в городе, где гаснут фонари

«если останусь»

четверка мечей, пятерка жезлов, пятерка пентаклей.

             отлично. просто отлично.       

«если уеду»

колесница, маг, восьмерка жезлов.

             хорошо. хорошо, с этим можно работать.              руки дрожат сильнее обычного. карта выпадает из колоды, пока он ее перетасовывает, огонек свечи начинает исходиться копотью, восковые слезы обрамляют подставку. туз жезлов. на улице гром, времени драматичнее для судьбоносных решений и не придумать.              тяжелый вдох. выдох. карта ложится на стол. маятник на золотой цепочке с фиолетовым концом начинает раскручиваться сразу же: огайо-индиана-кентуки-западная вирджиния, — огайо-кентуки-вирджиния, — западная вирджиния-кентуки, — кентуки. камень падает недалеко от границы с индианой, остротой указывает в направлении от овернсборо к рузельвиллю. по четыреста тридцать первой трассе разбросаны маленькие города. ближайший аэропорт в ютике. — идеальный вариант, но слишком близко к западной вирджинии. даже если он лично увидит, как последняя алетея будет уничтожена, все дыры в пространствах залаты с обеих сторон, а у каждого прохода будет система досмотра, он никогда бы не приблизился к восточному побережью.              вторая попытка. маятник снова раскручивается: северная-западная каролина-вирджиния-пенсильвания-оттава-мичиган-висконсин-арканзас-мисиссиппи-алабама, каролины-вирджиния-западная вирджиния-огайо-кентуки-теннессе-алабама, свеча гаснет.              — я не помню, куда зажигалку дел. — голос шершавый, он уже давно ни с кем не разговаривал.              ответа нет, но он все еще чувствует, что кто-то стоит из спиной. отвратительное ощущение, пусть уже встанет перед ним и будет руки взглядом прожигать.             

— ты узнал всё, что знать тебе надо. не лезь, куда не просят.

             — это слишком близко к нему. — вздыхает он и трет глаза. под веками пляшут психоделические узоры старых скатертей: буйные цветные, абстрактные квадраты. силуэт энергии останавливается ровно за его плечом и, если надавить сильнее на глаза, то можно обмануть себя ощущением руки в волосах.              часы на микроволновке ядреным зеленым показывают одиннадцать ночи.             

— знаю. — она заминается. — если хочешь, спроси карты.

             — где мама? — отодвигая шторы, спрашивает он. руки все еще слишком холодные, чтобы твердо держать колоду, ничего не рассыпая. раз — выпадает карта, два — несколько, три — силуэт энергии виснет над столом.             

— я тоже мать вообще-то. — но нервозность трещит в каждом слове. расходится рябью по воде. — не знаю.

«что меня ждет в ютике?»

колесо фортуны, маг, туз жезлов.

      каждую карту он подносит к окну, чтобы лучше разглядеть. два старших аркана так еще и от меньшего к большему. это же город, у которого народонаселение найти ни в каких подотчетных статистках невозможно, как он может нести в себе что-то такое грандиозное?              — знаешь. — в пятый раз просматривая шесть белых цветов на вырвиглазно-желтом фоне, он пассивно протестует. что за ересь блять.       

— возможно. — напевает она. — достань руны.

             — а как же лекции про перегадывания? — но рука тянется к мешочку на дне сумки. — я их так и не научился читать. — и осторожно кладет на стол.       

— когда-нибудь научишься. — не сильно беспокоясь о том, что это очевидная и прямая ложь, кидает она. — я их давно не видела.

      комментарий в духе: «так ты и сейчас их не увидишь» задерживается на конце зажатого между зубами языка. руганей с мертвыми ему сейчас и не хватало в тесной духоте своего характера из-за жгучего воздуха тисаюка. как вообще может быть жарко в дождь.       

— что с защитой? — через время снова двигается силуэт, но уже к окну.

      — все в порядке. — складывает он все вещи обратно в сумку. карты и руны в одинаковых зеленых мешочках отправляются в отдельные внутренние карманы. с ними нужно быть абсолютно аккуратным.              

— уверен?

      — да.       

— это хорошо. — хмыкает она. — возможно, до него наконец дошло, что кидаться камнями в стеклянном доме — идея отвратительная.

      улыбка почти прорезается на лице, но лезущие мысли в голову о том, как ему снова пересекать границу, а потом переправляться через полстраны легко выбивают всякое веселье. документы нужно будет поменять тут на всякий случай. да и тем более отличная возможность: хидальго не огромный город, но и не пустой; близко к столице, но уже не она, гетто по окраине туристической сказки и мексиканской действительности — находка потрясающая, если знать, что искать.       

— что-то будет. — говорит она. если закрыть глаза, то можно представить, как она опирается головой о стекло и въедливо разглядывает каждую капельку, скатывающуюся по стеклу. — мэри не видит, — она бы провела рукой по своим длинным закручивающимся волосам, отвела бы их в сторону, но, к сожалению, тело ее похоронено уже больше десяти лет в месте, скрытом от всех. — а я не могу разобрать.

             — он умрет? — он ставит чайник на плиту. что получится чай с кофе вместо сахара или кофе с солью — пока неизвестно. все же зажигалку найти надо.       

— возможно. — глухо стукается в стекло.

      — так же возможно, как и все разы до этого? — он роется в шкафчике, тут вроде бы должны быть спички.       

— да. — бесцветно отвечает она. и это признание, которое тяжелым грузом оседает на плечах обоих, даже если у нее их уже и нет вовсе.

      — что ж, — он закрывает дверцу и поджигает свечу на столе. идея включить свет как-то в голову и не приходила — сложно чувствовать себя нормальным, когда точно видишь, что никого в комнате кроме тебя нет, даже если это одетая правда. — от возможного к реальному. — чайник начал свистеть. — что, — сколько бы раз ни спрашивал, каждый раз тяжело, — с твоим, — заварки слишком много, — происходит? — вопрос переломанный, вырубленный из досок стыда, вины и желания. стружки по всей кухне.       

— мэри там.

      зубы сводит; он обжигает язык. силуэт играется с огнем, свечка плачет, но больше не коптит.              — насколько…       

— проверь дом. — обрывает она его. — в подполье прихожей какая-то мерзость.

      он и сам заметил. как только зашел в квартиру, его будто окатило мертвым железом, гноящимся, кровоточащим, но трогать это желания нет. пусть там хоть чей-то вольт вмурован будет — не его проблема. магия в этом пространстве искривлена, неправильна и слишком порочна. единичное желание сделать как лучше обернется стольким ворохом проблем, что он еще месяц большой ложкой расхлебывать будет.       

