Бокал или друг?

             Темнота. Первое, что встретило меня, когда я открыл глаза. Неуверенно поднявшись на ноги, я выпрямился и огляделся. Ничего. Вокруг как будто не было вообще ничего. Словно меня заперли в огромной картонной коробке, обёрнутой изнутри чёрной бумагой.       Где я? Единственная мысль, возникшая в голове.       Вдруг, впереди забрезжил свет. Точнее, это была лишь мимолетная искра — как крошечный блик, мелькнувший на поверхности воды, — но её хватило для того, чтобы взгляд зацепился.       Подойдя ближе, я едва различил нечто блестевшее во тьме, будто маленький металлический светлячок. При моём приближении он мелодично зазвенел. Металлический звенящий светлячок. Нет… это оказался колокольчик. Крошечный колокольчик, позвякивающий, находясь на кончике остроконечной красной шапки. А надета она была на…       — А-а!!       Мой собственный выкрик последовал прежде, чем тело сообразило отшатнуться от возникшего из ниоткуда странного существа.       Сперва показалась лишь свесившаяся вниз голова, но затем, ловко перекрутившись в воздухе, существо приземлилось на ноги и, озарив нас обоих загадочным светом, позволило мне себя как следует рассмотреть. Первая ассоциация, которая у меня возникла, — кажется, нечто такое в детских книжках и называли «эльфами, помощниками Санты». Низенький и округлый, «эльф» не доставал мне даже до колена. Пышная белая борода и усы обрамляли довольно добродушное на вид лицо с блестящими маленькими глазами, а та самая красная шапка не прикрывала расставленных в стороны длинных ушей. Впрочем, приятным на вид это существо было назвать сложно, ведь весь его, казалось бы, праздничный вид отчётливо портили некоторые детали — такие как опухшие мешки под глазами и красный раздувшийся нос, из которого текло, например.       Это было воплощение не самого праздника, а уж скорее его последствий. Да уж, в детских книжках о таком не пишут.       — Ох-ох, моя голова! — прокряхтело создание, маленькими ручками хватаясь за свой котелок. — Ну зачем же так кричать, мой остроухий друг?       Машинально, я коснулся собственных ушей. Ну да, они тоже были слегка заострёнными — ну и что с того? Неужели этого было достаточно для того, чтобы какой-то случайный лилипут проникся ко мне симпатией?       — Кто… Или что ты такое? — неуверенно протянул я.       — «Что»? Ну, знаешь, можно ведь и повежливее, — недовольно пробурчал «эльф». — Я дух Новогоднего Похмелья, конечно же. А ты сейчас спишь.       — Сплю… Так это всё…?       — Сон. Верно, это всё сон, — повторил дух, подтвердив свои слова уверенным кивком. — Я явился тебе во сне, чтобы сообщить нечто крайне важное.       Такой поток несуразицы причинил почти физическую боль моим мозгам, заставив прикоснуться ладонью ко лбу. Кажется, жара у меня не было.       — Какой ещё дух Похмелья…? Что сообщить…?       Если это и правда сон, то я хочу поскорее проснуться. И, желательно, не обнаружить себя в сумасшедшем доме.       — Дух Новогоднего Похмелья, попрошу не путать! — поправил меня он, высоко подскочив и помахав пальцем прямо у меня перед носом. — А сообщить я должен… Предостережение.       — Предостережение?       — Верно, мой остроухий друг. Предостережение от опасности, что несёт в себе грядущая новогодняя ночь. Только вот… Ох, погоди. Ты так хватаешься за голову, что и моя собственная снова разболелась. Сейчас, сейчас. Подзаправлюсь чутка, чтобы котелок лучше варил. А то ведь такой ответственный момент…       Пф. Ну да, я не ошибся, когда мысленно назвал его голову «котелком».       Абсолютно не зная, как на это реагировать, я смиренно наблюдал за тем, как дух Новогоднего Похмелья стянул увесистый мешок со своих плеч и, пошарившись там, вытащил наружу стеклянную бутылку, наполненную неизвестным пойлом. Откупорив её, он одним махом запрокинул сосуд и стал с наслаждением поглощать субстанцию. У меня не было сил на это реагировать. Похоже, его нутро поистине бездонно, иначе я не представляю, как столь маленькое существо способно вместить в себя такое чудовищное количество алкоголя.       Отпив где-то половину содержимого бутылки, — а бутылка была больше его самого почти в три раза, — дух вытер рот и с облегчением выдохнул.       — Фух, так-то лучше!       — Слушай… А тебе не кажется, что, чтобы котелок варил лучше, следует прекращать столько пить, а не наоборот? — протянул я.       — Что ты, мой остроухий друг. Я ведь дух Новогоднего Похмелья. Без праздничной выпивки и меня бы не было. Шампусик, винишко, вискарик, — с нежностью перечислял он своих самых надёжных друзей, — они текут во мне, словно кровь по венам.       «Может, лучше бы тебя и правда не было?» — только и успел подумать я, брезгливо скривившись.       — Ну, мы немного отвлеклись, — как ни в чём не бывало бросил он, кашлянув в кулак. — А теперь, позволь поведать то, зачем я пришёл. — С этими словами дух невесомо поднялся в воздух, словно из-под пола выехала невидимая платформа и подхватила его с собой. После чего, он вдохновлённо раскинул руки в стороны и торжественно провозгласил, глядя мне прямо в глаза: — Грядущая новогодняя ночь таит в себе опасность, способную привести к катастрофе. Если не будешь осторожен с алкоголем, то рискуешь потерять то, что тебе так дорого. Бокал или друг — реши, что для тебя важнее.       Закончив вещать, дух вновь плавно опустился на пол. С каким-то старческим кряхтением, он прогнулся в пояснице и потёр свою спину, а затем, прокашлявшись, запричитал:       — Эх, ну вот, снова в горле пересохло. Староват я уже для подобного… — и, после сказанного, дух Новогоднего Похмелья, ожидаемо, снова приложился к своей спасительной бутылке, как будто во всём мире лишь что-то спиртосодержащее и могло утолить его жажду.       Тем временем, я лишь молча наблюдал за этой картиной, переваривая услышанное. Впрочем, не то чтобы я собирался воспринять всерьёз слова кого-то, больше похожего на воплощение пьяного сна косплеера Санты.       Бокал или друг, значит…?       Словно среагировав на мои мысли, дух отлепился от бутылки, отдышался, а затем, на секунду задержал дыхание, пробормотав:       — О, погоди-ка…       — Что-то ещё? — всё же переспросил я, хотя интерес в моём голосе равнялся нулю.       — Бргх…! А, нет, это просто отрыжка, — махнул рукой дух, перед этим смачно рыгнув.       Презрительно вздохнув, я уже открыл было рот, чтобы высказать всё, что я об этом думаю. Но вместо этого…       Я проснулся.       Взгляд встретил знакомый потолок. И никаких духов Новогоднего Похмелья, нависающих над моим лицом.       Святой Санта… И что за хрень мне приснилась?       Проведя рукой по лицу, я попытался собрать мысли в кучу. Затем пошевелился, намереваясь встать, и тут же ощутил ноющую боль у себя в заду.       Чёрт… Вчерашний клиент явно перестарался.       Я выбрался из кровати, натянул штаны, шерстяные носки и свитер. Отворив окно, впустил в комнату морозный воздух и высунул голову наружу, опершись руками о подоконник. Погода стояла безветренная, а тихие, мелкие снежинки безмолвно скользили по воздуху вниз, чтобы в итоге потерять свою индивидуальность, слившись в единую массу снежного ковра. Молочно-белое небо прорезали яркие золотые прожилки, сквозь которые солнце протягивало к жителям города свои невидимые руки. Я вдохнул поглубже, предаваясь размышлениям.       Я ненавижу зиму. Холодная, липкая, мрачная — она наводит на меня невесёлые мысли. Я и сам родился в студёную январскую ночь, и кто-то, знающий меня, явно сказал бы, что с этой порой года мы похожи как никто другой. Зима манит к себе красотой и показной мягкостью, но стоит протянуть руки и задержаться в её объятьях подольше — и она жестоко покусает, как ядовитый зверь. Как и я.       Да, таков уж я. Зимнее дитя, которое вынуждено бесконечно мечтать о тёплом лете — как за окном, так и у себя на душе.       Кончиками пальцев я коснулся своих ушей, которые наверняка уже успели покраснеть от холода, нащупал подушечками заострённые хрящики. Длинные острые уши, как у эльфов из старых сказок, и заострённые зубы, похожие на хищные клыки, — это отличительные признаки лану: расы, которая испокон веков не находила своего места в этом мире. В древнейшие времена лану мало чем походили на людей, а скорее на животных — иллюстрации в старых книгах изображали их как нечто, отдалённо сочетающее в себе черты кошки и росомахи из современного животного мира. Считается, что своими светящимися глазами они гипнотизировали других живых существ и даже могли вытягивать из них душу — за это их в последствии даже красноречиво прозвали «дети дьявола». Впрочем, нет никакого подтверждения, что это не всего лишь легенда. Как бы там ни было, история гласит, что климат в природе менялся на протяжении веков, а вместе с ним менялись флора и фауна. Так, в ходе эволюции, лану постепенно и стали такими, какими мы являемся сейчас. Хотя, продолжать называть нас «детьми дьявола» обычным людям это всё равно не мешает.       