Christmas Love

Заснеженный тротуар, хруст белого снега под ногами. За каждым шагом остаётся чёткий отпечаток, который сразу же заметает мягким пухом. Морозный воздух обжигает щёки и оставляет после себя красный румянец. Огромный город шумит, через пару часов Новый год. Прохожие всё куда-то спешат, кутаясь в шарфы и пряча нос от колючего ветра. Сердца под тёплыми куртками стучат, глаза горят от счастья, на лицах рисуются улыбки. Им есть, к кому вернуться в праздник. А Чонин снова возвращается домой. Не имело бы значения, если это было не пустое холодное помещение, где сжиматься под холодным одеялом от тактильного голода — в порядке вещей. За стенами института он кто-то другой, но не тот, кто прижимает к себе мокрую от слёз подушку, смотрит в потолок и пытается разогнать назойливые мысли. Он явно не думал об этом, когда представлял себе взрослую жизнь. Он надеялся на любимого человека рядом, на возможность жить, а не выживать на последние копейки. И ничего у него нет. Лишь только желание не возвращаться в квартиру. А зачем, если там всё равно только экономная лампочка на кухне, отбрасывающая тусклый свет на кружку с оставленным растворимым кофе? Парень шёл не замечая дороги, ноги сами понесли его к скверу возле института. Свернул с тротуара, опустился на холодную деревянную лавочку. Снежинки таяли на его штанах, на что он вовсе не обращал внимания. Чонин сжал руки в карманах тонкой куртки и уставился в пространство между голыми ветвями деревьев, где вдали мерцали праздничные гирлянды чужого дома. Мысли, от которых он бежал накрыли его с головой здесь. Отчёт по практике, который он так и не сдал. Счёт за коммуналку, пришедший вчера. Дома ничего не приготовлено к празднику, который должен быть символом чего-то нового. А для него — лишь точка в конце ещё одного пустого отрезка. Год, который прошёл для него, как в тумане. Лекции, библиотека, подработки, ночные бдения над конспектами при свете настольной лампы. Где тут место для жизни? Она проходит где-то рядом, словно эти прохожие, что несут домой шампанское и радость. А он несёт только усталость. Взрослая жизнь. Горькая усмешка скривила его губы. Он так её ждал в восемнадцать. Думал, что вот она — свобода. Наконец-то самостоятельность. Никаких родителей над душой. Теперь он понимал: родительский контроль был хоть какой-то заботой, пусть и надоедливой. А теперь сам отвечаешь за всё. Сам платишь за свет, который потом не хочется включать. Сам готовишь еду, которую потом не хочется есть в одиночестве за кухонным столом. Это ли свобода, когда на душе только одиночество, от которого внутри всё сжимается? — Свободно ли место? — раздался голос над головой. Парень вздрогнул, словно его выдернули из ледяной воды. Он так глубоко погрузился в этот мрачный водоворот, что совершенно не заметил приближающихся шагов, не услышал осторожного хруста снега рядом. Не увидел, как тень легла рядом с его собственной. Он резко повернул голову, и сердце тут же совершило немыслимый кульбит, застряв где-то в горле. Рядом стоял он. Бан Кристофер. Его преподаватель по литературе. Человек, лекции которого совесть загрызёт пропустить и чей смех Чонин обожал больше всего на свете. Он был в тёмном длинном пальто, шарф небрежно обмотан вокруг шеи, нос красный от мороза. Ему было всего двадцать восемь. Всего девять лет разницы. — Бан Кристофер… — выдавил парень, чувствуя, как горит всё лицо. — Я… да, конечно, свободно. Мужчина кивнул, его губы тронула улыбка, и сел, оставив между ними небольшое расстояние. — Что-то ты выглядишь так, будто вот-вот произнесёшь монолог о бренности бытия. В его глазах мелькнула знакомая искорка. Та самая, что всегда появлялась перед его самыми абсурдными шутками, над которыми Чонин смеялся каждый раз. И этот раз не было исключением. Пару секунд — и от смеха из головы уже вылетели все те навязчивые мысли. — Ну вот, уже лучше, — мягко сказал Кристофер, наблюдая за ним. — А то я начал волноваться. Мой самый внимательный слушатель в канун Нового года на заснеженной лавке выглядит потеряннее, чем последний лист на этом дереве. Что случилось? Институт давит? Или мир несправедлив, как обычно? — Да нет, с институтом всё