— береги себя, a chumann. — и теперь он действительно один.

      прилипшее с детства прозвище сладит чернющий чай.       

      ***

             беспечное солнце прожигает кожу сквозь серый лонгслив, на улице толпятся люди, а ехать даже с сумкой на плече невозможно энергозатратно. подростки шумно переговариваются о близящихся праздниках, серьезные офисные клерки слишком громко думают, как провести каждую секунду свободного времени с максимальной пользой, а он сидит в конце автобуса с одним вытащенным и давно почившим наушником, почти вздрагивая от открытия дверей. финишная прямая пешком до аэропорта почти благословение свыше, даже если голову печет под кепкой.       

— ты куда? — резко появляется силуэт. сложно его заметить среди пестри чужих, давно забытых и изжитых, но существующих, энергий.

      он достает телефон со дна сумки, открывает и подносит к уху:              — да, мам? — с левой стороны гудит сигналкой машина. он почти у стеклянных дверей аэропорта. — в ютику, тебе кэйли не рассказывала?       

— нет. — она очевидно хочет сказать что-то еще, поэтому он встает у одного из дорожных столбов. — точно ютика?

      — чароит почти продырявил карту. мам, у меня регистрация через десять минут начнется.              парочка слезно расстается у дверей, парень, на две головы выше девушки, обнимает и гладит ее по волосам, пока она, захлебываясь, говорит скрывающимся шепотом, что скоро все наладится. почему бы ему не сопроводить ее до регистрации, держа за ручку в очереди?       

— кевин тоже будет в ютике.

      бомба, о существовании которой он даже и не знал, взорвалась под носом. он смотрит в точку перед собой, где энергии больше всего и просто молчит. одна, две, три секунды, мэри не смеется, мэри вообще шутит странно, сухо и саркастично, но никогда так жестоко.              — с этой стороны? — он знает ответ, прежде чем услышит его, но жужжащая тишина в голове не позволяет придумать ничего остроумного.              мэри мгыкает и только сейчас он замечает, каким ее поле стало резким, колючим, нервно передергивающимся.       

— у него повреждены меридианы. — стоп. стоп, нет. как они могут повреждены, если сильнейшие все еще не знают, как и что с ними делать? как они могут быть повреждены у кевина?

      — как давно? — рука сильнее сжимает телефон, все звуки отходят на задний план.       

— две недели.

      две недели ли в ютике или две недели, как на кевина повесили таймер с обратным отсчетом, — разницы нет, ничего вообще не имеет значения.              — подожди, — он поправляет сумку и закрывает ладонью лицо. ебанный пиздец. — как? — как это случилось, как попал сюда, как его отпустили, как он еще жив. много слов — язык заплетается, связки отказываются работать.       

— с момента, как он нашел алетею, я была с ним.

      это должно объяснять что-то, правда, должно, но в итоге лишь переворачивает все мысли вверх дном. кевин с разрушенными меридианами как-то смог разыскать алетею, разрезал пространства, после сшил их с этой стороны (так ли это? — имеет ли это значение?) и перебрался через два штата. с нестабильной магией. лишь с помощью мэри. и кэйли ничего не сказала, даже полторы недели назад в тот злополучный вторник.              — где кэйли? — рука начинает ныть от такого положения, а значит он уже начинает тихо, но верно, опаздывать на регистрацию.       

— сейчас с ним. магия выходит из-под контроля даже здесь.

      он опускает сумку на бетон и открывает ее, не вынимая рук, роется по внутренним карманам, карты еще никогда не находились так легко. перетасовывать не нужно, достает первую, вторую, третью.       

«ютика?»

повешенный, шестерка кубков, смерть.

«состояние кевина»

пятерка пентаклей, восьмерка мечей, девятка мечей.

             он складывает вытащенные карты и просто кладет их в мешочек.              маг. иронично.              голова стукается о железную палку дорожного знака. всё ещё надо ехать, да и билеты куплены, но сталкиваться с кевином? с его очевидно оставленным следом? он уже знает, что как только попадет в город, задохнется в его магии. это глупо, это опасно.              — что бы, — голос трещит, — ты сделала?       

— если бы это была кэйли? — она оттягивает ответ, потому что в этом сложно признаться. он не поправляет, не уточняет, не отвечает — выдыхает тяжело и снова открывает глаза, рассматривая еле видную дымку матери. — если бы это был вопрос только про меня, — все еще тянет, время ускользает, солнце пепелит открытые руки, — поехала.

      он застегивает сумку и направляется к дверям. будь, что будет; в ютике есть аэропорт, в сумке — алетея, а у него — выход.       