А ведь изначально те, кого сейчас кличут «людьми», являлись лишь мутацией среди потомков лану. Но затем, постепенно, их гены начали вытеснять наши — и род людей стал преобладающим. Принижение, неприязнь, даже откровенное отвращение — со всем этим в свой адрес лану пришлось смириться лишь из-за того, что их уши и зубы чуть острее, чем у остальных. След из жутких древних историй и мрачных тайн рода лану тянулся за его представителями, как позорное клеймо, которое ничем не оттереть. Тебя могут не пропустить в очереди, оклеветать, уволить с работы или даже лишить собственного жилья — и всё только потому, что ты проиграл в генетической лотерее. Реальность иронична и жестока, но от неё никуда не убежишь. Остаются лишь смирение и попытка выжить в тех условиях, которые у тебя есть.       Свою собственную генетическую лотерею я проиграл вдвойне — впрочем, так считал лишь я сам, а кто-то другой, вероятно, сказал бы, что я, наоборот, её выиграл. Тут уж как посмотреть: моя особенность являлась одновременно и даром, и проклятием. Обычно, ныне живущие лану от простых людей отличаются — помимо уже упомянутых острых ушей и зубов — лишь повышенными физической силой и выносливостью (что, на радость людям, превращает их в прекрасную рабочую силу). А обо всяких умениях высасывать душу или гипнотизировать взглядом речи даже не шло — этот дар лану считался утерянным, да и неизвестно, существовал ли он вообще. Точнее, это было бы неизвестно… Если бы я сам не являлся живым подтверждением его существования.       Впрочем, нет, всё не так зловеще, как могло показаться на первый взгляд. Высасывать из людей душу я, конечно же, не умел. Да и гипнотизировать — тоже: по крайней мере, не своими силами. Но вот видеть эмоции других, читать чужие мысли, будто это просто строчки из книг — я действительно мог. Природа немного отняла у меня в плане физическом: мои зубы были заострены лишь слегка, уши почти овальной формы, вытягиваясь лишь на самых кончиках, а телосложению далеко до атлетического — ведь мышечной массы кот наплакал, а бледная и тонкая кожа выдавала детскую болезненность, побороть которую мне удалось лишь методами, навязанными взрослыми: активное употребление в пищу витаминов, закаливание, занятия плаванием, и всё такое прочее. Но добавила в плане духовном — способность «видеть» чужие эмоции днём на распродаже не купишь.       Лану славились своими большими и выразительными глазами, а я, благодаря своему дару, получил эту черту в подарок в двойном размере. Проще говоря, мои глаза были ещё больше, ещё выразительнее — ведь они напрямую являлись моим проводником в чужие головы, как бы жутко это ни звучало. Примечательные глаза могли бы выдать мою способность, только если бы в неё ещё хоть кто-то верил, а не только насмехался — так всегда, люди ведь никогда не поверят, пока не столкнутся с неизведанным лицом к лицу, а в моём случае глаза в глаза. Мне оставалось лишь не отсвечивать и не искать себе проблем, не используя свой дар без веской на то причины. В последнее время я и использовал его в основном в рабочих целях, так как являлся практикантом на кафедре социально-психологических наук — а с такой специализацией пропуск в чужие головы явно лишним не будет. Впрочем, не всегда у меня всё шло так гладко, и, когда я только осваивался со своим даром, был «один случай», из-за которого я едва не лишился своего места в офисе, где практиковался, проводя для клиентов психологические консультации.       Казалось бы, способность проникать в чужие мысли — это редкий и крайне полезный дар, которым стоит гордиться. Однако так считали не все. Поскольку я могу видеть своего собеседника насквозь, меня невозможно обмануть — невозможно скрыть от меня ничего, даже то сокровенное, что скрыто в самых тёмных уголках души. Получается, что любой, кто вступит со мной в диалог — да даже если и не вступит, — рискует раскрыть своё сердце наизнанку и, будто физически сорвав с себя одежду, остаться передо мною обнажённым и совершенно беззащитным. Конечно, я мог просто не использовать способность и не вмешиваться в чужое пространство без надобности — не то чтобы мне было интересно, что творится в голове у каждой проходящей мимо случайной фигуры; подобной грязи я уже насмотрелся, — но кто даст гарантию, что я этого не сделаю? Выходит, что одно моё присутствие рядом в некотором роде означает опасность. Такое примет не каждый. Например, мои родители не приняли.       Я не помню подробностей того, что тогда происходило, поскольку это было в глубоком детстве. Смутно вспоминаю лишь то, как я, когда уже научился разборчиво говорить, прочитал некоторые мысли мамы и дословно произнёс их вслух. И тогда, вместо того, чтобы восхититься необычайным даром своего ребёнка, она лишь с ужасом вскрикнула и уронила меня на пол. Ещё пары лет родителям хватило на то, чтобы понять, что я им больше не нужен. Они испугались — наверняка, просто испугались. Что-то неизвестное, что-то вне понимания нашего мозга — это всегда пугает, правда? Но едва ли страх мог служить достойным оправданием, или достойной причиной для меня простить маму и папу за то, что они меня бросили. Я не мог простить.       Родители просто отказались от меня, сославшись на мою болезненность и на то, что у них якобы нет средств на моё лечение. Так я оказался в сиротском приюте, а затем — в борделе с представителями лану, куда меня выкупили. Мне едва исполнилось четырнадцать, когда я уже очутился в клетке, которая вовсе не была золотой, а скорее уж почерневшей и сгнившей. И наблюдать за миром «нормальности» я мог лишь, сидя в тёмной комнате, через крошечное, узкое окно. Вот так, мой мир перевернулся всего за какие-то грёбаные сутки: ещё вчера меня воспитывали в приюте, тряслись надо мной, стараясь поднять мой иммунитет с колен и избавить меня от детских болячек, а сегодня — я уже стал чьей-то игрушкой. Естественно, такая смена позиций не могла не повлиять на меня как на личность — и не превратить в эмоционально нестабильного неврастеника, с душой холодной, как самая суровая зима. И так, я оказался здесь — в этой темнице, — в этой коробке, среди таких же, как и я, всеми забытых, поломанных игрушек. И все мы — чужие игрушки — могли лишь издалека наблюдать за миром «нормальности», где нас никто не ждёт. Наблюдать за миром, где, даже если кого-то из нас не станет, никому не будет до этого дела.       Зябко поёжившись, я потёр руками плечи, будто именно на них осели те непростые мысли, которые я попытался стряхнуть.       Дух Новогоднего Похмелья предупредил меня о том, что в эту ночь может произойти что-то ужасное. О том, что если я не буду осторожен с алкоголем, то могу потерять нечто дорогое. Своего друга.       Говорят, некоторые сны бывают вещими. И даже в какой-то, казалось бы, бессмыслице, что приходит к нам во снах, можно отыскать знаки, которые укажут верный путь. Впрочем, не то чтобы я верил в подобное, да и никогда не относил себя к тем, у кого имеется пристрастие к алкоголю — чего мне бояться? Но всё же, причина волноваться за грядущую ночь у меня была, и связана она была действительно с моим другом. Единственным, который у меня был.       Теодор — мой одногодка и коллега по кафедре. Он изучает социологию, и мы вместе с ним практикуемся в одном офисе. Тео — человек, а ещё ему известно о моём умении копаться в чужих головах. Более того, во время «одного случая» именно он помог мне совладать с собой, благодаря чему меня в последствии не вышвырнули из офиса. Пожалуй, Тео вообще единственный, чьё присутствие рядом вызывает во мне спокойствие.       Но даже так — есть вещи, о которых я даже ему не могу рассказать. Есть вещи, о которых я не должен рассказывать. Тео не должен узнать о том, что я делаю под покровом ночи, — никто не должен. Если кто-то узнает о том, чем я занимаюсь, — а занимаюсь я проституцией, которая незаконна, — то меня пинком выкинут из университета, и тогда: я останусь без работы, без будущего, без шанса на нормальную жизнь — и Крейг будет вить из меня верёвки до конца моих дней, или пока я не повешусь от собственного отчаяния. При одной мысли обо всём этом мой внутренний параноик начинал кричать как обезумевшая сирена.       