Рубашка

Тихое утро. Мне нравится вставать так рано, когда еще спят соседи, а жизнь за стенами моей квартиры только просыпается. С шорохом проезжают редкие машины: то пореже, то чаще — вероятно, скопившись у светофора. Иногда становится так тихо, и только едва слышно, как дворники метут улицы. Шурх-шурх-шурх. Я улыбаюсь своим мыслям и тишине вокруг. Мне так хорошо, что я начинаю напевать мелодию, что крутится у меня в голове. Вот бы вспомнить, что это за песня, но в момент, когда кажется, что вот-вот название всплывет в памяти, весь мотив ускользает, растворяется в тишине, в неторопливых тягучих мыслях. А мысли мои крутятся вокруг человека, который спит в комнате через стенку. Ему скоро вставать, и я решаю приготовить завтрак. Что-нибудь простое, но сначала нужно сварить кофе и наполнить кофейник. Усмехаюсь — сварить кофе. Еще какой-то месяц назад я и подумать не мог, что буду не порошковый заливать кипятком, а брать молотые зерна, вдыхать такой сильный и в то же время приятный запах и готовить свежий кофе для него. Он купил его сам, принес мне, утверждая, что не может больше пить растворимый. «Это коричневая бурда не кофе, а суррогат». Мне хочется думать, что он принес его ради меня. Когда на кухне так ароматно и аппетитно пахнет кофе и подогретым на сковородке хлебом, я оглядываюсь. Мне хочется сделать еще что-то для него, дать понять, как я рад, что он здесь, со мной, и я загораюсь идеей. После завтрака ему на службу, и я решаю отгладить его рубашку. Она здесь, в коридоре, сорванная в порыве страсти, лежит смятая на банкетке. Я беру ее в руки и подношу ближе к лицу, ближе, ближе, пока не зарываюсь в грубую ткань носом. Вдыхаю полной грудью, и к запаху кофе, что обволакивает меня со всех сторон, примешивается запах его одеколона, его тела. Мне чудится, что рубашка теплая, словно согретая его кожей. Как же я соскучился. Я отношу ее на кухню — гладильной доски у меня нет, и в те редкие разы, когда приходилось что-то гладить, я импровизировал. Убрать с обеденного стола все лишнее, сверху бросить плед, чтобы удобнее было, на него постелить широкое кухонное полотенце. Затем я осторожно кладу рубашку, расправляю ее и, вооружившись утюгом, приступаю к делу. Любой, кто отглаживал себе школьную форму сам, знает, как непросто обращаться с форменной рубашкой. Нужно быть осторожным с пуговицами — прижмешь сильнее, могут оплавиться. И я осторожно, одним лишь носиком маневрирую змейкой среди их ровного ряда. Следующая проблема — манжеты. Там двойной слой ткани, легко образуются складки, и я, обжигая пальцы, поправляю только что выглаженную ткань, чтобы снова пройтись утюгом. Скольжу наверх к плотному воротнику, который важно проглаживать от краев к центру, чтобы заломов не было. И я склоняюсь ниже, натягиваю пальцами ткань, когда через стенку скрипит диван, ему вторят половицы. Против воли на моих губах появляется мечтательная улыбка, и я поднимаю взгляд на дверь, из которой вот-вот появится он. В нос мне ударяет резкий запах гари. Я вздрагиваю, смотрю вниз и с ужасом отдергиваю руку. На нежно-голубой ткани прямо под воротничком расползлось отвратительное рыжее пятно. — Черт… — в отчаянии выдыхаю я. Глаза жжет от обиды и злости на самого себя. И почему я думал, что рубашка из хлопка?! Надо было быть аккуратнее: проверить сначала где-нибудь, где незаметно будет. А теперь чуть ли не дыра прожжена прямо на воротнике. Нервничая, я начинаю озираться, словно что-то на кухне может прийти мне на помощь. На таком видном месте — тут не заштопать, не зашить. Брошенный утюг шипит паром, когда открывается дверь и в проходе показывается он. — Чем воняет? — хмурится он и смотрит сначала на плиту, а потом на такого перепуганного меня, и колкий его взгляд спускается по моим мелко дрожащим рукам и упирается в прожженную ткань. — М-да-а, — тянет он и идет ко мне, и я весь сжимаюсь, когда меня обжигает жар его тела. — Прости, — я опускаю голову, прячу глаза, надеясь, что он встал с хорошим настроением. А я все испортил. Как всегда. — Прости меня, прости… Он стоит за моей спиной, и меня трясет от тяжести его взгляда, который я кожей чувствую. Сгорбленный, я стою перед столом: слева от меня греется и шипит утюг, а сзади — он. С моего лба на рубашку капает крупная капля пота, и влажное пятно расплывается рядом с рыжей кляксой. Не в силах выдержать напряжение, я в последний раз прошу его простить меня и бросаюсь прочь из кухни, чтобы, закрыв дверь, спрятаться в комнате-спальне. Прижавшись спиной к двери, я часто дышу, и грудь мою распирает от чувства вины и страха расправы — она каждый раз опадает тяжело, и слева так тянет и ноет. Утерев лоб, я смотрю на свой диван-кровать. Он застелил его аккуратно, словно в армии. Все по линеечке, и подушка треугольником уложена. Мы так в лагере делали. Глаза туманятся от ностальгии и чего-то теплого, но все