      ***

             ютика — город небольшой, меньше десяти тысяч населения, баптистская церковь в центре, рядом муниципальное здание — учреждение по безработице — несколько продуктовых магазинов формируют круг, библиотека на отшибе, почтовое отделение и, удивительно, школа. магистраль соединяет с большим городом, до которого ехать минут сорок. старый, заброшенный стадион на двадцать тысяч человек зацепился за границу. дома — частный сектор и лишь две высотки по шесть этажей. сидя в аэропорту напротив будки сотового оператора, просматривая в сотый раз чернильную записку с номером арендодателя, он пытается спихнуть железный отвкус горелого воздуха на игру воображения. кэйли не появляется, даже когда он стучит по рунам, не появляется, когда зовет ее. плохо.              руностав, которому мэри обучила еще в глубоком детстве, вырисовывается автоматически, так же, как и слова беззвучно капают с губ.              снимает он одну комнату, но городок маленький, никого больше нет. надолго ли — разницы нет. главное, что очевидно недовольная женщина, скрывающая это льстивой, почти скребущей скулы улыбкой, отдает дубликат и говорит, что в случае чего, пусть говорит, что он ее родственник.              с этим можно жить, он пожимает плечами и как только дверь закрывается, подходит к окнам, занавешивая их. никакого солнца, никогда. все равно снизу еще пять этажей, даже если будет хвост, он его попросту не увидит — почувствует.              оттягивать неизбежное — любимое занятие, а потому он два раза обходит квартиру, три раза составляет список того, что нужно будет в теории докупить, четыре раза откладывает мысль о том, что уже четыре часа дня, пять раз рассматривает деревянный крест церкви из кухонного окна и шесть раз подбрасывает монетку. орел-орел-орел-решка-орел-орел. руностав на удачу всё ещё не снят, сумка неприятно стукается о ногу с каждым шагом, ключ с цепочкой от оторванного брелока виснет на пальце.       он смотрит на свое отражение в дверях единственного места, где мог бы ошиваться кевин даже с потерянной памятью, и не может понять, что именно его сюда привело. кэйли скрывала, мэри не настаивала, никто не пытался навязать выбор, который он делает раз за разом: в аэропорту, в квартире, с каждым шагом, с каждой секундой, впечатывающейся в стекло. это не долг — они никогда ничего не должны были друг другу, — не старая тоска, изъевшая в свое время сердце, не вина, лежащая тяжелым, проговариваемом только в самые тихие и темные ночи: «а если…», и он мог уйти — он точно это знал, но все равно стоял здесь, все равно тянул руку к ручке и вдыхал кровоточащее железо, плачущее горькими, ядовитыми слезами.              в главном зале кучка младшеклассников шумно готовится к очередному проекту, пожилая женщина отпускает книгу мужчине в кожаной куртке, больше никого. одна из ламп, висящих под потолком, в правой стороне нервно мигает из-за стеллажей, он сильнее сжимает лямку сумки и идет туда. в голове и тишина, и бессмысленный круговорот мыслей — что он может сделать? — ничего. что он не может сделать?              на один из стеллажей опирается спиной кевин, на коленях книга, толстая, старая, с желтыми страницами, лампа продолжает мигать, но не так бешено. кевин умеет читать наискосок, он помнит, как под яблоней во время очередной пресс-конференции кэйли, кевин тыкал в учебник и говорил, что в тексте всегда много воды и если ее не опускать, можно двинуться кукухой. н*•’.- тогда прислонился ближе к дереву и заставил яблоко упасть прям на голову кевину. кевин ворчал, незаметно вплетая в слова маленькое заклинание, чтобы н*•’.- кошмарило солнце еще целых два дня, где бы он ни находился. обгоревший нос и шелушащиеся щеки стоили того, чтобы потом слушать, как кевина журила кэйли. мэри, правда, хмурила брови на него, но так ничего и не сказала.              — и долго ты там стоять будешь? — глаза от текста, который он очевидно не читает, не отрывает и стучит по твердой обложке.              — а чем я тебе мешаю? — передергивает он плечами.              кевин переводит на него взгляд, долгий, плоский. под глазами синяки, волосы в каком-то беспорядке, да он сам по себе беспорядок.              — уходи. — и возвращается к книге.              но он лишь подходит ближе, забирая первую попавшуюся книгу со стеллажа, и садится рядом. это плохая идея, очень плохая идея. пол грязный, кафельный и оттого холодный. плечо кевина не сильно теплее.              провести диагностику одновременно страшно и необходимо, поэтому, когда кевин пытается отодвинуться, он хватает его за руку, все еще сосредоточено рассматривая первую страницу вытянутой книги. какой-то роман из ренессанса.              — серьезно, — кевин запинается, очевидно не понимая, как обращаться, и отодвигается на полметра, упираясь в стену, — уходи.              — иначе что? — он поворачивает голову и рассматривает чужое выражение лица.              — ты знаешь.              — не знаю.              — не ври.              — когда я последний раз врал? — удивляется он.              раздражение почти вибрирует в воздухе.              — как тебя зовут?              прошли годы, а кевин все еще помнит куда бить.              — нил. — это правда, его так назвала арендодательница, так написано в документах, спрятанных на дне сумки, он так когда-то подписывал свои тетради в детстве. так что, да, это правда. — мы играем в тупые вопросы?              — мы не играем, нил, я просто пытаюсь прочесть про столетнюю войну через человеческий дискурс, а ты мне мешаешь.              он долго еще будет пытаться скрыть очевидное?              — чем? — хорошо, он может принять эти странные правила.              — ты… — но сразу же сдувается, захлопывает книгу и начинает подниматься. лампа под потолком искрится.              — и куда ты пойдешь?              кевин уже встал и идет к выходу из секции.              кто будет называть волка человеком?              он остается один. лампа перестает мигать. дышать становится сложнее.              — кэйли, — раз, — кэйли. — два.              наконец, наконец, у противоположного стеллажа появляется силуэт. они молчат. где-то в главном зале библиотекарша не выдерживает и шикает на детей, когда одна из девочек визжит что-то о том, что несправедливо давать ей одной выучивать так много умных слов.              силуэт дрожит непостоянством.              — почему ты не сказала?       

— какая разница? в этом всем нет никакого смысла и ты это знаешь, это все знают. — интонация на грани отчаяния и злости, как же они похожи.

      — ты себя слышишь? — уточняет он и откладывает книгу в сторону. можно закрыть, не запомнив ни абзац, ни страницу, положить в пустое место внизу второй полки около правой руки, а еще можно не вернуться в квартиру и отправиться авто-стопом до большого города.       

— прекрасно слышу. — мороз со снежных, ельных гор распространяется по полу.

             — и ты сознательно ставишь на нем крест? придумала уже, где хоронить? — слова не фильтруются, гнилосное желание надавить всегда пересиливает.       

— что вы все хотите от меня услышать? — грань перейдена. — я не могу обманывать себя, не могу обманывать его и вас, прикидываясь, что это, — силуэт прорезается и становится чернильно-фиолетовым, — можно исправить. нет, нет и еще раз нет, никто и ничего с этим сделать не сможет. я не понимаю, зачем мэри помогла ему с переходом пространств, не понимаю, почему ты, узнав об этом, все равно приехал. что вы все хотите? зачем? — и снова стухает, — это больно. я единожды сместила нижний даньтянь, единожды, меня просто коротнуло ненадолго, и, клянусь, ничего больнее человеческое тело просто не может выдержать. а у него повреждено всё, каждый узел. представь, что ты изнутри варишься в своей же испорченной, оскверненной и восставшей против тебя магии. ну как?

      — меня достали с того света, я не должен был дожить до восьми и ты лично приложила руку к тому, чтобы я сейчас был жив, так что не так? почему ты даже не пытаешься ему помочь? — если они продолжат в том же духе, то на него точно вызовут бригаду медиков, но остановиться сейчас? – точно нет.       