Крейг — владелец как борделя, так и общежития, в котором я и другие пленённые им лану были вынуждены жить. Он искал их везде, подбирал бездомных, выкупал у работорговцев, забирал из приютов. Кого-то даже продавали собственные родители, а кто-то просто приходил сам. Крейг устроил настоящую охоту на потерянные души, искал тех, у кого жизнь хуже некуда — казалось, что некуда, — но он умудрялся сделать её ещё хуже. Моя жизнь не была хуже некуда, до появления в ней Крейга. Даже несмотря на то, что меня бросили родители, — в том приюте у меня всё же был шанс обрести нормальную семью, которая бы меня полюбила. Так могло бы случиться, если бы не данная мне от природы внешность, которая в тот момент сыграла со мной злую шутку, ведь Крейгу она показалась «невиданной красотой». Приходя в приюты, он в первую очередь смотрел на внешность, и я его внимание привлёк с первого взгляда. Абсолютно все, у кого он выкупал детей или взрослых, были готовы молчать о любых его действиях, стоило в поле их зрения лишь появиться увесистой пачке зелёных банкнот — Крейг никогда не жалел денег на то, чтобы заткнуть чужие рты. А учитывая, что в его борделе секс-услуги предоставляли только представители лану, — на нас и наши судьбы подавно всем было наплевать.       И всё бы ничего, ведь я привык вести двойную жизнь, но вчера, в канун Нового года, между мной и несколькими жильцами общежития произошёл не слишком приятный для меня разговор. Я мысленно чертыхнулся, вспоминая тот «прекрасный» диалог с Майклом:       — Приводи его к нам.       — А?       — Ты ни разу с нами Новый год не праздновал, а ведь мы уже столько лет под одной крышей живём. Хотя бы в этом году нужно что-то изменить, — он внимательно посмотрел на меня, а затем добавил: — Ты среди нас один из лучших, Джек. И единственный, кто смог выторговать у Крейга шанс на то, чтобы вести нормальную жизнь вне стен этой помойки. Даже завёл себе друга. Настоящего, из «нормального» мира. Но это не значит, что нужно от нас отгораживаться.       В том, что я «один из лучших», явно заслуга моей внешности, которую я себе даже не выбирал. Белая, почти фарфоровая кожа; высокий рост; стройное, в меру подтянутое тело с плавными изгибами; тёмно-сливовые гладкие волосы, которые я обычно носил собранными в высокий хвост на затылке, доставали мне почти до пояса; густая чёлка обрамляла лицо с узким подбородком; насыщенно-изумрудные глаза были почти кукольные — всё это я каждый день видел в зеркале. Мою внешность можно было назвать андрогинной, и именно это в моей нелёгкой ночной работе давало большое преимущество перед другими. Я был универсалом, во всех смыслах. Если клиент хотел видеть меня мужчиной — я оставался мужчиной, если хотел видеть женщиной — я мог ею стать на один вечер. Перевоплощаясь, я мог менять свою манеру речи, поведение, внешний вид — всё, что угодно, — лишь бы угодить, натягивая на себя образ того, кем я не являюсь. Идеальная подделка — податливая, из которой можно лепить всё, что захочешь, словно из глины. И это называлось у нас «один из лучших».       А что до Крейга… «Дай мне возможность учиться, поступить в университет. Запрёшь меня здесь — я прокушу себе язык и сдохну, захлебнувшись в собственной крови», — такой ультиматум я ему поставил, забившись в угол комнаты и подавляя слёзы, когда мои нервы уже сдали: а случилось это незадолго после моего появления в борделе, хватило лишь первого клиента. Крейг не мог позволить себе по глупости потерять такую ценную игрушку, — а мой взгляд в тот момент явно говорил о том, что я не шутил, — поэтому ему пришлось принять условия. И это Майкл называл «выторговать шанс на нормальную жизнь»…       Я вздохнул, обведя взглядом Майкла, а затем и остальных присутствующих в тот момент в общей гостиной. Я давно подозревал, что они мне завидуют, — лишь потому, что мне хватило смелости достать свой язык из задницы и открыто противостоять Крейгу. Не моя проблема, что никто другой на это не решался. Впрочем, не то чтобы мнение обо мне остальных жильцов общежития меня хоть как-то волновало.       И всё же я не удержался от того, чтобы высказать свои опасения перед другими:       — Очень любезно, Майкл. Вы все мне просто завидуете, — я покачал головой. — Тео нечего здесь делать. Он из другого мира, вне стен этой помойки. И не должен ни о чём узнать. Как ты себе это представляешь?       — А он ни о чём и не узнает. Здесь нет никакого борделя. Ты просто пригласишь его отпраздновать Новый год со своими друзьями из общежития.       — Вы мне не друзья.       — Ух, сказал как отрезал, — Майкл невозмутимо ухмыльнулся.       Я вновь раздражённо выдохнул:       — Назови хоть одну причину, по которой я должен верить кому-то из вас. Верить в то, что вы не обставите всё так специально, чтобы разрушить мою жизнь ради какой-то глупой шутки — или просто из-за того, что меня недолюбливаете. Да хотя бы верить в то, что ты не поставишь здесь огромный член вместо ёлки!       — Нет, ну, член вместо ёлки — это ты загнул, конечно. Мы, максимум, торт в виде него сделаем.       — Да пошёл ты, Майкл, — я был совсем не настроен на шутки. — Чёрт с вами. Я дам шанс, и приглашу Тео к нам на праздник. Только попробуй всё испортить.       Напоследок сверкнув в Майкла глазами, я уже поднялся и собрался уходить. Аманда в последний момент предприняла попытку заманить меня в помощники для предпраздничной подготовки, но в ответ я лишь отмахнулся:       — Я не умею готовить, так что отвалите от меня.       По-прежнему воспоминания о вчерашнем разговоре не вызывали во мне ничего кроме раздражения. Зачем я согласился втянуть Тео во всё это и подвергнуть риску нашу дружбу — для меня самого оставалось загадкой. Наверное, мне действительно хотелось дать шанс. Дать шанс другим убедить меня в том, что они меня не ненавидят. Или дать шанс себе сблизиться хоть с кем-то ещё, кроме Тео.       Да уж, весёлый меня ожидал челлендж: попробовать не спалиться перед лучшим другом и не дать ему узнать, что «это только днём я прилежный студент, а ночью — шлюха в борделе».       Спустившись вниз, я застал подготовку к вечеру в самом разгаре. И, естественно, первым, кто меня встретил, оказался Майкл со своим ухмыляющимся лицом.       Этот парень вечно ухмылялся. Будто за этими бесконечными шутками и показушной беззаботностью он мог скрыть всю ущербность своей жизни. Ему казалось, что никто не может видеть его насквозь, — но лишь казалось. Светло-русые волосы, немного торчащие по бокам, жуликоватые глаза: из примечательного в его внешности было разве что оторванное наполовину ухо. О, эта история казалась ему настолько выдающейся, что он был готов рассказывать её при каждом удобном случае — если бы её ещё кто-то слушал. Один раз Майклу попался клиент с фетишем на остроухих лану, и в процессе тот так увлёкся, что в пылу страсти отгрыз бедняге добрую половину хряща, — вот и вся история, в общем-то. Тогда он даже нехилую денежную компенсацию получил за нанесённый ущерб. Но каждый раз вспоминал об этом случае так, будто считал себя героем только потому, что не истёк кровью от покусанного уха. В хряще нет крови, идиот.       — Опа, доброе утро, Джеки! — воскликнул он. — Если что, торт в виде члена уже запекается.       Показанный ему мною средний палец уже мог бы послужить достаточно красноречивым ответом, но для пущего эффекта я всё же добавил:       — Вот в задницу его себе и засунь, когда испечётся.       — А по-моему, идея с тортом забавная, — тихонько усмехнувшись, Теон отложил в сторону игрушки, которые примерял на ёлку, и подбежал ко мне.       — В идиотизме нет ничего забавного, Теон. Не учись плохому, — сказал я и легко взъерошил его волосы ладонью.       Этот мальчишка, пожалуй, был единственным из жильцов общежития, кому не приходилось становиться жертвой моего скверного настроения и время от времени ловить лицом колкости в свой адрес. Когда меня притащили в бордель, мне было четырнадцать — а Теон появился у нас лишь несколько месяцев назад, и ему было всего двенадцать. У Крейга совсем нет совести — впрочем, ни для кого из нас это была не новость. У меня язык не поворачивался хоть в чём-то Теона упрекать: он был так похож на прошлого меня, запуганного и старавшегося держаться, — что бы он ни делал, мне хотелось его лишь утешить. В чём можно упрекать ребёнка, которому даже вырасти толком не дали, а уже обрекли его психику на поломку? От взгляда на то, как он пытался оставаться невинным хотя бы в душе, у меня сжималось сердце. Даже его душевная невинность будет растоптана и смешана с грязью — это лишь вопрос времени, и никто не в силах этому помешать.       — И ещё. Не пей ничего из того, что предлагает тебе Майкл. На сегодня для тебя только сок, — я каждый раз мысленно одёргивал себя за то, что обращаюсь с двенадцатилетним как с малышом, но по-другому просто не получалось.       — Ладно, — сказал он и вернулся к украшению ёлки.       Отчего-то мне было приятно, что этот мальчик ко мне тянулся.       — Не переживай. Всё будет нормально, — участливо сказала Аманда, наверняка почувствовав моё накатывающее волнение перед сегодняшним вечером. Она всегда была проницательна.       Возникшая рядом Миранда утвердительно кивнула.       