более-менее, — он посмотрел на свои потрёпанные кеды, в которых мёрзли ноги, а после откинул голову назад на спинку лавочки. — Просто, наверное, предпраздничное что-то. Всё бегут, суетятся, готовятся. А у меня даже ёлка не украшена. Совсем нет новогоднего настроения. Он произнёс это и тут же пожалел. Звучало жалко, немного инфантильно. Между ними повисла тишина. Кристофер смотрел не на него, а вдаль, на те самые гирлянды, его профиль в тусклом свете фонаря казался сосредоточенным. Снег медленно падал на его тёмные волосы и плечи. — А у меня наоборот. Ёлка украшена, мандарины куплены. Но есть небольшая проблема, — он повернул голову, его взгляд встретился с взглядом Чонина. — Всё это рассчитано на одного. А отмечать Новый год в одиночестве, особенно когда за окном такой город и такая ночь… это, знаешь ли, занятие для больших любителей экзистенциальной тоски. К которым я, к счастью, не отношусь. Так что у меня есть радикальное предложение. Идём ко мне. Просто отметим. Просто чтобы не быть одним в эту ночь. Мир перевернулся. Мысли смешались в восторженный и панический вихрь. Парень замер, не веря своим ушам. Сердце заколотилось с новой силой. Боже, да, тысячу раз да! — кричало внутри всё его естество, но тут же поднималась стена страхов. — Нет, что Вы… я не могу… Это же… У Вас, наверное, планы свои… Семья, друзья. Я не хочу предоставлять вам хлопот. — Друзья разъехались, семья живёт в другом городе, — спокойно, но твёрдо перебил его преподаватель. — А планы как раз и были — не сойти с ума от тишины. Так что ты меня скорее спасаешь, чем обременяешь… Давай, замёрзнешь же здесь окончательно. Я не кусаюсь, не бойся, — добавил Кристофер, и его глаза сщурились от улыбки. Сопротивления Чонина расстаяли перед такой прекрасной возможностью быть хоть когда-то с кем-то.

***

Дома у Кристофера было тепло. Слишком тепло. Может, дело было во включённом отоплении. Может, в самом Кристофере. Здесь пахло книгами, мандаринами и парфюмом, которым всегда пахло от него в институте. Чонин замер на маленьком коврике в прихожей, чувствуя себя незваным пришельцем в этой идеальной вселенной. — Проходи, не стой на пороге. Голос мужчины прозвучал где-то рядом, но без той формальности, что была на улице. Он снял пальто и под ним оказались только чёрные брюки и тёмная водолазка, которая обтягивала его накаченную грудь и спину. И он выглядел таким домашним и таким… горячим..? О Господи, Чонину явно стыдно, что он думает об этом. Пока он развешивал вещи в шкафу, младший стоял сзади. На нём был слегка мятый красно-бордовый костюм, который явно был не таким уж и дорогим, и рубашка, на которой уже виднелись следы волнения. Вырядился он так ради того обязательного институтского корпоратива, с которого он сбежал одним из первых. А может он просто знал, что окажется рядом с Кристофером. Тот обернулся, и его взгляд скользнул по фигуре парня. В его глазах теперь была лишь задумчивая оценка. Пауза длилась всего секунду, но для Чонина она растянулась в вечность. — Знаешь… а тебе идёт. В этом есть что-то. Красиво. Парень почувствовал, как по его щекам, шее и ушам разливается пылающий румянец. Он не знал, куда девать глаза, поэтому попросту опустил их на пол. Он не знал, как реагировать по другому. «Идёт. Красиво». Каждое слово отдавалось в его груди чем-то горячим, отчего кругом идёт голова. Он хотел пробормотать что-то, но язык будто прилип к нёбу. Наверное, проблема Ян Чонина заключалась в том, что он был влюблён в Кристофера. Да, в него. Да, в своего преподавателя. С первых пар он ловил каждый его жест. Рука, поправляющая очки на переносице — длинные, тонкие пальцы, лёгкое движение. Он представлял, как эти пальцы скользят не по пластику оправы, а по его коже, оставляя следы-воспоминания. Голос на лекции — низкий, чуть хрипловатый на усталых парах, когда он часами говорил о метафорах и структуре текста. Этот голос звучал в его снах, шептал о любви и говорил о том, что он принадлежит ему. И он мечтал, что однажды этот голос прочтёт какое-нибудь произведение не каким-то студентам, а лично ему, пока он сидит на его коленях. Чонин хотел быть рядом с ним. Чонин хотел быть его. Хотел принадлежать. Хотел стать