— и я за это дорого заплатила. кто заплатит в этот раз? чем? — вопрос виснет в воздухе густом, лишь наполовину прозрачном. — с тобой была возможность, был процент удачи. перекраивать судьбу и идти таким образом против себя тяжело. я… — кэйли оборвала себя и он не знает, хотел бы, на самом деле, услышать, что она должна была сказать, или нет. — он умирает и я не знаю, что делать.

      он молчит. дети бегут к выходу, значки и брелоки на рюкзаках гремят, тишина после закрытия дверей оглушает.       

— я не вижу больше будущего вообще, — начинает она, — не могу почувствовать течение ни твоей, ни его судьбы. голяк. и я не знала, что произойдет, если вы пересечетесь. мэри же до победного не говорила, где будет кевин.

      он выдыхает и закрывает глаза. если кэйли говорит и говорит так, то значит, шансов, правда, нет. почему тогда он здесь? почему кевин оказался в пространстве без магии? почему дышать все еще тяжело?              может ли он помочь? — нет.       должен ли он помочь? — возможно.       хочет ли он?              — что происходит с магией, когда меридианы разрушены?              кэйли не отвечает сразу, перемещается от стены к концу стеллажей и обратно. явно хочет сделать что-то, из-за чего они поругаются еще сильнее, но он просто ждет. минута, вторая, третья, птицы щебечут за окном.       

— как бы правильнее выразиться, — она бы могла постучать по корешкам книги, подбирая слова, — представь трубы. в них течет вода, ты можешь открыть кран, включить душ и она польется, а можешь выключить. меридианы что-то подобное. они пропускают магию, позволяют ей быть в теле и исходить из него. когда трубы взрываются, вода хлещет без остановок. ты не можешь ее направить, не можешь выключить. квартира и подвал медленно тонут. магия в поврежденных меридианах беснуется. об их устройстве ты тоже ничего не слышал. — то ли спрашивает, то ли утверждает кэйли.

      он пожимает плечами.

— перестань играть со своей памятью, ладно? — лирически отступает кэйли, силуэт становится более спокойным, все еще игольчатый, но не такой резкий. — магию нужно накапливать, отделять от эмоций, контролировать, позволять ей ходить по телу вверх-вниз, объединять намерения с моралью магии – и каждый узел отвечает за свою функцию.

      он вытаскивает шнурок из капюшона худи и медленно рассматривает его. из него ничего не завязать — это точно, тем более сейчас.              ситуация неутешительная. как ни посмотри, что ни попытайся придумать, — выхода нет. кэйли, — он скрипит зубами, даже просто пытаясь в мыслях произнести это, — права.              — а если дать магии куда-то выплеснуться?       

— я не могу сказать, что произойдет, просто потому что никто так и не продвинулся в этой теме дальше того, что я уже рассказала, но, — теперь кэйли проходит между стеллажами, то ли пытается не застаиваться на одном месте, чтобы снова энергия не начала выходить из-под контроля, то ли потому что бродить сквозь полки с пыльными книжками забавно — честно, он уже не знает, что думать ни о кэйли, ни о кевине. — это звучит сомнительно. магия есть во всем, нельзя просто вылить ее во что-то. наверное, можно было бы сливать какую-то часть, но это оставит следы.

      — хорошо, — он кивает. вообще не хорошо, этот долгий, безумно долгий, день вымотал из него, кажется, душу.       

— и… — кэйли предстает перед ним, он поднимает голову, вздернув бровь. — я хочу помочь, правда. я ищу выход и я надеюсь, что найду его, просто… — она не произносит: «я хочу, чтобы хотя бы один из вас выжил», но слова шепчет пол, выстукивает азбукой морзе библиотекарша карандашом о стол и он их слышит.

      он отводит взгляд в сторону, цепляется за номер страницы и абзац открытой книги, тяжело сглатывает подкатывающее к горлу понимание, прерывистый вдох срывает с губ и нил снова кивает.              — я знаю. — бабочка хлопнула бы крыльями громче.       

      ***

             если бы кто-то спросил нила, что он ненавидит больше всего, он бы смог перечислить тысячу и одну вещь: солнце, зарабатывать деньги, бессилие, отца, каждую чинушу в департаменте контроля штатов, завязывать белые шнурки, следить за лунным календарем, отливки воском, фамильные розы на рукоятке алетеи, но больше всего он ненавидит находить натуральные материалы для обрядов. с той стороны в этом никогда не было проблем. дом веснински был громадным, немного эпатажным. во дворе было две летних кухни — одна правда кухня, а другая уставлена колбочками, иссушенными растениями, корешками и бог ведает, чем еще (нил с кевином как-то зашли туда без ведома взрослых, уронили банку, осколки которой начали рыдать навзрыд, и зареклись приближаться к ней). мэри и кэйли очевидно хотели совместить полезное с приятным и каждый раз, когда кевин и нил снова приходили погреть уши, отсылали их искать какое-то растение. и если кэйли была честной, отрывала травинку, видоизменяла ее и показывала, что искать, где, то мэри стучала ногтями по деревянному столу, рассматривала чайник и, кажется, на ходу придумывала растения, потому что в семидесяти процентов случаев (нил считал) они ничего даже отдаленно похоже не могли найти в учебниках. он до сих пор помнит, как они вдвоем стояли в арке, перемазанные в грязи по колено — недавно был дождь — и нил в пятисотый раз уточнял, какой длины, цвета, с какими лепестками должен быть цветок арелис, пока кевин вытаскивал пожелтевшие листья из его волос, а мэри так долго держала чашку на уровне глаз и не отвечала, что он начал беспокоиться.              в общем, да, раньше найти шерстяную нитку, засушенную почку столетней давности с дерева на западе пакистана, настоящий пчелиный воск или брусок березы не было проблемой и нил часто забывал, что больше таких возможностей нет. если бы кэйли и мэри не напоминали раз в месяц, что его сумка по большей части пуста, как и шкафы, то он бы сам вспоминал только в самый последний момент, когда прижмет. легкая беспечность, грозящаяся привести к большим последствиям.              конечно, науты можно и делают на всем, что достаточно эластично, чтобы завязаться в узел, но работает это только там, где магия витает в воздухе.              с этой же стороны магия ушла еще много веков назад, так что нужно следовать всем академическим правилам и трястись над каждым движением и мыслью.              поэтому он докапывается до работника, щурит глаза, пять раз крутит в руках катушку, три раза цепляет кончик и рассматривает его (просто чтобы надавить на бедного подростка напротив) и прикусывает язык, чтобы не начать задавать тупые вопросы о том, на каких полях паслась овечка, а жива ли она еще, какого цвета была ее родная шерсть. у нила течет крыша — он должен принять решение, должен либо набрать номер арендодательницы и елейным голоском попросить вернуть деньги, либо остаться и кануть — поэтому возможность зацепиться за что-то такое несуразное, мелкое и незначительное он использует по максимум. а еще, проходя мимо холодильников, хватает онигири и яблочный сок. мексиканская кухня обеспечила язву, кажется.              возвращается он в квартиру с кричащим инди-поп наушником и заваливается на скрипящий диван. долгий день, бесконечный.       