Аманда и Миранда — двойняшки, двадцати семи лет от роду. Они стали для меня настоящим ходячим справочником по выживанию, когда я только попал в бордель. Мудрые не по годам, эти девушки консультировали меня по различным вопросам, так сказать, интимного характера, касающимся того, как сохранять свои здоровье и безопасность даже в столь непростых условиях. И их не волновало то, что я парень: они были достаточно осведомлены по щекотливым вопросам обоих полов. За такое понимание я был им обеим крайне благодарен, поэтому мы продолжаем периодически общаться по сей день. Аманда всегда первая брала на себя инициативу в разговоре, живая и харизматичная, она очаровывала собеседника с первых слов; Миранда, её сестра, напротив же — молчаливая и таинственная, она была той, кто предпочитал действия, а не слова: во всех смыслах этой фразы. Обе: красивые, умные, начитанные, добрые и заботливые девушки, они обе хорошо готовят, да и детей, наверняка, любят — они обе могли бы стать прекрасными жёнами для своих любящих мужей и счастливо жить спокойной семейной жизнью. Могли, если бы судьба оказалась к ним чуть менее жестока.       — Это звучит совсем не убедительно, — скептично ответил я Аманде.       А затем, взглянув на время, добавил:       — Мне уже пора идти встречать Тео. Пожалуйста, сделайте сегодняшний Новый год таким, чтобы после него я вас всех не проклял. — Я замер на пару мгновений, внимательно обведя глазами всех, кто присутствовал в зале. Всего в борделе — и, соответственно, в общежитии — нас было двадцать три, все представители расы лану. Признаться, общительным меня было сложно назвать, и у некоторых жильцов я даже имён до сих пор не запомнил — так что, в тот момент в комнате находились и те, чьи лица казались мне почти незнакомыми. Но даже так, я обвёл взглядом каждого, и обратился сразу ко всем: — Я прошу вас только об одном. Не разрушайте мою жизнь.       С этими словами я развернулся и направился ко входной двери. Но спокойно уйти у меня всё же не получилось, потому что прямо на пути возник Крейг.       Мужчина немного за сорок, вечно в тёмных очках, с жиденькой, но аккуратно подбритой бородкой. Худощавый, жилистый, пропахший табаком и почти всегда озлобленный — среди нас не было никого, кто уважал бы его хоть на грамм. И это уж точно не потому, что он был человеком. Впрочем, если бы не Крейг, то многие из нас могли бы оказаться на улице (хотя меня это и не касалось), а так, были хоть какие-то деньги на жизнь и крыша над головой, — но на этом его плюсы в карму заканчивались.       У Крейга тоже была своя комната в общежитии, и когда он зарабатывался допоздна — «зарабатывался», ага, — то иногда мог оставаться здесь на ночь. Наверняка сейчас припёрся собрать свои монатки и свалить куда-то на праздник. Скатертью дорожка.       — Ах, Джек! — воскликнул он и улыбнулся настолько фальшиво, что к моему горлу подступила тошнота. После чего он подтвердил мои догадки словами: — Я сваливаю развлекаться и не буду мозолить тебе глаза на праздники. Ты рад?       Ох уж это его «хорошее настроение», которое могло перерасти в ярость по щелчку пальцев. Я невольно сглотнул, прежде чем ответить:       — Бесконечно рад. Где бы ты ни праздновал — пожалуйста, напейся как можно сильнее и умри прямо за столом.       — Тебе желаю того же, — безразлично бросил он и отсалютовал мне рукой.       Как бы это ни звучало со стороны, но даже такой обмен фраз был куда любезнее чем то, что мы обычно говорили друг другу.       Прежде, чем мне удалось уйти, в дверях меня встретила Оливия:       — Я смотрю, подготовка к празднику в самом разгаре, а ты, как всегда, сбегаешь.       Оливия. Она была той, кто спонсировал бордель Крейга и выделял деньги на содержание этого общежития. Заодно она также проживала с нами и являлась нашей надзирательницей, но лишь формально — строгости от Оливии никто видеть не привык. Зачем ей всё это сдалось, я понятия не имел и спрашивать не решался — она не лезла в наши жизни, а мы, взамен, не лезли в её. Насколько я знаю, ей было чуть больше тридцати. И она тоже, как и Крейг, была человеком. Фигуристая и невероятно красивая, утончённая, она всегда пахла дорогими духами, ярко-рыжие волосы вьющимися локонами спадали на плечи, а маленькая родинка над верхней губой так хорошо сочеталась с её неизменной красной помадой — всё в Оливии выдавало манеры и выправку дочери из богатой семьи. О том, что заставило её пойти по кривой дорожке, оставалось лишь гадать.       — Я не сбегаю. У меня встреча, а после неё я вернусь.       — О, так ты всё же будешь праздновать здесь в этом году? Хвалю, время действительно выбрано удачное. Крейг вроде как не собирается здесь показываться, уезжает куда-то. Да и мне… — она сделала паузу, — придётся съездить домой. Так что, радуйтесь, воспиталки сегодня ночью здесь не будет.       — У меня бы язык не повернулся назвать тебя «воспиталкой», — Оливия была слишком красива для такого уродливого слова.       Она улыбнулась моим словам, а затем добавила:       — Что ж, хорошо вам повеселиться. Ни в чём себе не отказывайте. Только, пожалуйста, дом не разнесите. Имей в виду, абсолютно за всё, что будет поломано или испорчено в ходе вашей попойки, платить будете из собственной зарплаты. Процент на каждого высчитаю от общей суммы нанесённого ущерба.       Я закатил глаза:       — Ты это не мне говори, а придурку с покусанным ухом. А я вообще паинька.       Оливия лишь посмеялась в ответ:       — Кому ты рассказываешь? Тебя и в обычной жизни таким сложно назвать. А уж бокал крепкого способен любого паиньку превратить в настоящую оторву.       И почему сегодня мне с самого утра все пророчат, что ночью я буду в хлам?       — Не выдумывай, — я лишь отмахнулся и вышел за дверь, на прощание сказав: — Ладно, я пошёл. С наступающим, Оливия.       Стоя на мосту, я ещё издалека заметил знакомую светлую макушку, почему-то даже не прикрытую шапкой в такой морозный день.       Низкий рост, белокурые волосы подстрижены под горшок, детсковатое, но миловидное лицо украшали светло-голубые глаза и конопатый нос. В свои двадцать один Теодор по-прежнему спокойно мог сойти за школьника, а его во многом тихий и робкий характер лишь добавлял для окружающих сложности в том, чтобы воспринимать его всерьёз. Даже для его собственных родителей это оказалось сложно. Тео словно был неприметен буквально во всём — оценки средние или ниже, никаких выдающихся достижений, никаких особых талантов и никаких грандиозных целей на будущее. А просто «хорошо» или «нормально» — для его семьи, которая оказалась слишком строга к пареньку, требуя от него невозможного, этого было недостаточно. Он не чувствовал себя любимым ребёнком, а скорее уж просто тем, от кого больше ничего не ждали, пустив всё на самотёк.       Подойдя ближе, Тео широко улыбнулся и поприветствовал меня, потирая друг о друга свои ладони и ошпаривая их паром изо рта. Мы собирались обменяться скромными подарками и зашагали вперёд по парку, в поисках укромного местечка. Мимо нас вальяжно прохаживались как парочки, так и компашки побольше — и все они буквально заражали воздух вокруг своим предновогодним воодушевлением.       Интересно, ещё хоть кому-то из них сегодня ночью во сне явился дух Новогоднего Похмелья или это только мне так «повезло»?       Вскоре, мы остановились возле одного из массивных деревьев в отдалении, раскинувшего свои заснеженные лапы, и я протянул Теодору небольшой, прямоугольной формы «кирпич», обёрнутый подарочной бумагой и перевязанный серебристой тесьмой, при этом не забыв сказать:       — С наступающим!       Развернув упаковку, Теодор так и охнул:       — Ох, это же…! Джек… Где ты их достал? Это же ограниченное издание, ещё и с комментариями от автора! Погоди, там… Там что, автограф…?       Я торжествующе улыбнулся:       — Всё верно, друг мой. На каждой книге автограф лично от автора. Я же знаю, как сильно ты любишь эту серию, и гонялся за ней несколько месяцев. В последний момент мне всё же улыбнулась удача, и я смог выкупить это добро на онлайн-аукционе. А теперь — хвали меня!       Тео рассмеялся от моего спектакля и намеренно-манерной речи, а затем его лицо так и озарилось счастьем, и он подыграл мне:       — Спасибо! Ты такой молодец. Самый лучший!       Единственной вещью, которую Тео мог бы назвать своей «страстью», являлись книги — в основном фэнтезийного жанра. Он с таким увлечением погружался в вымышленные миры, что мог напрочь забыть обо всём и незаметно для самого себя провести целую ночь за книгой, — а утром из-за этого проспать занятия, конечно же, и получить очередной нагоняй от родителей. Тео и сам пробовал себя в роли писателя и понемногу работал над собственной историей, когда находилось свободное время: даже со мной делился некоторыми деталями сюжета и просил их оценить. Никто не поддерживал его увлечение — никто, кроме меня. Особенно порицать за это любили в семье: мол, «писательством на хлеб не заработаешь», «кому нужны твои сказочки?», «это всё лишь детские забавы», «повзрослей уже наконец» и бла-бла-бла… Родители буквально пытались вбить в голову Тео мысль о том, что то, чем он так горит, — это чушь собачья: лишь подобрали слова чуть помягче. А как по мне: называть чужую фантазию чушью способен лишь тот, у кого своя собственная напрочь отсутствует.       — Теперь моя очередь, — немного замявшись, Тео протянул мне перевязанный атласным бантом тканевый мешочек с золотистой блестящей вышивкой и проговорил: — С наступающим.       Я принял из его рук мешок, который оказался на удивление лёгким и… мягким. Вышивка на нём выглядела так, будто она кропотливо сделана вручную. Развязав бант, я вытащил то, что ранее делало мешок на ощупь больше похожим на подушку: это была плюшевая игрушка. Округлой формы, она была выполнена в виде очаровательного на вид зверька, образ которого был мне до боли знаком — черты кошки, черты росомахи… Плюшевая шерсть игрушки лоснилась и цветом напоминала тёмные сливовые плоды, глаза словно два огромных изумруда, а из улыбающегося рта выглядывали чуть заострённые клычки. Тео всегда с уважением относился к тому, что я являюсь представителем расы лану — да и в целом, он был точно не из тех, кто готов судить о ком-то по его происхождению. Тот, кто создал эту игрушку, взял за основу изображение древнейших лану и, оставив её в образе зверя, наделил моими чертами — она была создана с такими трепетом и заботой, что я буквально чувствовал их через пальцы, держа игрушку в руках.       Это… было так трогательно.       — Какая прелесть… — негромко выдохнул я, бережно проводя по вещице рукой. — Только не говори мне, что ты сам её сшил…       — Ну… Моя младшая сестра увлекается рукоделием, так что… я попросил её меня немного научить, и… В общем, вот… результат, — смущённо выдавливая из себя слова, Тео сцепил пальцы в замок за спиной. Только вот отчётливый румянец на щеках спрятать позабыл.       Да, я знаю. Он милашка.       — Сколько же времени ты на это потратил… — в моём голосе скользнуло искреннее восхищение. — Спасибо, Тео. Я буду её беречь.       До вечера у нас ещё оставалось время, так что после обмена подарками мы решили ещё немного прогуляться. Вряд ли мы обсуждали что-то, о чём стоило бы здесь упоминать. Помню лишь, как старался как можно дольше оттягивать тот роковой момент, когда нам придётся пойти на празднование, и о предстоящем вечере сам вовсе не говорил, чтобы от нервов ненароком не сболтнуть чего лишнего.       «Всё будет нормально, волноваться не о чем», «Всё будет нормально, волноваться не о чем», — я повторял внутри себя как мантру.       Мы с Тео просто сходим отпраздновать Новый год в компании моих «друзей» из общежития. Я ведь попросил их не вытворять никакой фигни и хотя бы притвориться адекватными. На столе не будет никакого торта в виде члена… На всякий случай, я даже Тео предупредил:       — Знаешь, они любят делать всякие глупости, так что не пугайся в случае чего. Все, кто живёт в этом общежитии, — идиоты.       — Да прям уж все?       — Все, кроме меня.       Что ещё может пойти не так? Правда…?       О, нет, нет… Ничего не будет нормально. Нужно срочно начинать волноваться!       Святой Санта…       Мы с Тео только лишь успели войти в общежитие, снять с себя тяжёлые куртки, поприветствовать собравшихся, подойти к столу, и… и уже тогда я понял, что всё пропало…       …Потому что прямо посреди праздничного стола стоял огромный торт в виде настоящего, мать его, ЧЛЕНА!! Серьёзно, его форма была вылеплена с такой заботой и усердием, что хоть на выставку неси.       На выставку под названием «кто тут главный долбоёб?»       — Это… Это же… — я поперхнулся собственным возмущением, так и застыв перед этим «произведением искусства».       Но тут сбоку послышался смешок Теодора, который выдал:       — Ха-ха… Ты это имел в виду, когда сказал, что ребята из общежития любят делать всякие глупости?       Ты слишком понимающий, Теодор. Твоя невинность меня убивает.       — Да… Тео, помнишь, я предупреждал, что все эти лану — идиоты? — начал я, безрезультатно пытаясь усмирить свой нервный тик. — Так вот, настало время открыть тебе правду… Они не просто идиоты… они конченые. Конченые, понимаешь?!       Тео успел лишь удивлённо хлопнуть глазами, когда к нам подлетел Майкл и беззаботно залепетал:       — Ты что такое тут рассказываешь? Разве так нужно знакомить со своими друзьями?       — Никто из вас мне не друг. А ну, сюда иди!       Я за шкирку оттащил парня в сторону, так и прошипев ему в лицо:       — Майкл, ты что, совсем придурок?! Я ведь вроде нормально попросил не вытворять никакой долбаной херни!       У меня не было никаких сомнений в том, что именно он инициатор этой идеи.       — Да не херня это! Торт очень вкусный, вот увидишь! Он на вкус совсем не как член, — Майкл вскинул руки, оправдываясь.       — Ты…! — процедил я одними зубами.       У меня уже не хватало злости на то, чтобы говорить с ним дальше. Так что остаток мысли я транслировал ему невербальными знаками. Сперва, мой многозначительный взгляд приглашающе заявил: «Слушай сюда, мой дорогой». Затем, обе мои руки, сдавившие горло, как бы намекнули: «Твои шуточки у меня уже вот где сидят». И напоследок, большой палец, проскользивший поперёк шеи, вынес окончательный вердикт: «Тебе пизда».       Конечно, приговор привести в действие планировалось уже после праздника — не при всех же. А пока, мы все смиренно уселись за стол.       Садясь за стол, осечку совершил уже я сам, при приземлении на стул не сумев сдержать своё болезненное «ох!». Зад всё ещё болел. Да уж… Вчерашний клиент явно перестарался.       Заметив мою реакцию, сидящая рядом Аманда кинула на меня многозначительный взгляд. И я поблагодарил всех богов, что после него она хотя бы промолчала.       Да, да, да, потом выдашь мне обезболивающую мазь… Но только потом, ради всех богов! Или ради Святого Санты, хотя бы.       Впрочем, спустя секунду она всё же открыла рот, хоть ничего страшного из него пока и не вылетело:       — Ну, что же, Джек. Может, для начала хотя бы представишь нас своему другу?       — Ага… — мой голос так и сквозил мотивацией. — Ребята, это Теодор — мой друг, мы учимся на одной кафедре. Больше ничего вам знать не нужно. Теодор… Ох, ну, давай по порядку. Аманда и Миранда — сёстры-двойняшки, Теон — самый младший у нас, Майкл — эм… с ним поаккуратнее, он любит зубы заговаривать…       Я продолжил перечислять, и чем дальше, тем труднее мне было вспоминать имена и хоть какую-то информацию. Да и зачем? Как будто Теодор и правда за один раз их всех запомнит. И вот — я дошёл до тех, чьи имена вообще не помнил, и напоследок просто бросил «ну, и ещё кто-то там за дальним концом стола».       — Ты, как всегда, очень дружелюбен, Джек, — попытался упрекнуть меня Майкл. — Можно чуть больше заинтересованности?       — Нельзя, — буркнул я. — А чего ты ждал? Твой сраный торт испортил мне настроение.       — Да прям уж испортил. Это просто безобидная шутка. К тому же, ты его ещё даже не пробовал, — отмахнулся он. Затем, подумав пару секунд, вдруг спросил: — Кстати, Теодор… а ты в каком классе?       — А… — только и успел мой друг открыть рот, как я его тут же прервал:       — Держи свои шуточки при себе, Майкл. Тео мой ровесник, вообще-то.       Но, даже несмотря на мой ответ, добрая половина стола гаденько захихикала с этой «гениальной» шутки. Ну, мне показалось, что гаденько.       А затем, повисла неловкая пауза, попытавшись скрасить которую, Майкл предложил поднять тост:       — Ладно, давайте уже выпьем. По традиции, первый тост предлагаю поднять за здоровье. Ведь не страшны нам никакие оковы — пока все мы живы и здоровы.       Я сделал глоток, и шампанское разлилось у меня во рту кисло-сладким и слегка горьковатым, газированным дождём. Вкус показался мне немного странным, но я не обратил на это особого внимания и одним махом осушил остаток бокала. В тот момент я уже прекрасно понял, что на трезвую голову мне этот балаган не вывезти.       Дозу алкоголя в свой организм я направил своевременнее некуда, потому что буквально в следующую секунду удар под дых мне нанесла та, от кого я уже не ждал подвоха. Аманда добродушно улыбнулась мне и весьма заботливо спросила:       — Кстати о здоровье: Джек, как там твоя попа?       Моя челюсть так и упала.       — М? — Тео повернулся ко мне, вопросительно приподняв брови.       — А… Нормально! — тут же спохватился я, вернув челюсть на место. — Да… Тео, я тебе разве не говорил? У меня же геморрой. Болит — пиздец! Даже сидеть могу с трудом.       — П-правда…? — ошарашенно переспросил он. — Эм… Может, я могу помочь…? У родителей есть знакомый врач, и они могли бы…       — Не-не-не, у меня есть свой лечащий врач, — замахал я руками. — Всё правда нормально. Я как-нибудь справлюсь с этим.       Минуя удивлённо захлопавшие длинные ресницы Аманды, я увидел, что она собралась ещё что-то сказать, и тут же наклонился к ней, одними губами беззвучно прошептав: «Закрой свой рот». И в тот момент мне было всё равно, насколько грубо это прозвучало.       Ну за что мне всё это…?       