неотъемлемой частью его мира. Ему хотелось, чтобы его однажды поцеловали те губы, о которых он мечтает каждый божий день. Обняли те руки, которые он представляет в своих тёплых фантазиях. Доминировал тот человек, о котором думает так грешно по ночам, чёрт возьми. Хотел просыпаться не от будильника в холодной постели, а от его рук и голоса в его объятиях. Хотел знать, как он выглядит, когда только открыл глаза. Хотел варить ему кофе, забирая утро, как свою законную территорию. Он хотел быть с ним не как ученик с учителем. Завоевать его не идеями, а собой. Телом и почти нездоровой преданностью. Чонин всегда старался выбрать место в аудитории поближе к Кристоферу. Всегда старался выглядеть опрятно и красиво для него. Все пары смотрел только на него и выполнял все задания, которые он ему давал. Он мечтал быть его второй половинкой и он же стыдился своего желания. Уж явно если Кристофер будет выбирать себе партнёра, то он никогда не выберет своего студента, так ещё и парня. Чонин остался один в просторной гостиной. Его взгляд жадно ловил самые различные детали. Невысокая искуственная ёлка, украшенная неброскими шарами и гирляндой с тёплым жёлтым светом. Книжные полки до потолка. Диван, заваленный декоративными подушками. Окно, за которым медленно падал снег, превращая ночной город в волшебную картину. Каждая вещь дышала присутствием хозяина. Не то, что у него. А Кристофер, в свою очередь, вернулся в комнату, но остановился у большого окна. Он встал к парню спиной, засунув руки в карманы брюк, и молча смотрел на падающий снег. Его профиль, освещённый только светом от ёлки и уличного фонаря, казался задумчивым и немного отстранённым. Тишина повисла в комнате. Она была наполнена тысячью невысказанных слов, тысячью вопросов, которые висели в воздухе, как невидимые снежинки. И младший не собирался её нарушать. Он лишь смотрел на спину преподавателя, на линию плеч под водолазкой, а в голове были мысли о том, как бы ему хотелось притронуться к его мышцам. Минуты текли медленно, растворяясь в тиканье настенных часов в соседней комнате. Каждый тик отмерял шаг к полуночи. И через пару минут из телевизора полилась знакомая каждому торжественная музыка, а затем твёрдый голос. Началась традиционная предновогодняя речь. Кристофер обернулся к Чонину. Его лицо было в тени, но голос прозвучал чётко, перекрывая речь с экрана. — Знаешь, я никогда её не слушаю. Мне кажется, в такую ночь слова должны быть другими. Он сделал шаг в сторону тёмного проёма, ведущего, видимо, в спальню. — Пойдём. Туда, где нет этого шума. Парень, повинуясь, последовал за ним, сердце замирало в груди. Они вошли в небольшую комнату, заставленную книжными стеллажами и большим письменным столом. Здесь было почти темно, лишь отсветы городских огней и праздничных гирлянд с улицы ложились на пол призрачным светом. Теперь они стояли всего в пару шагах, смотря друг на друга. Глаза постепенно привыкали к темноте. Чонин видел, как свет с улицы выхватывает скулу преподавателя, линию губ. Все возможные фразы казались сейчас такими ненужными и лишними. И в этот момент, из гостиной, сквозь прикрытую дверь, донёсся удар курантов. Первый. Второй. Третий. На четвёртом ударе Кристофер улыбнулся. Это была не та сдержанная улыбка. Она была широкой, почти озорной. Та улыбка, которая на мгновение озарила всё его лицо, делая его невероятно близким. На пятом ударе он решительно шагнул вперёд, закрывая оставшееся между ними расстояние. Его пальцы нашли запястье того, одетое в грубую ткань пиджака, обхватили его уверенным захватом. Прикосновение было уверенным и без какого-либо сомнения. И прежде чем тот успел понять что-либо, осмыслить это прикосновение и эту улыбку, он был уже на бегу. Старший, не отпуская его руки, потянул студента за собой из тёмной комнаты, промчался через залитую светом ёлки и телевизора гостиную, где на экране уже вовсю сияли салюты, к прихожей. Он на ходу схватил со стула своё пальто и накинул его Чонину на плечи, а сам лишь натянул на себя первую попавшуюся куртку. — Вы… куда? — успел выдохнуть тот, едва успевая заносить ноги. — Встречать по-настоящему! — крикнул ему в ответ Бан, уже распахивая входную дверь.