***

             безмятежное утро, трещащая голова, птичку поют, сумка на плече, стеклянные двери, подрагивающие коленки, «что я блять творю», маленькая пачка шоколадного молока в заднем кармане джинс, подрагивающий воздух. нил надкусывает яблоко и заходит в библиотеку, сразу же сворачивая направо, где лампа под потолком снова тихонько сходит с ума.              кевин сидит за столом со стопкой книжек, открытой тетрадью и что-то усиленно в нее пишет, поглядывая в текст. нил откусывает яблоко еще раз, громко, хрустно и ставит катушку на конспект, пока сам заваливается в стул напротив.              — научи вязать науты. — сумка ложится на пол, он неудобно скручивается, доставая шоколадное молоко и снова демонстративно громко ставит на стол.              кевин поднимает глаза и выглядит так, будто съел за раз килограмм лимонов, левой рукой, держащей ручку, отодвигает катушку и откидывается на спинку.              — ты совсем тупой?              нила это бы задело, если бы лампа над их головами не перестала мигать.              — да нет вроде. — от яблока остается половина, мусорки поблизости нет, ну что ж.              — я неправильно выразился, — играясь с браслетом, говорит кевин. — ты совсем тупой. это констатация факта.              — ага, — заунывно тянет нил, — так ты научишь?              — зачем тебе?              — не поверишь, кевин, — наклоняется нил ближе к столу, — но от лишней защиты в моем случае отказываться глупо.              кевин приподнимает бровь и выглядит таким невпечатленным, что еще секунда такого мрачного вида и нил кинет в него огрызок.              — ты его потеряешь, порвешь или забудешь для чего он был. знаем, проходили.              — от тебя убудет что ли?              — да. типа, от меня буквально убудет и я не понимаю, зачем тебе лишняя мишень на спине.              он возвращается к книге, пытаясь найти абзац, на котором остановился, пока нил прожигает его взглядом. минута, две, три, нил встает и подходит к крайнему стеллажу у стены и забирает со второй полки снизу вчера начатую книгу. останется ли он в городе или нет все равно еще не решил, так что нужно хотя бы время провести с некоторой пользой. может, облагородив внутренний мир чужими мыслями, что-то наконец перещелкнет и он, вернувший в квартиру, снова залезет себе в голову, но на этот раз стирая под чистую все воспоминания. кроме последнего полугода. наверное, стоит составить список всех вещей, без которых ему было бы легче жить, а потом с этим списком помедитировать пару дней. нил, не помнящий как было до, не сидел бы здесь и уж точно принял бы отказ, счастливо выдохнув.              к сожалению, не помнящий нил уже не будет нилом, а новую спираль подавляемого кризиса, что я делаю, ради чего, переживать пока желания нет.              — голова болит? — пассивно интересуется кевин, пока слова в голове нила пытаются встать на место и звучать как что-то имеющее смысл.              — да?              он тяжело вздыхает:              — рунный став. какое было ограничение по времени?              — день?              кевин выпрямляется и смотрит ему в глаза:              — ты меня спрашиваешь?              — да? — он кусает себя с внутренней стороны щеки.              кевин закатывает глаза, но тут же ойкает и возвращается к тексту:              — снимай.              нил бубнит под нос наговор и металлический обруч на лбу, с которым он проснулся, наконец начал ослабевать.              запутанные наушники разматывать труднее, если пытаешься воскресить в памяти основополагающие английской аристократии, которые в свое время влетали в одно ухо, чтобы сразу же вылететь в другое, но нил пытается. в библиотеку снова заходит орава детей, сразу же разбредаясь по помещению. они даже шумные рюкзаки не соизволили скинуть. кевин потирает виски, железный привкус в воздухе становится яснее. он отрывается от тетради и смотрит невидящим взглядом на катушку. нил не обращает внимания. его главная задача — предложить, а убедить себя кевин всегда может сам.              когда чужие короткие шаги останавливаются где-то поблизости, но не заходят в их секцию, кевин берет нить в руки, понемногу разматывая.              — из чего?              — овца.              кевин несильно кивает и начинает накручивать нить на пальцы левой руки.              — тебе для чего?              — а для чего ты бы мне завязал? — он все еще не отрывается от книги.              кевин тяжело вздыхает, закрывая глаза, но продолжает наматывать нить.              — учить тут нечему, — начинает он, когда завязывает первый узел; губы бесшумно шевелятся, читая наговор. нил отвлекается от текста. — в идеальных условиях, тебе нужна концентрация, цель и понимание того, как не наговорить лишнего. — он продевает нить сквозь ушко первого узла и продолжает. получается бесконечность. — некоторые считают, что важна еще и визуальная составляющая. круг — циклит, то есть преумножает, — он продевает пальцы в ушки и показывает нилу. — но тогда два круга должны создать бесконечность, а это невозможно. они все равно когда-нибудь развяжутся, — и снова делает новую петлю, — треугольник… триединство времени, три стадии жизни: рождение, бытие, смерть. глупость, — фыркает кевин, нил кусает кончик языка, чтобы не сказать, что это забавная концепция и когда они с мэри только сбежали, нила она так вдохновила, что какое-то время он делал все по три раза. — не может быть более красного красного, как и не может быть более магической магии.              — что тогда значит квадрат?              кевин поднимает указательный палец и просит помолчать. как только третий узел завязан и оговорен, он, кажется, только понимает вопрос.              — что значат четверки в таро?              — стабильность, крепкая опора. — еле вспоминает нил.              — да. ну… тут то же самое? — интонация срывается в вопрос под конец. — постоянство, упорность. как может быть наут постоянным? — четвертый узел готов, но кевин продолжает.              — так ты скажешь, на что завязываешь? — не сильно ожидая реального ответа, спрашивает нил.              — не-а. — сухо отвечает кевин и нил может поклясться, что он считает себя самым смешным сейчас человеком на свете.              пятый узел заканчивает формирование распустившейся ромашки, но кевин продевает еще раз нить сквозь сердцевину, отпуская много нити на стебель, и завязывает шестой узел.              — повесь куда-нибудь, носи под сердцем, не знаю, привяжи к руке, главное, не рви. — кидает он готовый наут на половину стола нила и забирает шоколадное молоко, возвращаясь к конспекту.              нил берет нить с оторванный концом от катушки и тоже начинает наматывать на пальцы, но левой руки.              — ты же обычные узлы завязывал?              — да.              нил делает первый узел — пусть боль не тревожит, второй — кошмары прекратили сниться. в руках бесконечность, он отмеряет добрые пол-локтя нити и отрывает ее, перевязывает середину и оттуда же делает большое ушко — на удачу. хвостик неприятно торчит из середины и он крутит получившееся нечто один, два, три раза, что-то не так. какая-то оскомина на языке, но ничего не поделаешь, он кидает его на конспекты кевина.              кевин не поднимает головы, но рассматривает узелки. нил возвращается к книге и делает вид, что оценивающий взгляд не заставляет его нервничать.              — спасибо.              и снимает цепочку, которая пряталась все это время под рубашкой, на ней какой-то руностав — разобрать, из каких именно он рун, нил бы не смог, даже если бы ему дали время на разглядывания — все они наложены друг на друга и очевидно, и вешает на него наут.              — не скажешь на что, да? — поправляя воротник, уточняет кевин.              — не скажу.              кевин громко сербает через трубочку шоколадное молоко. там уже ничего нет, и звук просто отвратительный. дети снова переругиваются в основном зале.       