Рука сама потянулась к бутылке с шампанским, налила ещё один бокал и разом вылила всё его содержимое в рот.       — Может, сменим тему? — попытался я предложить что-то дельное. В поисках этой самой «темы» глаза зацепились за запечённый картофель с курицей у меня на тарелке. — Точно. Аманда, Миранда — вы лучше всех здесь готовите. И явно именно вас двоих стоит сегодня благодарить за всю эту красоту на столе. Спасибо, всё очень вкусно.       За моими словами последовали одобрительные возгласы и слова благодарности всех присутствовавших за столом.       — Ах, благодарю, — Аманда так и расплылась в улыбке, коснувшись ладонью щеки. Миранда рядом тоже сдержанно кивнула. — Кушайте с удовольствием.       И как такая милая девушка могла одобрить идею с тортом в виде огромного члена — для меня всё ещё оставалось загадкой.       — Так давайте же поднимем бокалы за вкусную еду и тех, кто её готовит, — тут же оживился Майкл, снова предлагая тост. — За наших богинь, Аманду и Миранду!       «И чего ты так активно подначиваешь всех к выпивке, козлина?» — подумал про себя я, осушая уже третий по счёту бокал. Если из нас всех Майкл первый напьётся — тогда эта вечеринка окончательно превратится в сущий Ад.       Пробегали минуты за столом. Я лениво ковырял в тарелке и иногда переговаривался с Тео, одним ухом слушая, как Майкл несёт околесицу. Его смех становился всё громче, истории — всё вульгарнее: но меня это не волновало до тех пор, пока они не касались меня. Вот, он предложил уже неведомо какой по счёту тост, в котором не было никакого смысла. Вот, все дружно подняли бокалы в такт, зачем-то ему потакая. Вот, он выпил всё залпом и, поставив бокал на стол, собрался рассказать свою очередную «шедевральную» историю, уже откровенно вызывая во мне зевоту. Вот, я зачем-то всё равно её слушаю, продолжая неспешно допивать собственный бокал. И тут вдруг…       — Ну в самом деле, что я всё о себе да о себе? Джеку у нас тоже есть, чем похвастаться. Он среди нас один из лучших! Теодор, а ты знал? Клиенты от него все в восторге! Только и слышно от них разговоры о том, как он великолепно берёт в р…       — ПФ-Ф-Ф-Ф!!! — шампанское фонтаном вылетело из моего рта, как вода из взорвавшегося гидранта, заглушив собою все остальные звуки, а несколько капель так и застряли где-то в неизвестной глубине моего носа.       Не успев ещё толком откашляться, я тут же заглянул под стол и, прицелившись в нужную точку, с силой вонзился собственной пяткой в пальцы ноги Майкла. Жаль, что хруст так и не услышал.       «Уй!» — впрочем, этот его болезненный вскрик принёс мне хоть какое-то удовлетворение.       — Что? — Теодор стал переспрашивать, не расслышав окончание фразы. А ещё, к тому моменту он уже явно сильно опьянел, и связь с реальностью для него понемногу терялась. — Великолепно берёт в р…       — Руки! — вскричал я, ну точно как умалишённый. — Я великолепно беру в руки самые разные предметы! Меня в общаге постоянно просят принести что-нибудь или подержать. Правда же, Аманда?       Святой Санта, ну какую же хрень я несу!       «Аманда, блять, спасай!» — я умоляюще уставился на неё, требуя подыграть. — «Давай, отрабатывай теперь за геморрой».       — А, ну… да. Крайне великолепно берёт в… руки… предметы, — еле выжала из себя она. Ну, хоть на том спасибо.       — Но он ведь сказал про каких-то клиентов…       Тео, ну ты-то куда лезешь? Сиди, отдыхай.       — Да он же нажрался в хлам, ты разве не видишь? — заявил я. — Уже слова местами путает.       Я посмотрел на Майкла, который в данный момент всё ещё тихо скулил от боли. Ладно, даже этот скулёж ему был засчитан как согласие с моими словами. Встретившись с ним взглядом, я одними глазами направил угрожающий сигнал прямо в его крошечный мозг и прошептал: «Заткнись нахуй, иначе при следующем слове в твою ступню вместо моей ноги вонзится кухонный нож».       Дальнейшие события уже расплываются в моей памяти, отпечатанные лишь урывками. Помню, что радовало меня лишь одно: чёртов Майкл наконец-то притих.       Мир вокруг замедлился, а звуки приглушились. Голова кружилась неистово и будто стала тяжелее раза в два — я медленно ей поворачивал, осознавая происходящее лишь короткими сценками, как будто вылавливал кадры из растянутого кинофильма.       Кадр. Я отыскал глазами Теона, который за весь вечер не проронил почти ни слова, — но лучше бы не находил. Мой взгляд коснулся его как раз в тот момент, когда он с наслаждением откусывал печенье, которое — сюрприз! — было в форме всё того же члена, только размером значительно меньше. Неужели среди сидевших за столом только одному мне это казалось крайне неправильным? Мой мозг вроде и предпринимал попытки выдавать здравые мысли, но рот вопреки этому, со звуком «пхы-хы», ответил лишь уродливым смешком. Кадр. Аманда о чём-то воркует с Теодором, а Миранда бросает подозрительные взгляды на Теона. Затем, сёстры друг с другом перешёптываются. Мой взгляд задерживается на них подольше. Какие всё же красивые эти сёстры. Говорят, что у Аманды щедрая душа. А у Миранды… щедрая не только душа — но и размер груди. Кадр. Аманда тихонько хихикает, а затем наклоняется и зачем-то целует Теодора прямо в губы. Он не сопротивляется. Напротив, кажется, ему это нравится. Его щёки ярко вспыхивают красным. Кадр. Миранда, устав сверлить взглядом Теона, наклоняется и утыкает его лицом в свою щедрую грудь, а затем целует его прямо в губы. Ему же двенадцать, одумайся! Он не сопротивляется. Напротив, кажется, ему это нравится. Именно это я имел в виду, когда говорил, что Миранда предпочитает действия, а не слова. Но точно не это имел в виду, когда утверждал, что она любит детей!       Всё окончательно пропало. Кажется, иного выхода уже не оставалось: либо эта вечеринка закончится оргией, либо к окончанию этого артхаусного фильма я совсем сойду с ума. Я не хочу ни одного из этих исходов. Помогите, кто-нибудь…       Обречённый, я продолжил мотать киноплёнку замедленного фильма, с трудом пытаясь сосредоточить хоть на чём-то своё угасающее внимание. Кадр. «А давайте устроим конкурс на лучший стриптиз!» С таким возгласом Майкл притащил в зал пилон — такой мы использовали при обучении плавным эротическим танцам, которые так любили некоторые клиенты.       В какой-то момент артхаус превратился в порнофильм, и я сам тоже утонул в этом безумии. Ну всё, прощай, мозг! Счастливого тебе пути! Увидимся на станции Похмельно-Блевотная завтра утром.       Я просмотрел выступление Майкла, затем вдвоём пошли Аманда и Миранда, затем кто-то ещё, ещё, и ещё. «Джек, может, тоже нам что-нибудь покажешь? У тебя же вроде хорошо получается», — кто-то хлопнул меня по плечу, предложив мысль абсолютно не правильную. Весь этот вечер был абсолютно не правильным.       Я поднялся со стула и медленно подошёл к пилону. Наклонился к нему и нежно коснулся рукой, будто это был мой настоящий партнёр по танцу. Выйдя на пару шагов перед шестом, я совершил пару-тройку простых танцевальных па — и в процессе ловко успел избавиться от всей одежды. Вновь подойдя к пилону, я прикоснулся и обхватил его пальцами, начав медленно вышагивать вокруг на расстоянии полностью вытянутой руки; мои ноги шагали грациозно, поднимая колени и вставая на носочки. На секунду отпустив руку, я обхватился повыше, уже всей кистью, и, оторвавшись от пола, отклонился вбок на вытянутой руке, а пальцами обеих ног прилепился к шесту. Так, моё тело, начав медленно вращаться по кругу, образовало форму геометрического угла. Перехватив шест повыше и второй рукой, я ненадолго оторвал от него ноги, сделав так пару оборотов, а затем одним рывком вскинул колени кверху и сжал ими шест, попутно ускоряя вращение. Наконец, я сделал вдох, отпустил обе руки, изящно прогнулся в спине и откинул голову назад, взмахнув густым хвостом из волос; мои ноги крепко переплелись вокруг шеста, удерживая на себе весь вес, пока я всё ускорял вращение…       Да уж… На пилоне я и правда умел исполнять чуть больше, чем просто эротические танцы. Мне нравилось это занятие, так что я изучил несколько трюков, уже граничащих с акробатикой.       И в тот вечер я мог бы ещё много чего показать, если бы мой организм резонно не сказал мне «стоп!». В том состоянии, в котором я находился, совершать такие активные вращения вокруг прямой оси было явно запретной идеей. Почувствовав жуткую подступающую тошноту, табун мурашек по всему телу и многократно усилившееся головокружение, я, как мог, осторожно спустился с пилона, удержав равновесие, кажется, лишь каким-то чудом. А затем… Я помню лишь, как скользнул взглядом по Теодору, который какого-то чёрта воскликнул в мой адрес «как красиво!», и как, отыскав в поле зрения единственный, по моему мнению, подходящий для спасения предмет, почти ползком направился к нему — уже в следующую секунду я, по-прежнему абсолютно голый, скрючился над металлическим ведром с ледяной водой, в котором до этого плескались кубики льда и охлаждавшиеся бутылки шампанского, а теперь прибавилось ещё и бывшее содержимое моего желудка.       