***

— Знаешь, что мы упустили в детстве, став слишком серьёзными? — спросил Кристофер, и голос его звучал немного хрипло от быстрого бега и мороза. Тот же, всё ещё пытаясь отдышаться после этого безумия из тепла в холод, из тишины в грохот, лишь отрицательно качнул головой. — Правильные снежки, — объявил он и, наконец, отпустил руку того, чтобы нагнуться и сгрести комок пушистого снега. Он принялся лепить снежный шар с такой сосредоточенностью, с какой, должно быть, разбирал сложный литературный текст. Не спеша, уплотняя снег ладонями, округляя форму. Чонин смотрел на него удивлённо. Это уже был не его преподаватель. Это был кто-то другой. Человек без возраста, без груза авторитета. Просто человек в эту снежную новогоднюю ночь. Первый снежок прилетел неожиданно. Несильный, почти невесомый. Он шлёпнулся парню прямо в грудь, рассыпавшись на тёмной ткани пальто. — Эй! — воскликнул он, больше от неожиданности, чем от возмущения. — Эй, эй, — передразнил его старший, уже лепящий следующий снежок. — Война объявлена. Правила просты: победителей не судят. И всё завертелось. Первые броски были осторожными, словно оба проверяли границы этой новой реальности. Но с каждым удачным попаданием, а Кристофер, к удивлению Чонина, целился мастерски, с каждым промахом, вызывавшим взрыв смеха, скованность улетучивалась. Она растворялась в морозном воздухе вместе с криками «Попал» и «Подождите, я не готов». Младший забыл всё. Забыл пустую квартиру, забыл свою тоску и одиночество. Он был здесь и сейчас. Его мир сузился до размера этого заснеженного пятачка, до силуэта любимого человека в тёмной куртке, который с ухмылкой уворачивался от его снежков и падал в сугроб, чтобы набрать больше снега. Сердце колотилось уже не от тревоги или стыда, а от детской радости. Каждое прикосновение снега к лицу было холодным, и оно же отзывалось счастьем в душе. Каждый сдавленный смех, вырывавшийся из его горла, звучал непривычно громко и свободно. Они носились между заснеженными кустами и редкими деревьями, словно мальчишки. Стоило Кристоферу задержать свой взгляд на Чонине, как в его лицо уже прилетел снежок. — Ты целишься, как поэт-декадент — красиво, но мимо цели! — крикнул он, прячась за деревом. — А Вы как литературный критик — бьёте жестоко и без предупреждения! В этот момент где-то вдалеке грянул мощный залп салюта, после которого всё небо оказалось в красках. В зелёных, в розовых, в золотистых. Они оба на секунду замерли, запрокинув головы, наблюдая, как небо разрывается в огнях. В его отблесках лицо старшего было по-особенному красиво, что Чонин, наверное, поцеловал бы его, если бы совсем потерял контроль над собой. И пока он любовался небом, тот совершил манёвр. Не просто бросил очередной снежок. Он, пригнувшись, стремительно преодолел разделяющее их расстояние. Парень опомнился слишком поздно, услышав только тяжёлое дыхание и хруст снега прямо перед собой. Он попытался отпрыгнуть, но ноги скользнули. Сильные руки обхватили его за талию, чтобы удержать. Мгновение, которое в мыслях Чонин боготворил, и мгновение, которое он истратил в пустую, ведь попросту свалился в снег. Наверное, он бы больше и не выдержал в этих объятиях. Сугроб принял его, обволакивая холодной мягкостью. Он лежал, словнл оглушённый, пытаясь отдышаться, ощущая, как холод тут же начинает просачиваться сквозь пальто Кристофера. А потом рядом раздался ещё один шум — другой тоже упал рядом. Теперь они лежали глядя в небо, которое снова и снова разрисовывалось огненными узорами. Дыхание вылетало ровными облачками, сливаясь где-то над ними в одно. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя приятную истому и дрожь в теле. — Ого, — выдохнул наконец Чонин, и его голос прозвучал хрипло и счастливо. Он не мог перестать улыбаться. Щёки горели, губы потрескались от холода, а внутри всё пело. — Да уж, — согласился мужчина, его плечо соприкасалось с плечом парня даже через слои одежды. Он тоже смотрел вверх. — Такие салюты только на Новый год увидешь. Младший не смог найти слов, которые могли бы быть ответом для того. Они и не были нужны. Где-то играла громкая музыка, где-то били салюты, где-то кричали «Ура», а их сердца бились от "детского" счастья и любви — и это было достаточно. *** Возвращение обратно в дом было похоже на погружение в иную реальность. Те радостные крики, восторг, мороз и