и её дыхание, пахнущее чем-то лесным, чуть горьким, как кора, и сладковатым, как перезрелые ягоды, обдало кожу мурашками. Антон не дрогнул. Он просто сделал вид, что её нет, что это сквозняк из прихожей или тень от занавески, играющая на его коже. В конце концов, кроме него, её никто не видел и не слышал. С этим знанием внутри, как с тяжёлым, невидимым, но прочным щитом, он прошёл через кухню, буквально протащив прилипшую к нему Алису, и тяжело, с глухим стуком уселся на свой стул. — Доброе утро, — пробормотал он, глядя на запотевшее от пара окно, за которым был яркий, насмешливый день. — Доброе, сынок, — откликнулась мать, и её голос прозвучал чуть слишком бодро, искусственно, словно она репетировала эту фразу. Она тут же вскочила, словно ждала повода засуетиться, чтобы не сидеть молча. — Сейчас, сейчас наложу. Каша ещё тёплая, слава богу. Она загремела крышкой кастрюли, накладывая в тарелку густую, ещё дымящуюся манную кашу. Поставила перед ним, положила ложку с силой, стукнув ею о фарфор. Всё это было сделано с какой-то лихорадочной, почти ритуальной тщательностью, будто эти простые действия могли запечатать трещину в обыденности. Потом она уселась обратно, но не стала есть, а только обхватила свою чашку с остывшим кофе, словно ища в ней тепла. Антон чувствовал её взгляд на себе — тяжёлый, полный немых вопросов и материнской тревоги, которую не могла заглушить даже сила Морха. Краем глаза он видел и отца: тот якобы углубился в газету, но страницы не перелистывались уже минут десять, а взгляд раз за разом украдкой, скользил по нему, изучая сына, как сложный чертёж, в котором ищут фатальную ошибку. Тишину нарушал только звон ложки Антона о фарфор и его тяжёлое, нарочитое глотание. Каша казалась безвкусной, как бумага, комковатой и противной. Но он ел, потому что это было нормально, потому что так надо. В итоге Борис, допивая последний, уже холодный глоток кофе, громко, нарочито кашлянул. Не потому, что подавился, а явно для того, чтобы прочистить горло для сложного, неудобного разговора. — Сынок, — начал он, отставляя чашку. — Ты… случайно не помнишь, что было вчера вечером? Под конец? Когда… ну, когда мы все вроде бы разошлись? Антон поднял на него глаза, сделав максимально искреннее, слегка помятое от сна недоумевающее лицо. Он изобразил лёгкую растерянность, даже поморщился, будто усиленно вспоминал, копался в памяти. — Вечером? А что? Вроде всё как обычно. — Просто… представляешь, мы сегодня проснулись в одежде, — поспешила вклиниться мать, её пальцы теребили и скручивали в жгут край скатерти. — И мы даже не помним, как оказались в кровати. Я не помню, как мыла посуду, как гасила свет… Борис не помнит, как закрывал входную дверь. Странно, не правда ли? Как будто… просто отрубились. Все разом. — А-а-а… — протянул Антон с облегчением, потирая затылок, изображая, что только сейчас понял, в чём дело. — Извините, но я не знаю. Я как пришёл домой после… после всего, сразу спать рухнул. Устал что-то дико. Даже не слышал ничего, вырубился в момент. Может, вы просто переутомились? Неделя тяжёлая. Алиса, стоявшая за его спиной и обнимавшая его, откровенно не сдержала тихого, хриплого смешка на его ложь. — А ещё меня плохим актёром называет. — прошептала она ему в шею. — Твои родители — ангелы терпения, раз покупаются на эту искреннюю маску озадаченности. — И не удивительно, что ты вырубился! — живо, с явным облегчением откликнулась мать, ухватившись за это простое, земное, удобное объяснение. Её лицо немного расслабилось. — Ты хоть сам понимаешь, сколько вчера дел за пару часов переделал во дворе?