портит горчащий привкус вины. И страх. Я боюсь того, что он мне скажет. Уже слышу его резкий голос, которым он так нервирующе тянет гласные: «Не умеешь, не берись, мля-я». Боюсь, что он больше не придет. Мне уже, в одиночестве этой комнаты, так его не хватает… А за стенкой он гремит посудой. Открывает дверцу холодильника — наверное, берет масло, сыр и колбасу, чтобы сделать бутерброды. Скоро сильнее пахнет кофе. Мне никак не сдвинуться с места, и я стою и жду своего приговора, а на кухне уже льется вода, открываются и закрываются шкафчики. А потом он зовет меня по имени и просит подойти. Я опускаю голову. Делаю глубокий вдох, и на этом обманчивом подъеме сил возвращаюсь на кухню. Он уже поел. Тарелки стоят на пластиковой сушилке, и вода по желобку стекает в вымытую и вытертую насухо раковину. На вафельном полотенце у мойки стоит его кружка донышком вверх. А на столе на расстеленном пледе, покрытом широким кухонным полотенцем, лежит его рубашка — рядом стоит утюг. — Подойди. Не просьба, приказ — мне не ослушаться. Не знаю, удается ли мне скрыть дрожь, но думаю, что нет. Я прячу от него глаза, потому что знаю — он смотрит. Изучает мое лицо, упивается моим страхом. А я действительно боюсь. Боюсь любого исхода: что отругает меня и накажет, что промолчит и уйдет. И я замираю у стола. Меня опаляет жаром, что то ли от его тела исходит, то ли от раскаленной подошвы утюга. Краем глаза я вижу, что стрелка на колесике указывает на тройку. Почти самая высокая температура. Именно та, на которой я так ошибочно погладил его рубашку, чтобы сделать ему приятно. Все же приятно сделать получилось. Я понимаю это по удовольствию в его голосе, когда он приказывает мне снять футболку. Мои глаза подергиваются влагой, и я смаргиваю слезы. Не хочу думать о том, что меня ждет, но его светло-голубые глаза пронзают меня насквозь. Он тяжело сглатывает, и я вижу, как медленно опускается и поднимается его кадык. Он возбужден, а значит, меня не ждет ничего хорошего. Перед глазами снова туманится, и я часто моргаю, а потом делаю так, как он сказал. Футболка падает к моим ногам. В его глаза я смотреть больше не могу — опускаю взгляд ниже и вижу, как он облизывает тонкие губы. Еще ниже, к руке, которая тянется к утюгу. Мое сердце бьется так часто, что, когда оно внезапно пропускает удар, я пугаюсь и начинаю кашлять. Мне кажется, что я сейчас умру. Наверное, можно было вырваться. Спастись бегством. Убежать из собственной квартиры. Переждать, просто дождаться, когда он уйдет на службу, а потом поменять замки и больше никогда, никогда больше не повторять совершенную уже дважды ошибку. Только мысль о том, что я его больше не увижу, пугает сильнее, чем неминуемое наказание. Он уже взял утюг в руки и подносит его к моей груди, и тогда я понимаю, что сейчас он прижжет мой сосок. Может, аккуратно — оставит небольшой ожог, какой я оставил на его рубашке. А может прижмет раскаленную подошву утюга ко всей груди. Фантомно ноет рука — я вспоминаю, какая это боль. Как долго потом мокнет и кровит. Как ноет даже от легкого, случайного прикосновения тканью. Я глубоко вдыхаю и весь сжимаюсь; такой же глубокий вдох делает и он, когда подносит утюг к моей груди и вжимает туда, где уже болит сердце. Нервные окончания взрываются болью, и я кричу и пытаюсь отшатнуться, не замечая, что он придерживает меня за плечо. Не слышу я, и как он шумно выдыхает, когда убирает утюг и ставит его на стол. Мои ресницы влажные от слез, все лицо в поту, и я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, насколько все плохо — на моей груди расползается ярко-красное пятно. Меня все еще мелко трясет — напряжение никак не уходит из тела: все мышцы сведены, и руки против воли сжаты в кулаки. А он подхватывает свою рубашку, надевает ее и застегивает пуговицы, между которыми я так старательно маневрировал носиком утюга, лишь бы не оплавить пластик. А он так со мной… Снова туманится перед глазами. Когда он уже выходит их кухни, то на мгновение останавливается, поравнявшись со мной. Его светлые глаза обжигают мое лицо, а потом уголок тонких губ дергается вниз, и он хлопает меня по плечу. Я тут же вздрагиваю, ежом сворачиваюсь в себя и отстраняюсь, а он лишь насмешливо говорит: — Когда в следующий раз соберешься хозяйничать, будь поаккуратнее. И уходит в коридор. Что-то не так. Я чувствую себя не так. Меня бьет дрожь и тошнит от нервов, но все не так, как тогда. И я, лизнув подушечку указательного пальца, с опаской подношу его к подошве утюга и прижимаю. Отдергиваю руку в страхе, а потом касаюсь уже увереннее. Прижимаю ладонь, провожу по гладкой поверхности. Металл холодит мою влажную руку. Давясь булькающим смехом, я сползаю по стене и, упав на колени, вжимаюсь лбом в собственные бедра. На короткое мгновение меня протягивает холодным уличным воздухом. Затем в коридоре хлопает входная дверь.