снег — всё это осталось за дверью, впитавшись в ткань промокших курток. В прихожей они скинули верхнюю одежду, тяжёлую от тающего снега, и снова остались наедине, но уже в другом качестве. Электричество между ними, рождённое бегом и снежками, теперь гудело тише, но гораздо глубже. Оно стало напряжённым и осознанным. Без слов, будто повинуясь одному импульсу, они прошли не в гостиную, где всё ещё говорил телевизор, а в ту самую комнату. Дверь закрылась, мир обоих съёжился. Они стояли всё так же, как и какой-то час назад — в нескольких шагах друг от друга, но теперь воздух казался слишком густым, каждый вдох давался с усилием. Чонин дрожал — от холода, от остатков смеха, от нарастающей невыносимой неопределённости. А Бан Кристофер смотрел на него, но теперь не как на своего студента или гостя. Он смотрел так, будто видел его насквозь, читал каждую мысль и каждую тайную дрожь. — Знаешь, — начал он, и его голос в тишине прозвучал не громче шелеста страниц. — Я давно заметил каждый твой взгляд на лекциях. Тот почувствовал, как пол уходит из-под ног. Весь мир сузился до этого приговора, произнесённого спокойным тоном. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Он попытался что-то сказать, издать звук, но получился лишь сдавленный потерянный выдох. — Я… это не… — начал он заплетающимся языком, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. Может, он смотрел на доску? На часы? На одногруппников? Какая глупость. Ложь застревала в горле комом, потому что взгляд этого человека не оставлял места для отступлений. Мужчина сделал один неспешный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. — Я знаю, что обозначает этот взгляд. Знаю по тому, как он задерживается на секунду дольше, чем нужно. По тому, как в нём смешивается внимание и… желание. По тому, как ты краснеешь, когда я случайно касаюсь твоей руки, передавая бумаги. Это было хуже любого обвинения. Это было признание в том, что его видели. Видели не просто студента, а того, кто он есть на самом деле — запутавшегося, охваченного тоской и вожделением, влюблённого. Его тайна, которую он так тщательно оберегал, лежала теперь между ними обнажённой и беззащитной. — И мне тоже хотелось, чтобы ты был моим. Время остановилось. Звуки улицы, тиканье часов, биение собственного сердца — всё исчезло. Остался только этот человек, его слова, висящие в тёмном воздухе, и оглушительная тишина, последовавшая за ними. Парень смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса, ужаса и надежды. «Откуда… Откуда вы знаете? Как вы могли догадаться?» — кричало всё его существо, неспособное вымолвить ни слова. И Кристофер, казалось, прочёл этот немой вопрос на его лице. Лёгкая улыбка тронула его губы. — Я бы не знал, если бы вместе со своим отчётом по практике ты не сдал тот самый черновик. Листок, который ты использовал как подложку. Тот, что был исписан не конспектом лекции. Парню стало дурно. Память, резкая и беспощадная, ударила его. Тот день. Он торопился, переписывал отчёт начисто, чтобы успеть к дедлайну. Под лист он подложил первый попавшийся клочок бумаги из старой тетради. И на этом клочке… боже… Там были не заметки. Там были строчки, нацарапанные в моменты тоски на скучной паре. Его имя. «Бан Кристофер». Оно было обведённо снова и снова, как в школьной анкете. Тут же были рисунки — абстрактные, но теперь, под пристальным взглядом, явно напоминавшие контуры лица, изгиб спины. И слова. Бессвязные, вырванные из контекста мыслей: «глаза», «голос», «хочу», «рядом», «мой». Он не думал, что кто-то это увидит. Не думал, что этот листок прилипнет к отчёту и отправится прямиком в руки того, о ком были все эти безумные каракули. — Я… — его голос сорвался. Он попытался отступить, отстраниться, найти хоть какой-то побег с места преступления. — Это не… это просто черновик! Он ничего не значит! Но мужчина уже не слушал глупых оправданий. Тот шаг, что отделял их, был окончательно преодолён. В его движениях была теперь только уверенная, неотвратимая предначертанность. Руки поднялись, одна легла парню на талию, втягивая его в себя, а другая коснулась щеки, пальцы вписались в линию челюсти, заставив поднять голову. Чонин замер, парализованный близостью, теплом этих рук, интенсивностью взгляда, в котором теперь пылало то самое, о чём он смел мечтать в самых смелых фантазиях. И тогда он поцеловал