let’s play — your serve

Подбежавшие похлопать и обнять его сокомандники воняли потом. И были липкими. Албон, заметивший его скорченное лицо, довольно засмеялся и проорал со скамейки запасных: — Чувак, столько лет уже играешь. Будто сам не потел ни разу. — Тебе-то откуда знать? — Джордж оскалился на друга и, зная, что тот не обидится, добавил: — Но со скамьи запасных, само собой, виднее. — Придурок! Тренер, быстро отошедший от успешной скидки Джорджа, вклинился в их диалог: — Вы оба идиоты! Рассел, на позицию. Албон, активнее поддерживай коллег, калека. Конечно, Джордж слукавил: Алекс был в постоянном составе, но травма кисти после неудачного приема выбила его за пределы поля, оставив прыгать с помпоном в здоровой руке и орать идиотские кричалки — в частности, про него. Вняв словам тренера, он отбежал под сетку, легко подпрыгивая на ногах. Но, к сожалению, не он один, потому что сразу после свистка судьи откуда-то сзади раздался шелест и истеричное: — У нашей команды Отличные подачи, Но наш пасующий — Главный талисман удачи! На его взгляд, рифма хромала, но такая поддержка, несмотря ни на что, грела душу. Соперники, не без труда принявшие крученый мяч, теперь хотели отыграться на нападающем. Их сеттер, отбежав, дал пас с другого конца площадки, и мимо Расселла к мячу пролетел силуэт. Ну конечно, кто же еще. Макс Ферстаппен, взлетая ввысь на огромной скорости, приготовился забить им, параллельно, видимо, оставив на их стороне площадки дыру. Но Джордж не просто так проводил битые часы в зале, заставляя измученного доигровщика стирать ладони, бесконечно вколачивая мяч через сетку. Он хотел стать не только отличным связующим, но и блокирующим. Таким, который сможет остановить Ферстаппена.

***

Несмотря на разные позиции, с первой встречи на площадке они друг друга невзлюбили. С первого взгляда они поставили друг на друге жирный крест: для Макса, руководствующегося чистой энергией и животной стихией, точная, выверенная игра Джорджа была чистой воды занудством. Для Джорджа, оттачивающего свои навыки до автоматического идеала, импульсный стиль Макса казался недостаточно профессиональным. Каждый раз, сталкиваясь в спортивном лагере, на сборах, в раздевалках перед соревнованиями — везде они спорили. Не было и дня, кроме единственного случая, когда они могли бы существовать в мирной обстановке. Расселлу это казалось настоящим парадоксом. Да, не все люди ему нравились, и даже чаще бесили, но он всегда мог держать себя в руках, максимум позволяя себе втайне закатить глаза и устало вздохнуть. С Ферстаппеном это не работало: в их крайнюю встречу, когда из-за ошибки администрации их командам дали одну раздевалку, они не смогли пробыть рядом, не начав спорить… Впрочем, он даже не помнил, в чем была суть. Кажется, Макс пошутил над его гольфами. — Классные чулочки, Расселл, — Джордж услышал, как после его слов вся команда, как стая преданных псин, глумливо захохотала. Помнится, он обещал капитану вести себя сдержаннее, поэтому, даже не оборачиваясь, кинул в ответ: — Твой сперматоксикоз, Ферстаппен, уже начинает меня волновать, — и, выдержав паузу, в которую он отчетливо слышал тяжелый вздох, продолжил: — Это, доношу до твоего сведения, компрессионные чулки. Их используют не для удовлетворения, в особенности твоих, фетишей. И обернулся, с удовольствием отметив мелькнувшую на лице голландца озадаченность. Интересно, какое слово было для него новым: «сведение», «компрессионные» или… — У тебя проблемы? Джордж, сначала подумав, что ему послышалось, тихо переспросил: — У меня что, извини? Макс, явно недовольный тем, что его заставляли повторять, несколько громче проговорил: — Если ты носишь их не чтобы удовлетворить твоих сокомандников, то зачем? А вот это было неприятно. Джордж знал, что привлекателен, конвенционально красив, но за этим стояла и другая сторона: в таком грубом спорте без похабных, порой унизительных шуток было никуда. Сначала его это задевало, но теперь место обиды занимала глухая ярость, и мыслям о том, что вторая часть вопроса была подозрительно похожа на волнение, просто не нашлось места. Ферстаппену стало скучно, вот он и докопался. Какое, нахрен, волнение? — Чтобы, когда мы в очередной раз разобьем вас на площадке, — его голос стал похож на шипение змеи, плюющейся ядом, — мои ноги не сводили судороги, пока я буду топтать твое разбитое эго. Закончив говорить, он почувствовал крепкую руку, опустившуюся ему на плечо. Их капитан, Льюис, был хорошим другом, который всегда старался выручать его. — Джордж говорит правду, Макс. Если ты не сосредоточишься на вашей игре, нам останется только наслаждаться легкой победой, — с каждым его словом лицо голландца сморщивалось, будто больше самого Расселла его раздражало то, что кто-то мог влезть в их перепалки. — Отстань от моего игрока и подготовься сам. Джордж благодарно посмотрел на Льюиса и отступил к лавке, намереваясь закончить собираться. Ферстаппен, решив, что последнее слово все равно должно быть за ним, проигнорировал слова Хэмилтона и опять обратился к нему: — Извини, не знал, что калеки на поле у нас в почете. Ну все. Пиздец, приплыли. Расселл как наяву услышал щелчок — это отлетела его способность здраво мыслить, и за пульт управления присело нечто, отвечающее за коммуникацию с голландцем. — Ах, я калека? — его обманчиво мирный голос раздался в глухой тишине раздевалки. Даже подпевалы затихли, видимо боясь попасть под раздачу. — Извини ты, Ферстаппен, это я, хоть без ноги, не смогу быть для тебя в почете. Ты же у нас властитель площадки, а я так, взяли из жалости. Реакция у Ферстаппена оказалась странной: привычная злость, читающаяся в нахмуренных бровях и поджатых губах, контрастировала с переживанием и несогласием, которыми светились его глаза. Джордж понадеялся, что этого ему будет достаточно, чтобы закончить бессмысленную ругань, но с губ Макса слетело совершенно иное: — Ну, явно не только из жалости, — он сощурился, кидая взгляд на стоявшего рядом Льюиса, — вот как капитан вокруг тебя прыгает. Расселл замер. Он взмолился, чтобы хоть что-то произошло и не дало им продолжить этот спор. Его способностью было бесконечно ходить по кругу, забрасывать соперника колкими ответами и сложными фразами; но он не опускался до перехода на личности. Он не делал это так, как делал Ферстаппен. Его просьбы были услышаны, потому что спустя пять секунд молчания, наполненного тревожным ожиданием, в раздевалку ворвался их тренер, угрожающе потрясывая папкой: — Я ваши словесные пикировки слышу на другом конце здания. Они, к сожалению, и туда долетают. Позакрывали свои рты и марш на площадку! Все выяснения отношений отложите до первой подачи. Расселлу даже завидно было, как у него все просто. Ему тоже хотелось бы мериться силами на подачах и пасах, а не оскорблениях. Демонстративно обойдя Макса за метр, он вышел в коридор, разминая запястья. Их ждала игра.