Всё отменяется, у нас тут экстренная остановка. Не знаю, что там насчёт Похмельной, но на станцию Блевотная мой организм явно прибыл сильно раньше ожидаемого срока.       Дальше — в основном темнота. С небольшими, очень редкими просветами.       Помню, как уже почти под утро остатки моего мозга вспомнили, что надо проводить Тео до метро — мы опасались, что родители могут вычеркнуть его из состава своей семьи, если он не вернётся домой хотя бы к рассвету. Помню, как мороз обжёг нам щёки, когда мы вышли наружу, а свежий кислород запустил хоть какие-то процессы в голове. Помню, как буквально втолкнул Тео в вагон, и сам чуть не повалился следом. Не помню, как вернулся в общежитие и упал на свою кровать.       — Эх, ты. А я ведь предупреждал, что ничем хорошим это не кончится, мой остроухий друг, — дух Новогоднего Похмелья снова предстал передо мной во сне, обречённо вздыхая.       — Но я… Я ведь выпил всего пару бокалов! Ну, может, три… От трёх бокалов невозможно так сильно напиться.       — Хм-м… А ты уверен, что их было всего три?       — Я…       Нет. Я лишь пытался оправдываться, неизвестно зачем — как будто этот дух меня покарает за то, что я не прислушался. Честно говоря, как раз после третьего бокала я и перестал считать, потому что мои нервы уже не выдерживали.       — Да и не в этом дело, — покачал головой дух. — «Бокал или друг — реши, что для тебя важнее». Я не говорил, что бокалов должно быть много, чтобы спровоцировать опасность. Хватило бы и одного.       — Одного… Точно, — теперь я вспомнил. Горьковатый привкус. И странное головокружение уже после одного выпитого бокала. — В шампанское что-то подмешали. Я не мог такое предугадать! — Я обхватил голову руками и провёл по волосам. — Что же… Что мне теперь делать…?       Тео не простит меня, когда узнает. Нет, наверняка, он уже узнал, уже всё понял. Наверняка, он уже меня ненавидит.       — Ну, ну. Не нужно так убиваться, мой остроухий друг, — он попытался меня утешить. Для духа, связанного с таким ужасным явлением, как новогоднее похмелье, он всё же оказался крайне мил. — Ещё не всё потеряно. Ты ещё можешь всё исправить…       На этом сон оборвался, и мне пришлось вернуться в жестокую реальность.       Веки показались неподъёмными, словно они превратились в железные шторы, а во рту так и разверзлась пустыня без единого признака жизни. Я с усилием повернул шею, словно она стала тугим шарниром, и тоскливо бросил взгляд на окно, откуда нарядная гирлянда с разноцветными лампочками подмигивала мне, как насмехающиеся маленькие феи. Чуть приподнявшись на локте, я потянулся рукой за стаканом с чистой водой, который всегда на всякий случай оставлял на полочке у изголовья кровати — наконец-то пригодилось, — и, прилепившись к нему иссохшими губами, с жадностью выпил за пару секунд, после чего рухнул обратно на подушку.       На мою голову словно приземлился слон — причём, даже не ногой, а своей огромной, тяжёлой жопой. Да, именно так и ощущалось моё состояние в тот момент: я в огромной жопе.       — Твою мать… — глухо прошептал я и накрыл глаза рукой, сделав пару глубоких вдохов.       Меня вдруг разобрала злость, какую я давно не чувствовал. Причём, злость это была не на себя.       Не особо отдавая себе отчёт в том, что делаю, я с трудом поднялся с кровати и, даже не одевшись, — прямо так, в одних трусах и майке, — ковыляя на ходу, как последний подзаборный алкаш, я покинул свою комнату и спустился по лестнице в общую гостиную общежития. Там, на удивление, признаков жизни оказалось куда больше, чем ожидалось. Несколько человек даже занимались уборкой, собирая мусор на полу и прибирая со всё ещё стоявшего посреди комнаты накрытого праздничного стола; кто-то переговаривался, даже находя в себе силы для шуток; а кто-то — поверить не могу — уселся за стол и продолжал поцеживать из бокалов остатки спиртного, упрямо отказываясь признавать, что праздник уже закончился. Одним из последних, естественно, оказался Майкл. Впрочем, были и те, кто в тот момент мог лишь стонать, развалившись на нескольких диванах у дальней стены, а многие в зале и вовсе отсутствовали — наверняка, отлёживаются в своих комнатах.       — О, Джеки! Доброе утро. Как жизнь? — отвратительно-бодрым голосом бросил Майкл из-за стола, прекрасно осознавая, что в тот момент моя жизнь была «никак». — Присядь, выпей со мной по стаканчику — глядишь, и полегчает.       От подобного зрелища моя злость только многократно возросла. Она забурлила по жилам, как вскипевшая лава.       — Ты… Это ты во всём виноват… — тихо проговорил я, не в силах моргнуть.       Вчера в шампанское что-то подмешали. И в этой комнате находился лишь один лану, употреблявший вещества.       — Майкл… — выдавил я, подходя ближе. — Какого чёрта ты такой спокойный? Я ведь попросил… А ты всё испортил.       — Испортил? Да брось! Ничего плохого ведь не произошло. Твой Тео вчера был очень рад. Он веселился весь вечер, помнишь?       — Рад… — Моя рука сама потянулась к столу и схватила с него первую попавшуюся пустую тарелку. — По-твоему, он был рад… — я с силой бросил тарелку об пол — она разбилась вдребезги, а я вскричал: — …нажраться твоей наркоты вместе с шампанским?!       В моей руке остался продолговатый осколок стекла. Я сжал его покрепче.       — Ублюдок…! — процедил я сквозь зубы, после чего рывком бросился на Майкла и, схватив того за грудки, повалил его на пол, приземлившись сверху и своими коленями придавив его предплечья.       Глаза того мгновенно расширились от удивления, а улыбка исчезла с лица.       — Что было в том алкоголе? Говори! — прошипел я, пригрозив ему острым осколком, приставленным к горлу.       Вокруг послышались испуганные оханья, а кто-то даже глухо вскрикнул. Переполошившись, находившиеся в комнате лану побросали свои дела и обступили нас с Майклом. Повисла напряжённая атмосфера, в которой присутствовавшие даже боялись вдохнуть.       — Эй-эй, не кипятись так! — выдавил Майкл, когда капля пота заструилась от его виска. — Там ничего опасного не было! Просто увеселительный порошочек. Я же совсем немного насыпал! Сам иногда жру по несколько пачек за ночь, и ничего — жив-здоров ведь!       — Как ты смеешь…? — выдохнул я. — Как ты смеешь отнимать у меня самое дорогое? Кто ты вообще такой, чтобы хоть что-то отнимать у меня?! Я не позволю тебе разрушить мою жизнь…! — я сильнее прижал стекло к его горлу.       — Джек, перестань… Ты пугаешь меня, — уже тише произнёс Майкл, с неприкрытым ужасом глядя в мои глаза.       О да. Я прекрасно знал, как выглядят мои глаза в такие моменты. Как две огромные, сверкающие бездны, вращающееся безумие в которых засасывает в себя смотрящего.       В той самой комнате, в тот самый момент — я снова сделал это. Обнажил свою истинную душу перед всеми. Свою искалеченную, безобразную, жестокую душу.       Тут мог бы возникнуть справедливый вопрос: а какого хрена психологические консультации проводит практикант, страдающий психическим расстройством? Вопрос действительно справедливый. Но ответ на него я давать никому не собирался, его просто не было — никто просто не должен был об этом узнать.       — Это о тебе говорил дух Новогоднего Похмелья. Ты — та опасность, о которой он предупреждал! — я уже сам не понимал, что говорю.       — Что ты несёшь, Джек? Ты с ума сошёл? — Майкл был уже на грани откровенной паники.       — Джек, успокойся. Давай всё вместе обсудим, — Аманда осторожно сделала шаг у меня за спиной, пытаясь призвать к моему разуму, и протянула руку с намерением коснуться моего локтя.       Однако я лишь одёрнул её, на мгновенье обернувшись и сверкнув в девушку глазами:       — Отойди. Не трогай меня. — Затем я снова повернулся к Майклу и взмолился, чтобы он дал мне ответ: — Зачем…? Зачем ты это сделал?       — Да говорю же! — он хрипнул, уже выдавливая слова из сжатого горла. — Я просто хотел, чтобы мы все оторвались на Новый год. Хотел, чтобы всем было весело!       — Весело…? — я выдохнул свой голос, уже больше похожий на стон.       Выбора не оставалось. Я сделал глубокий вдох и пристально всмотрелся прямо в глаза Майкла — и тогда, в его мыслях я отчётливо прочитал «я хотел, чтобы всем было весело».       С моих губ сорвался нервный смешок.       Вот так просто. Сказал то, что думал. Никакого злого умысла, никаких коварных планов по разрушению моей жизни. Он не хотел ничего плохого, а просто выбрал неправильный способ. Майкл всего лишь простой идиот. Просто тупой идиот, которого уже ничем не исправишь.       — Повеселился блять?! — резко повысил я голос, заставив тело подо мной вздрогнуть, и с чувством швырнул осколок об пол. Он разлетелся на мелкие частицы где-то в стороне, никого не задев.       