      ***

      на следующий день в библиотеки нигде не перегорал свет. кевина не было. кевин не пришел.       нил просидел час, второй, вышел в магазинчик на соседней улице, вернулся, сел за книгу всё ещё в одиночестве.       в науте запутались наушники, в раздражении — нил. слова — черные по белому — обессмысленны. пачка шоколадного молока горела в кармане, притягивала взгляд на столе, заставляла возвращать к себе взгляд в мусорке.       вечером нил достал карту, только чтобы чароит мертвенно застыл над ютикой. карты убеждают в правильности, руны молчат (или говорят на языке ему неподвластном), мэри маячила за правым плечом весь вечер, но так ничего и не сказала — он не спрашивал.       на телефоне была открыта вакансия в каком-то из безымянных городов индианы, когда он заснул.

***

      очередной день и третий в ютике.       солнце, машины, люди. нил снова пришел. — кевин не имеет права решать за него. если у нила на судьбе было написано застрять в этом местечке, встретить его и пройти какой-то кармический урок, — а именно это и говорят карты, — то кевин не имеет права вмешиваться. кэйли уже когда-то запутала и перепутала все нити, отрезала, где никогда не должна была резать, прикрепила к тому, у чего конец уже был истончен, наскоро перевязала узелком. и где она сейчас?       преисполненный желанием поругаться и, возможно, вставить мозги на место нил сильно толкает стеклянную дверь. она вся в афишах какого-то мероприятия, слишком громкого и яркого, на его вкус, для того маленького городка и слишком молчаливых жителей. лампа перегорает с правой стороны. вдох-выдох. нил забирает книжку со своего места — вторая снизу полка правой стороны стеллажей — и подходит к закоулку, в котором сидит кевин, и если кевин тяжело вздыхает, только услышав его шаги, то это радует нила. не только же у него должна болеть голова от них всех?       железо в воздухе вибрирует, исходится гнойными слезами. у кевина в руках две книги, он стоит у стеллажа и ищет третью. на столе нет ничего, ручка прикреплена к карману на рубашке. он очевидно не собирался здесь оставаться сегодня. он очевидно надеялся избежать нила. пальцы вцепляются в корешок первой книги снизу — бордовой, толстой — и она издает скрип одновременно с тем, как сумка шумно падает на кафельный пол.       лампа мигает сильнее — промежутки между свет-бессвет-свет-бессвет увеличиваются.       — почему ты меня избегаешь?       — почему ты всё ещё здесь? — он смотрит на полки перед собой и пытается вспомнить, что нужно было брать дальше, но не может.       — я первый спросил. — нил завязывает руки в узел на груди.       — у кого-то из нас двоих должен работать мозг. твой, как я понимаю, сгнил.       — да с чего вы решили, что я не могу сам управлять своей жизнью? — нил закипает, волнообразно, непостоянно.       — а ты можешь? — усмехается кевин, бросая на него пренебрежительный взгляд.       — и мне это говоришь ты? — в этом ты яд каждой беладонны двух миров, токсичность разлитой по океану из-за линии взорванных добывающих вышек нефти вперемешку с отрезвляюще резкой ненавистью от задетой огромной раны. — расскажешь, почему сбежал, тэйваз? пускаешь под откос свою жизнь и в мою судьбу пытаешься запустить свои рученки? доспехи тебе не к лицу — заржавели.       лампа с грохотом взрывается, искры, не долетая до пола, тускнеют. свет из верхнего окна ничем не помогает.       кевин молчит. книги дрожат в руках, сам он дрожит. отвкус металла соленее крови, ярче клокочущей в капиллярах несправедливости и он душит. кевин откашливается кровью в идеально голубой манжет рубашки. нил даже вдохнуть свободно не может.       — всё сказал или есть, что добавить? — слова даются со скрежетом, кевин хватается за полку, просто чтобы не упасть.       нил не отвечает, даже не пытается — пальцы сильнее впиваются в одежды.       — я не часть твоей судьбы, — рвано, но убежденно, — никогда ею не был и никогда не стану. — он все еще смотрит на кафельный пол, в отражение грязное и пыльное. — твоя глупость, беспросветная и жалкая, закапают двоих вместо одного. говоришь про мои доспехи? — воздух электризуется, — на себя давно смотрел в последний раз? мне плевать на твои амбиции, желания, намерения и что еще там есть в твоей пустой голове. твое суицидальное поведение — не моя зона ответственности. так хочется побыстрее загнать себя в гроб? — он смеется и от этого мерзко. — я тебя не держу, но не смей делать вид, что это ради меня или из-за меня. ты не убьешь себя моими руками.       — я не, — начинает нил, под кожей что-то свербит. как кевин может говорить нечто подобное?       — а что ты пытаешься сделать? — сразу же перебивает его кевин. — мэри сказала, что предупредила тебя, но ты все равно приехал. но ладно бы только это, — он прижимает руку ко лбу и сильно давит в точку меж бровей, будто это заставит магию наконец перестать идти вразрез с намерениями. — так ты пытаешься найти меня. ты находишь, чтобы что? я умираю, н, — но кевин обрывает себя, имя не слетает с губ, не ложится тяжелым весом на их плечи. воздух от этого легче все равно не становится. — тут ничего нельзя поделать. ты это знаешь, мэри знает, мама, — голос трескается, расходится трещинами, — я.       — как же тебя вымуштровали, кротость аж циркулировать вместо крови начала. — нил скребет кроссовком по полу. неприятный звук.       кевин вздыхает и это получается судорожно. все тело болит, каждая мысль болит, не сорвавшиеся слова болят, но он продолжает терпеть, продолжает сохранять дистанцию, чтобы магия не начала конфликтовать в открытую. у нила во рту разломанное стекло розовых замков.       — только благодаря ей я выжил. — отрезает кевин и пытается выпрямить ссутуленные плечи.       — и она же тебя убьет.       — перестань делать вид, что я неправ. — он снова кашляет в манжет. больше крови, меньше железа в воздухе. нил делает полноценный вдох за весь их разговор. — ты всегда мог сопротивляться, ты сам — сопротивление. — кевин не улыбается, не издевается, лишь констатирует факт — но неприятие, сопротивление снова обнимает кости, кипитит голову.       — ты просто никогда не пытался по-настоящему. — мысль гадкая, жужжащая становится словами раньше, чем нил успевает ее додумать. он поджимает губы, но не пытается их вернуть — в них есть смысл и он оглушает сейчас, как и оглушал в детстве.       кевин сжимает книги и кивает:       — хорошо.       нил хочет надавить сильнее, сделать больнее, чтобы наконец открыть глаза кевину на то, что он творит, на то, что он сдался. звезда яркая, прошибающая своим потенциалом, теплом не может просто затухнуть — она должна взорваться.       кевин — логичное продолжение, порождение магии, чистой, проникающей во всё и навсегда, вундеркинд в ромашковом венце с инкрустированными агатами. он был таким. было ли дело в богатой родословной, было ли дело в том, как слипающиеся глаза кевина все равно жадно впитывали каждый символ, который кэйли выводила на доске в очередной конференции, а он записывал и переписывал по десять раз, чтобы понять — разницы нет, результат один. и вывод тоже один:       человек, кого целовала судьба в лоб каждое утро, кому вкладывала щемящую искренность магия под ребра, умирал от того, что было его смыслом жизни.       что оставалось смыслом его жизни даже сейчас.       нил жесток, оторван от любящего и тянущего к нему руки золотого постулата любви к миру. он скучает по тому, как там было тепло, как там ценилась откровенность. там было страшно, когда отец стучал по столу ногтями, когда лола улыбалась жутко, неправильно, но там нил знал, что только в его семье половина — прогнившие кракелюры, они пытаются испортить красоту, выступить на ней кровавыми слезами.       сейчас же нил не уверен, не пошел ли он по стопам отца.       маг не может врать столько, сколько врал нил, маг не может не любить, а нил ткет себя из ненависти. только так он может выжить здесь.       кевин, наконец, отлипает он стеллажа, забирая, нил уверен, первую попавшуюся книгу, и подходит к столу, чтобы выйти. нил выставляет руку, не сильно мешая ему, но привлекая внимание.       — дай руку.       — зачем? — кевин смотрит на нее, но ничего не делает.       — то, что ты собираешься умирать не значит, что ты должен промучиться всё оставшееся тебе время. — он смотрит на кевина и ничего больше не говорит. тот отворачивает голову в направление окна и густо сглатывает.       — тебе будет больно.       нил кивает и знает, что кевин этого не увидит.       кевин сильно ошибается — нил здесь не из-за амбиций и желаний, а потому что оставлять кевина тяжело и невозможно. рожденный во тьме с головой окунутый во мрак нил всегда будет тянуться к свету, даже если он уже тускнеет и умирает.       — я не могу. — он обходит его. нилу не хватает жалких двух сантиметров, чтобы зацепиться за рукав рубашки.       — ты же знаешь, что я могу просто пойти за тобой?       — и я надеюсь, что ты этого не сделаешь. мэри умерла не за это.       нил сжимает руки в кулаки и пихает ногой стул. он падает. кевин уходит, а нил не может найти в себе сил ни уйти, ни остаться.

***

      день, два, три, четыре, пять — нил не пытается найти кевина, кевин не пытается быть найденным. мэри и кэйли не вмешиваются.       скучно. безумно скучно.

***

      на шестой день первое, что чувствует нил с утра — присутствие мэри. она стоит напротив зашторенного окна.

— утро.

      нил кивает и садится на диван, пихая ногой сумку.       — что-то случилось?

— кенго перестал появляться на публике. департамент наконец начинает шевелиться в отношении натана. — возможно, сейчас она бы связала руки на груди и посмотрела на него так въедливо, что он бы не смог усидеть на месте. возможно.

      — и что это будет значить?

— кэйли не видит.

      — она мне это уже говорила.       они молчат. нил расчесывает волосы, запутавшиеся, чуть кучерявые на концах, пятерней, все еще пытаясь прогнать остатки сна.

— они от него не отцепяться. я уверена.

      — сколько его раз уже отмазывали в последний момент. сейчас будет то же самое. — пожимает плечами нил.

— нет, — тянет мэри. — это не тот случай. кенго — единственный, кому он нравится в клане. а болеющего человека легко обвести вокруг пальца.

      нил играется с развязанными шнурками на кедах.       — даже если, какая разница в конечном итоге?

— пока никакой. — она бы передернула плечами и достала бы пачку сигарет из переднего кармана брюк. — просто знай, что это может измениться.

      нил грузно выдыхает и снова кивает. но его проблема может решиться, только если он заплатит кровью. само его существование за пределами клана — громко заданный вопрос в пустой тишине о том, насколько они могущественны, а каждый год, когда он не появлялся, — неотфильтрованное неуважение и светящаяся неоном во тьме: «недостаточно, чтобы удержать или хотя бы поймать одного человека».       так что, да, на ситуации нила не сильно скажется болявый кенго. с другой стороны, мэри всегда видела события более объемнее, быть может, и сейчас он что-то упускал.

— не спросишь?