***

Именно из-за недавней стычки британец старался выложиться на все сто. Не давая Ферстаппену свободного окна, он подпрыгнул за ним, выбрасывая руки за момент до удара. Мяч врезался в пальцы, грозясь вывернуть их наружу, но Джордж усилием воли удержал их закрытыми, направляя мяч вниз. Либеро, не ожидав, что кто-то рискнет поставить блок, не успел добежать. Раздавшийся стук означал очко в их пользу. Он означал, что Расселл смог. Окрыленный успехом, он сложил пальцы в кулак, чтобы стукнуться им с сокомандниками, но моментально задохнулся от боли, прижимая руку к себе. Сука, он, походу, перестарался. — Рассел, что за нахрен? — тренер, увидев его страдания, показал знаками судье о перерыве и, получив разрешение, подбежал к нему. — Нет, ответь мне на милость, ты ебанавт? Нахуя блокировать этого монстра? Мы бы не обеднели от одного очка! Он всегда так выражал волнение — бесконтрольным потоком оскорблений, сквозь которые все равно слышалась тревога. С другой стороны к нему подбежали остальные парни, и Алекс, выскочивший вместе с тренером. — Чувак, это было мясо, — он активно жестикулировал, едва не задевая Джорджа, — но ты, конечно, идиот! Не надо было пытаться этому гандону что-то доказать. Он на мгновение замолчал, бегло оборачиваясь на другую сторону, и лукаво продолжил: — Но одного ты добился точно: я его таким потерянным никогда не видел. Жди извинений и корзину цветов. Расселл закашлялся, представив эту картину, и поспешил к появившимся медикам подальше от этого мутного разговора.

***

В кабинете приятно пахло спиртом, марлей и стерильностью. Его посадили сюда и наказали ждать до тех пор, пока его не заберут, чтобы увезти в травмпункт. Видимо, на травмы в сегодняшнем матче никто не рассчитывал, потому что британец сидел уже десять минут, баюкая пострадавшую руку. Ему, конечно, оказали всю возможную помощь, но с переломом работать они были не в силах. Вдруг дверь открылась, и, увидев человека, стоявшего в проеме, Джордж ощутил себя в кошмаре. Это, конечно, было невозможно — ему даже щипать себя не надо было (ноющий палец все компенсировал), чтобы понять, что он не спит, но когда вошедший еще и двинулся к нему, все приобрело оттенок сонного паралича. — Ферстаппен, ты, должно быть, перепутал двери туалета и медпункта, — даже в таком состоянии он мог препираться с Максом. — Это, информирую, медпункт. Туалет слева. Голландец, явно пожалев, что вообще пришел, дернулся было к выходу, но смог себя пересилить. Он тяжело вздохнул, окидывая его нечитаемым взглядом. — Я отвезу тебя в травму. Давай, пошли. Или тебя понести, ваше высочество? Джордж даже не услышал последнюю подколку: его мозг завис еще на первом предложении. Нет, это точно был сюрреалистический сон. Ведь иначе получалось, что вместо игры Ферстаппен предпочел подпирать стенку медкабинета в ожидании Расселла, которого вызвался везти в больницу. В том, что его никто не заставлял, Джордж не сомневался: два года назад, попав Льюису мячом в глаз, тот только виновато пожал плечами и продолжил играть. И, судя по всему, иных добровольцев, как и выбора, у британца больше не было. В любом другом случае он бы предпочел дойти пешком, но боль не утихала, только нарастая с каждой минутой. Он подавил горестный стон и понадеялся, что Ферстаппен не повезет его вместо больницы добивать. С него станется.