Я убрал колени и медленно поднялся на ноги, отпуская Майкла. Мне это надоело.       — Ты инфантильный, незрелый, безответственный, эгоистичный придурок, — проговорил я, сощурив в сторону Майкла глаза. — Хотя бы иногда думай перед тем, как что-то делать. Если хочешь, чтобы всем было весело — хотя бы спрашивай мнение остальных перед тем, как подсыпать наркотик в общий алкоголь.       — Джек…       — Я ещё не закончил! — мой голос словно сковало льдом, а тон заметно понизился. Я обвёл глазами всех присутствующих, которые понемногу начали облегчённо выдыхать. — Это был первый и последний раз, когда я праздновал Новый год вместе с вами. Не разговаривайте со мной хотя бы неделю. — И бросил последнее обращение конкретно в адрес Майкла: — Я никогда тебя не прощу.       Резко развернувшись, под застывшую в воздухе тишину, я направился обратно к лестнице, больше ни слова не сказав.       Только лишь вернувшись в свою комнату, я заметил, что по пальцам моей левой руки стекают алые капли крови — я слишком сильно сжал осколок стекла. Наспех перебинтовав руку, я уселся на пол возле своей кровати и судорожно схватился за мобильный.       «Ты ещё можешь всё исправить».       Нервно сглотнув, я выдохнул и, собравшись с мыслями, всё же нажал кнопку вызова. Спустя лишь пару гудков, послышался ответ:       — Да?       — Тео… Ты ответил! — не веря, выпалил я. — Ты всё ещё говоришь со мной! Не заблокировал мой номер… — Немного успокоившись, я уже тише спросил: — Как ты?       — Голова немного болит… И я не помню, как вчера вернулся домой. Но, в целом… нормально. А ты как?       — Я? Жить буду… вроде бы.       Повисла небольшая пауза. После чего Тео решительно предложил:       — Может, встретимся сегодня…? Сейчас.       Я на пару секунд перестал дышать, так и застыв.       Тео сам предложил встретиться. После всего, что вчера произошло. После всего, что он обо мне узнал. Не понимаю…       — Да… давай встретимся, — выдавил я, не сдержав улыбку. — Сейчас.       Даже когда я уже отложил телефон, моя рука по-прежнему безудержно тряслась.       Я не понимаю…       Мы снова увидели друг друга ещё издалека на том самом мосту, который служил нашим излюбленным местом для встреч. Мы любили говорить о разном, облокотившись на ограждение, потягивая купленный на вынос горячий кофе с какой-нибудь вкусной закуской и разглядывая пейзаж вдалеке: широкую реку, простиравшуюся внизу, и многолюдный город, живущий своей жизнью по обеим её берегам.       Подойдя ближе и поприветствовав меня, Тео широко улыбнулся своей обычной улыбкой, будто никакой адской пьянки вчера и жуткого похмелья сегодня вовсе не существовало. Первым делом я почему-то спросил у него:       — Твои родители что-нибудь сказали?       Он немного замялся, а затем произнёс:       — Ну… Вообще-то, они запретили мне видеться с тобой.       — Но ты всё равно пришёл.       — Ещё бы. Я просто сказал, что выйду в магазин, а затем немного прогуляюсь. — Он сделал небольшую паузу и добавил: — Знаешь, мои родители любят повторять, чтобы я наконец-то повзрослел. А взрослые люди вправе сами решать, кому дарить своё время, не так ли? — Он улыбнулся отчего-то немного грустно.       Я больше не мог откладывать этот разговор и, набравшись смелости, начал:       — Тео, насчёт вчерашнего…       Но он не дал мне договорить и просто заявил:       — Твои друзья очень весёлые.       — Они мне не друзья, — вновь отрезал я.       — А ещё… Твой танец на пилоне правда был очень красивым.       — Просто забудь об этом, — вздохнув, я опустил голову на сложенные вдоль перил моста руки и спрятал лицо. Затем, снова набрав воздуха, я всё же выдавил: — Ты… Ты разве совсем не злишься на меня?       — Злюсь? На тебя? Нет, на тебя самого я совсем не злюсь, — Тео покачал головой с небывалой уверенностью, но затем добавил: — Нечто похожее на злость меня заставляет испытывать лишь то, что ты не поделился со мною раньше. Ничего мне не рассказывал. Как будто… — его голос совершенно поник на этой фразе. — Как будто совсем не доверяешь мне.       Доверие… Это чувство, от одного упоминания о котором мне хотелось убежать, как от открытого огня. Я понятия не имел, что такое «доверять кому-то», и не ждал, что кто-то будет в ответ доверять мне.       — Послушай, Тео… Тут дело не только в доверии. И ты сам здесь ни при чём. — Я чувствовал себя виноватым. Крайне виноватым. — Просто, понимаешь… То, чем я занимаюсь, крайне порицается даже среди людей. Не говоря уже о лану. Умалчивать о том, что мне приходится вести такую жизнь, кажется куда более безопасным выходом. Я… Я просто боялся, что ты возненавидишь меня, если я обо всём расскажу. Что ты просто убежишь. Или испугаешься, или закроешься от меня, или… бросишь меня. И тогда я снова останусь один.       У меня не было сил посмотреть ему в глаза.       — Знаешь, Джек… — начал Тео, больше не сдерживая улыбку. — Только что — это было самое искреннее, что я вообще когда-либо от тебя слышал.       — Перестань, — буркнул я, попытавшись посмотреть на него, но мне пришлось тут же отвернуться, ощутив, как к щекам подступает кровь.       — Я… привык быть одиночкой, — тем временем продолжил Тео. — Мне казалось, что никто вокруг меня не понимает. Никто не ценит меня, и не принимает таким, как есть. Все лишь требовали делать то, чего я не хотел. Устанавливали стандарты, которые я не выбирал. Хотели видеть меня тем, кем я не являюсь. Хотели, чтобы я стал серьёзнее, взрослее, чтобы бросил свои фантазии и научился жить реальностью, чтобы стал смелее. Да много чего ещё от меня хотели… Но вместо того, чтобы прислушаться, я лишь закрылся. Отгородился ото всех, запершись в собственном мирке — там было безопасно, там казалось, что никто меня больше не достанет. Но потом появился ты. — Он хмыкнул и продолжил: — В том самом офисе, где меня постоянно шпыняли, где снова требовали невозможного, где насмехались над тем, что я ничего не умею. Ты просто появился и принял меня таким, какой я есть — в кои-то веки. Мы с тобой, как два отшельника, отвергнутые остальным миром, нашли свой укромный уголок, где могли просто болтать, шутить или мечтать… И мне впервые стало так хорошо. От того, что кто-то наконец-то меня понимает. От того, что я больше не один. — Он сделал глубокий вдох и закончил свою мысль, посмотрев прямо на меня: — Всему этому причиной стал ты, Джек. Ты мой единственный друг. И я никогда тебя не оставлю. Мне абсолютно всё равно, кто ты и чем занимаешься, — я не брошу тебя одного. Так что тебе больше незачем скрывать что-то от меня.       — Тео…       У меня не было слов, которые могли бы выразить всё то, что я почувствовал в тот момент. Даже продолжать дышать после сказанного им мне удавалось с трудом.       Нет… Я тут же отбросил идею, позорно возникшую в моей голове. Я не буду использовать на Тео свой дар и смотреть, что он думает на самом деле. Я просто поверю ему на слово. Доверие… Если уж мне и начинать учиться доверять кому-то, то этим «кем-то» должен стать Тео.       — Ты отреагировал столь адекватно, что от этого мне страшно ещё больше. Страшно и… непонятно. Если бы ты и правда меня возненавидел, стало б хотя бы понятнее, — мои мысли снова начали путаться. — Ты… правда готов смириться с тем, кто я такой?       — Готов, — кивнул Тео. — Я не стану расспрашивать о том, почему тебе приходится этим заниматься. Думаю, когда будешь готов, ты сможешь рассказать мне об этом сам. А пока… Ну… крутишь ты попой перед кем-то, и что с того?       — Знаешь… Я ведь не только попой кручу…       — Ну… Эм… да… Я… Я понимаю, — промямлил Тео, и его щёки вновь покраснели.       Какой же он всё-таки невинный ребёнок.       — Слушай, Джек, а… — начал Тео, вновь обратив на меня свои ясные глаза. — А можно тебя обнять?       Я на мгновенье замер, не ожидав подобного вопроса. Мы раньше никогда друг друга не обнимали. Да я вообще не помню, чтобы хоть раз в жизни обнимал кого-то…       У меня были веские причины, чтобы с настороженностью воспринимать любые физические прикосновения к своему телу. Но это ведь Тео. Мой Тео. И ему…       — Можно, — сказал я, растянув губы в улыбке.       Он сделал шаг и крепко прижался ко мне, обхватив руками за спину: Тео был сильно ниже меня ростом, так что его белокурая макушка не достала мне даже до плеч. И тогда — я почувствовал такое тепло, которое прожгло меня до самых нервных окончаний, возвращая порядок в мои разум и душу.       Тео являлся той самой нитью, которая связывала меня с миром «нормальности». Миром, за которым я мог наблюдать лишь, сидя в тёмной комнате, через крошечное, узкое окно. Я никому не позволю оборвать эту нить.       Даже если мне придётся обнажать свою уродливую душу.       Даже если мне придётся становиться жестоким.       Даже если мне придётся отталкивать тех, кто не хотел ничего плохого, но всё равно встал у меня на пути. На пути к тому теплу…       …которое я никому не позволю у себя отобрать.