Дров наколол, двор почистил… Силы надо беречь, Тоша. Ты же не железный. — Да, сынок, — кивнул отец, но в его взгляде оставалась тень глубокого, неразрешённого сомнения. Он знал, на что способно тело его сына в обычном, здоровом состоянии, и то, что было вчера — скорость, неутомимость, почти сверхъестественная эффективность, — выходило далеко за рамки обычного, даже для растущего парня. Однако спорить, искать правду, которая могла оказаться страшнее неведения, он не стал. Лучше принять удобную версию. — Ну ладно. Наверное, и правда, все на нервах. Я, пожалуй, пойду. — У тебя разве сегодня не выходной? — спросил Антон, приподняв бровь, чтобы отвлечь от темы. Он знал график отца как свои пять пальцев. Борис потянулся за своей рабочей курткой, висевшей на спинке стула. Она была поношенной, с потёртыми локтями и пятном масла на рукаве. — С начальником договорился. Сегодня ещё поработаю сверхурочно, с ночной смены. Но чтобы дома не пропадать, поработаю и днём немного, а ночью пораньше уйду. А у нас сегодня, между прочим, банька истоплена, с утра мать растопила. Надеюсь, жар не выветрится, пока пахать буду. — Он хитро подмигнул, пытаясь внести нотку обыденности. — Зато в понедельник и вторник буду дома, отдыхать. Антон лишь кивнул в знак понимания, доедая последнюю ложку каши. Отец, кряхтя, надел куртку, потрепал его по плечу и вышел из кухни в прихожую. И тут же оттуда раздался его радостный, нарочито громкий, «домашний» возглас: — О! Хо-хо, кто это у нас проснулся, наше солнышко! На лестнице, спускаясь, застенчиво улыбаясь, стояла Оля, уже в свежей футболке, но с ещё мокрыми от умывания вихрами. Борис потрепал её по мокрой голове, что-то буркнул ласковое, про «выспалась ли наша принцесса», и начал напяливать сапоги, громко сопя. Оля, поёживаясь от утренней прохлады, идущей от прихожей, зашла на кухню. — Всем доброе утро, — прошептала она, голос ещё сиплый от сна, и уселась на свой любимый стул у окна, подставив лицо солнцу. Мать тут же вновь засуетилась, накладывая ей кашу, и наливая чай. А Алиса, наконец отлипнув от Антона, перекочевала к девочке. Она уселась на столешницу рядом, свесив ноги, и стала гладить Олю по голове с нежностью, которой, казалось, не могло быть в её хищной, лисьей натуре. Её пальцы проходили сквозь пряди волос, не оставляя и следа, но сам жест — медленный, бережный — был удивительно материнским. — Какая же она милашка, твоя сестрёнка, — тихо сказала Алиса, глядя уже на Антона. — Настоящее солнышко в этой вашей… затхлости. Чистая. Её даже тень от меня не пачкает. Интересно, почему? Антон промолчал, отодвигая пустую тарелку. Он стал ждать, когда доест сестрёнка, мысленно составляя план на день, который, он чувствовал кожей, снова неминуемо выйдет из-под контроля, уйдя в какое-то новое, непредсказуемое русло. Оля ела медленно, сонно ковыряясь ложкой в тарелке, но её глаза постепенно прояснялись. И вдруг её лицо озарилось изнутри, как будто кто-то щёлкнул выключателем, зажигая лампочку. Она отложила ложку, подняла на Антона сияющие, полные какого-то детского секрета глаза. — Тоша, знаешь, мне сегодня приснился такой хороший, хороший сон! — объявила она таинственно, понизив голос. — Ну-ка, ну-ка, рассказывай, — с лёгкой, непроизвольной улыбкой подыграл ей Антон, откидываясь на спинку стула. — Будто к нам в гости… Полина пришла! — выпалила Оля, и её щёки вспыхнули от восторга. — И мы с ней на кухне чай пили с малиновым вареньем, и она мне какую-то сказку рассказывала, про лесную фею! А потом мы рисовали, и она нарисовала мне лису, такую красивую, рыжую-рыжую! А потом… кажется, она меня даже на руках качала, как маленькую, и пела песенку. Такой тёплый, добрый сон! Словно сама судьба, ирония или чья-то злая воля решила подыграть детской фантазии, в этот самый момент со двора раздался чёткий, уверенный, неспешный стук в дверь. Три удара. Пауза. Ещё два. Все на кухне, включая мать, замерли. Мать, вытиравшая тряпкой стол, замедлила движение, её рука зависла в воздухе. Антон почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пробежал холодный, липкий, предчувствующий мурашек. Сердце в груди застучало глухо и тяжело, словно зная, кто там, словно отзываясь на зов другой, родственной ему тяжести. — Кто бы это в такое воскресное утро? — пробормотала Карина, больше себе, чем всем, скидывая фартук на спинку стула и направляясь в прихожую. — Никто не звонил вроде… Антон встал, неосознанно следуя за ней, но остановился в дверном проёме кухни. Алиса мгновенно очутилась рядом, её плечо коснулось его плеча. Она смотрела на входную дверь с холодным, сосредоточенным любопытством, её ноздри слегка расширились, будто она улавливала запах, не доступный другим. Карина щёлкнула замком, потянула на себя скрипящую дверь. На пороге, залитая утренним солнцем, стояла Полина. Настоящая.