его. Грубо, властно, словно пытаясь оставить на губах младшего свой след, который будет обозначать принадлежность ему. На секунду Чонин оцепенел, его губы оставались неподвижными под натиском чужих. Но затем "инстинкт" прорвался наружу. Тело ответило прежде разума. Губы дрогнули, затем неуверенно и робко начали отвечать на поцелуй. Дрожащие руки сами поднялись и впились в плечи того. Так что же получается… Кристофер сам влюблён в Чонина? На этот вопрос очень хочется дать положительный ответ. Да, так и есть. Он тоже влюблён. Тоже по самые уши. Тоже мечтал однажды поцеловать его, притянуть в свои объятия, из которых тот, наверное, не сбежал, потому что не захотел бы. Думает о нём всю ночь, посвящает самые нелепые и самые красивые стихи где-то в глубине заметок в телефоне. Он всегда придерживался того мнения, что студент — это и есть студент. Но в один прекрасный момент он понял, что чувствует к нему нечто иное, что преподаватели обычно чувствуют к своим учащимся. Мужчина начал ловить себя на том, что ищет эти взгляды от своего возлюбленного. И всегда находил их, а после пытался вспомнить весь оставшийся день. Вечером в голову ударяли детали, от которых невозможно было отмазаться. Как этот мальчишка краснел, когда их взгляды случайно встречались дольше секунды. Как он замирал, когда он проходил мимо его стола, и как потом, поймав себя на этом, отчаянно пытался сделать вид, что углублён в конспект. Как он всегда оставался после пар, будто надеясь на ещё одно слово, ещё один взгляд, под предлогом уточняющих вопросов, которые порой были слишком тупыми — явная отговорка, чтобы просто побыть рядом. Кристофер видел это. Видел и знал. Знал, что обозначают эти украдкой брошенные взгляды, это смущение, эта немота при случайном прикосновении. Он был не слеп. Он был взрослым человеком, который давно научился читать не только тексты, но и людей. И это знание сперва пугало его. Он пытался отстраниться: стать холоднее, формальнее. Но чувство любви побеждало его. Да, он осмеливался называть эти ощущения именно так. И тогда мужчина начал ловить себя на мечтах. Он представлял, как они могли бы обсуждать не только книги, но и всё подряд — в постели, за завтраком, где-нибудь в парке тёмной ночью на скамейке. Как Чонин, наверное, смеялся бы над его очередными несмешными шутками. Как его присутствие могло бы наполнить смыслом не только рабочее пространство аудитории, но и пустое пространство его квартиры. Как он бы мог обнимать его целыми часами на выходных, а после целовал бы его губы, к которым мечтал дотронуться своими. Как бы он разглядывал царапины на своих плечах после совместной ночи… и после этого он всегда отводил взгляд в пустоту и нервно делал глоток тёплой воды. Но, как не крути, каждый раз он представлял Чонина не своим студентом, а своим человеком, которого бесконечно любит. И каждый раз он надеялся принять решение. Решение перестать бояться. Решение сделать шаг навстречу. Решение позволить всему этому случиться. И оно случилось, ведь поцелуй-то продолжался. И он был слишком прекрасным. Они не могли думать, они могли только чувствовать жар в губах, дрожь в коленях, тёплые руки на телах друг друга. Не это ли счастье? И это счастье Чонин, отстранившись, прервал. Вот идиот. Потеряв последние силы, он просто рухнул вперёд, уткнувшись лицом в грудь того. Он прижался к нему и теперь слушал бешеный стук чужого сердца, которое, казалось, билось в унисон с его собственным. Он почувствовал, как губы того коснулись его виска, затем спустились к шее. Прикосновения были горячими, влажными, исследующими. А потом появилась лёгкая боль. Зубы, мягко впившиеся в кожу у основания шеи, оставили метку. Сдавленный вздох вырвался из груди парня. — Вы же сказали, что не кусаетесь… — сказал он, довольно ухмыляясь. Над ним раздался тихий, но счастливый смешок. Горячее дыхание обожгло ухо. — Оставь это «Вы» за стенами института, — прошептал мужчина. Голос был низким, полным обещаний. Его руки крепче обхватили тело рядом, прижимая к себе. — Здесь я для тебя кто угодно, только не преподаватель. Эти слова сняли последние оковы. Они были разрешением на всё — на желание, на страх, на эту новую чудесную реальность. И, возможно, магия вправду случается именно в Новый год. Не в фейерверках или алкоголе, а в двух одиноких сердцах, которые нашли друг друга в новогоднюю ночь.