      — ответишь?       мэри молчит и это нельзя прочесть никак иначе, кроме как согласие.       хочет ли нил знать?       что изменится от его знания? ничего.       что изменится от его незнания? всё.       мэри чувствует, как воздух становится тверже, гуще и начинает говорить:

— всё хуже, чем мы думали. кэйли продолжает искать способы замедлить процесс. — невысказанным остается: «и ничего не может найти» – нил чувствует это кожей.

      — я же могу ему помочь. — не спрашивает, не утверждает, не предлагает – золотая середина. интонация ничего не выражает.

— они не позволят. — и это тоже не ответ на вопрос, не обратное утверждение.

      — а ты что думаешь?       мэри перемещается к щелке солнца, как будто хочет выглянуть на улицу. возможно, она видит ее, возможно, нет — спрашивать боязненно. любой ответ неприятный и пугающий. жизнь после смерти — запретная тема, даже если его полжизни окружают фактически призраки.

— всё сложно и запутано. магия кевина ядовита — это правда. но правда ли, что она может навредить? от чего именно она ядовита?

      — ты уклонилась. — он смотрит на еле заметный силуэт. всё ещё колючий, передергиваюшийся. кажется, мэри никогда не сможет успокоиться.

— какой вопрос, такой ответ. — легко отзывается мэри. она могла бы улыбнуться. тонко, еле заметно, как делала это всегда.

      нил закрывает руками лицо и еще раз прокручивает разговор с самого начала. сложно сказать так, как есть на самом деле. он продолжит скрывать правду за полупрозрачными одеждами, лишь бы не сталкиваться с ней так открыто.       — мы поругались с кэйли. — медленно говорит он в темноту ладоней. — из-за… всего этого. я не знаю. — нил давит на глаза. — она права, но это неправильно.

— с ней всегда так. — неприятная задумчивость в каждом слоге. — что ты решил?

      ничего. что тут вообще можно решить? ни от кого ничего не зависит. конец известен — он жжется на языке, вихрем сносит все «что, если…», не оставляет пространства. кисло, противно, несправедливо.       — не имеет значения. — кевин руководствуется благими, возможно, разумными намерениями, но от этого легче не становится.       по правде, от этого только хуже. нил должен смотреть, как последний человек, которым он дорожил, умирает, как его первый и единственный друг отрекается от себя, потому что только это — верный выбор. правильный. даже если кевин проживет — сколько там кэйли предполагала изначально? год? полгода? — дольше отведенного – это будет осквернением при жизни. он должен был быть связан с магией до конца, она должна была помогать, она должна была стать его аметистовой короной, но в итоге превратилась в тупую косу, которая отрубает слишком долго голову.       сколько бы нил ни клялся себе в том, что как только… конец будет положен, он сотрет себе память под чистую обо всех кроме мэри, это не становилось правдой. нил хотел бы помнить. возможно, о шансе, который был предложен кэйли васильковым браслетом, возможно, о том, какой красивый был мир, как он был нежен и мягок, руками кевина, вплетающими яркие цветы в волосы под полушепот, которым рассказывают самые сокровенные секреты: «нэйрису не нужна вода, он может прожить без нее месяцы, в редких случаях годы. мне кажется… вы в этом похожи».       и это ужасно. нил должен будет помнить о них троих, он должен будет прожить жизнь без них. долгую, желательно, счастливую.       насколько эгоистично желать, чтобы кевин спалил и ему меридианы?

— делай так, как считаешь правильно. пожалеешь в любом случае. — и со слов на пол капает горькое, густое понимание, как будто сожаление не отпускает ее даже сейчас.

      до дрожи не хочется спрашивать, про кого она говорит, до отвратительного ясно нил на самом деле знает.       он не отвечает, да и некому уже — мэри ушла.

***

      он снова начал ходить в библиотеку. библиотекарша приспускает очки иногда с явным намеком — подойди-ка сюда. нил делает вид, что совершенно не понимает намека.       кевин периодически приходит. они почти не общаются.       положение дел ухудшается. то, что на вершине горы казалось маленьким снежком, сейчас превратилось в огромный ком, скатывающийся с безумной скоростью. кровавые слезы перепачкали рубашку.       — что читаешь?       — сейчас? — глупо спрашивает кевин и смотрит на книги в руках. — какая-то художка. ты знал, что они думают, что существует рай и ад? — и резко меняет тему разговора.       нил кивает:       — а еще есть учения о перерождениях.       кевин передергивает плечами. они стоят друг напротив друга. ну, это кевин стоит, а нилу снова так жарко, что он увалился на пол.       — типа, душа бессмертная и от ничегонеделанья перерождается?       — ага.       — как примитивно.       нил ухмыляется и возвращается к книге. какой-то научный труд, анализирующий время правления наполеона. что тут людовик четырнадцатый забыл.-то –  -  –       — календарь майя предвещает конец времени через пять лет, боишься?       — дрожу от страха. –  -  –       — как пахла моя магия? — и сразу же поясняет: — раньше.       — шишки, пыль, лаванда. — он перелистывает страницу. — а моя?       кевин думает, трет корешок синей книги.       — землей, мокрым асфальтом и чем-то оранжевым. — в ответ выгибается бровь. — не цитрусы… просто что-то оранжевое. наверное, так бы пах чистый огонь. –  -  –

— не больше >#.

      разговор повлек за собой медитацию и вмешательство в память. с утра этого разговора никогда и не было. –  -  –       — ты практикуешься?       — нет. — пауза. — но я бы хотел. –  -  –       кровь-кровь-кровь. как же ее много. –  -  –       — у тебя корни отросли.       — знаю. –  -  –       — ты скучаешь? — по школе, по дому, по магии.       он дергает манжет.       — да.       — я тоже. –  -  –

— мы больше не можем находиться рядом.

      еще одна медитация, еще один стертый вечер. –  -  –       — я никогда не понимал руны.       — это простейшая письменность. ты освоил таро, запомнил большую часть растений и их значения, — он не сомневается, что со временем все это забылось. он уверен и от того, что он прав на языке горчит. — просто, возможно, тебе ближе будут славянские. посмотри, — кашель-кашель-кашель. — на досуге. –  -  –       — завтра я не приду.       с губ почти слетает уязвимое: «почему», но в последний момент остается в глотке. чувствуется стеклом острым, пыльным с песком.       нил кивает. –  -  –       он не видит кэйли день после, два, три, четыре.       на пятый в воздухе города не остается железа.       мэри говорит, что кенго умер и он может вернуться домой.       лепесток на науте развязался.