В объятиях метели.

Тепло. Это было первое, что ощутил Тэхён, пробиваясь сквозь тяжелые слои беспамятства. Не жаркое, обжигающее пламя камина из того проклятого домика, а ровное, глубокое тепло, словно его завернули в самую мягкую ткань на этом свете. Он лежал на чем-то невероятно мягком, а его заледеневшие конечности медленно оттаивали, наполняясь тяжестью и легким, приятным покалыванием. Тэхён открыл глаза. Высокий сводчатый потолок, тёмное дерево, приглушённый свет масляных ламп. Не лесной домик. Память вернулась обжигающим холодом: метель, равнодушное лицо в окне, бесконечная дорога, древняя усадьба…и падение в темноту. Воздух пах кедром, воском и чем-то неуловимо знакомым, успокаивающим. Здесь было тихо. Так тихо, что слышался только треск поленьев в камине где-то справа. Ким приподнялся на локтях, и одеяло из плотного тяжелого шелка соскользнуло с его плеч. На нем была не его одежда, а мягкая рубашка из темного льна, явно чуждая, но чистая и теплая. Он был в безопасности. Спаситель, вероятно, где-то рядом, возможно, хозяин этого странного места. Нужно поблагодарить бы. И в этот момент дверь в покои бесшумно отворилась. Чонгук был бледен, как мраморная статуя в свете ламп. Его черные волосы были слегка растрепаны, а на высоких скулах и вдоль сильной линии подбородка застыли темные, почти черные на свету брызги. Они контрастировали с его белизной, словно трещины на фарфоре. Но не они заставили сердце Тэхёна бешено заколотиться в груди, а запах. Резкий, медный, влажный запах свежей крови, который ворвался в уютную комнату, перебив аромат кедра и воска. Он висел на мужчине, как плащ. Чонгук вошёл, не сводя с него тёмных глаз. В них не было той отстранённой любопытности, что была раньше. В них горел странный, сфокусированный огонь. Он остановился в нескольких шагах от кровати, и Тэхён инстинктивно отодвинулся к изголовью, сердце бешено заколотилось в груди. Страх, который он исчерпал в лесу, вернулся, новый и острый. — Ты проснулся, — голос Чонгука был низким, спокойным, но в нём слышался лёгкий хрип, будто от напряжения. Он медленно снял испачканный плащ и бросил его на спинку кресла, а алые пятна так и остались на его пальцах. — Вы…вы в крови, — прошептал Тэхён, не в силах отвести взгляд от темных пятен на лице и шее альфы. Не его ли это кровь? Нет, слишком много. Слишком свежо... Чонгук посмотрел на свои руки, как бы впервые замечая их состояние. Лёгкая, почти нечитаемая улыбка тронула его губы. — Охота. Была немного… беспорядочной. От этих слов стало еще холоднее, и Тэхён сглотнул комок в горле. — К-кто вы? — наконец выдохнул Ким. — И где я? —Ты в моем доме. Я — Чонгук. А ты — незваный гость, которого метель принесла к моему порогу на погибель. — Он сделал еще шаг вперед, и Тэхён почувствовал, как воздух сгустился, наполнившись давлением его присутствия и терпким запахом крови. — Тебя зовут Тэхён. От тебя пахло мандаринами и отчаянием даже сквозь снег. Он знал его имя. Как? — Я… мне нужно… поблагодарить вас, — прошептал Тэхён, заставляя себя говорить. — И уйти. Я столько проблем уже наверняка доставил… — Уйти? — Чонгук тихо рассмеялся, и в этом звуке не было веселья. — На улице все еще бушует буря. А те, кто выбросил тебя в нее, разве ждут тебя назад? Палец Чонгука скользнул к линии подбородка юноши, мягко, но неотвратимо заставив его поднять голову выше. Запах крови и кедра, исходивший от этого существа, смешивался в голове, вызывая странное, почти гипнотическое спокойствие поверх паники. — Ты пахнешь страхом, — прошептал Чонгук, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось губ Тэхёна. — Но также и жизнью. Тёплой, сладкой, цепляющейся за существование. Я давно не чувствовал ничего подобного. Он отстранился так же внезапно, как и приблизился. — Отдыхай. Ты в безопасности. Здесь теперь твой дом. И прежде чем Тэхён нашёл силы что-то сказать, Чонгук развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Тэхён остался один, в тепле, под тяжестью покрывала, с ледяным пятном крови на щеке. Сквозь толщу стен доносился далекий, тоскливый вой метели. Но здесь, в сердце логова древнего хищника, пахнущего кедром и кровью, ему было страшно. И в этом страхе, парадоксально, было больше безопасности, чем в смехе тех, кого он когда-то считал друзьями.