Ты у меня в печёнках...

Дом… Милый дом… Горько усмехаюсь, неслышно ступая по расписным коврам. С каким-то больным, жадным, безнадёжным любопытством разглядываю стоящие на полках фотографии. Наши фотографии… Захожу на кухню, с тоскливой улыбкой вспоминая наши утренние кулинарные хулиганства и вечерние вдумчивые готовки в объятиях друг друга. Прослеживаю, как колышется занавеска в уютной гостиной. Со смешком припоминаю, как однажды заебался их вешать. Всё время казалось, что они висят криво. Довёл бы себя до нервного тика, если бы не его мягкий голос: — Шейн, Солнышко моё, угомонись уже! Всё ровно! — русский акцент будоражил тягучей хрипотцой, туманя рассудок. А ласковые объятия всегда выбивали почву из-под ног своей жгучей нежностью... Увы, счастье скоротечно. Как человеческая жизнь. Всё, что было — не имеет значения! Отныне для нас существует единственное правило:

«Убей! Или умри!»

В голове крутится глупая мысль. Но сейчас не отпускаю её, словно она — маяк в океане слёз.

«Кто мы?»

Для всего мира — грозные соперники. Ревнивые, завораживающие своим грациозным танцем на льду. Предвкушение разгромной победы рассыпается молниями, сверкающими в каждом медленном развороте. Поражение — лотерея для зрителей. Шоу, которое должно продолжаться! Ведь для нас игра давно превратилась в круговорот сверхновых. Одно столкновение — и взрыв… Для соседей — добропорядочные люди, делящие между собой огромный коттедж. Любимый обожает помогать людям. Ему кажутся важными даже самые незначительные чужие проблемы. Всегда старается найти консенсус в спорных вопросах. Сам же веду себя отстранённо. Но никогда не откажусь исполнить любую просьбу. Просто рядом с людьми… тревожно… Постоянно ожидаю от них неприятных сюрпризов. Ну, а для людей «дрянного» сорта мы — кромешный ужас. Никто не скрылся от нас. Ни одна наша пуля не упустила мечущуюся в жуткой агонии цель. Но сейчас мы — цель друг друга… Выбора нет… В живых не останется ни один из нас… Проверяю магазин. Щёлкаю предохранителем. Крадусь в сторону спальни, стараясь не отвлекаться на детали, ворошащие воспоминания о давно минувших днях... Выстрел. Стоящая на полке хрустальная ваза с громким хлопком разлетается, осыпая мелкими осколками. Покрываю руками голову, на секунду замирая… — Соскучился по мне, Солнышко? — слышу голос за спиной. Он вяжущий, перекатывающий каждый слог с ядовитым удовольствием. — Мог ли я когда-то подумать, что на меня откроет охоту моё любимое Солнце? Разве что в извращённых кошмарах! Злобно ухмыляюсь, слегка поворачивая к нему голову. — Понимаю! — выплёвываю со всей лютой ненавистью. — Готов выполнить свой самый дорогой заказ, Ильяяя?! — последнее слово сладко мурлычу, издевательски кривя губы. Делаю отчаянный выпад. Бью локтем в грудь с такой силой, что любимый пошатнулся. — Похвально! — молвит он. Даже не морщится. Одним точным ударом выбивает из рук пистолет. Хватает за волосы и несколько раз прикладывает лицом к стене, размазывая по ней сопли и кровь. Зажимает между собой и стеной, сдавливая руками голову. Но отшатывается, получая яростный пинок между ног. — Больно? Подуть? — злорадно глумлюсь, сплёвывая кровь. Илья не отвечает. Рычит, глядя испепеляющим взглядом. В гневе бросается на меня, нанося дробящие кости удары. С силой толкает на диван, так что тот едва не переворачивается кверху дном. С животной злостью пинает, куда придётся. Попадая в лицо, в живот. Украшая тело синяками и ссадинами. Но продолжая яростно изувечивать, забывая… Нас… Сейчас мы знаем лишь одно:

«Останется лишь один...»

Острая боль в паху будто отрезвляет воспалённый рассудок. Илья валится на пол, стиснутый моими бёдрами. Пытается откатиться, отодрать впившуюся в него пиявку. Но задыхается в тесных тисках, безуспешно молотя кулаками по ногам. Тяжело дышим, наконец расцепляя болезненные объятия. Смотрим на валяющееся на полу оружие. На опрокинутый диван. На поломанные шкафы и разбитую посуду. Переглядываемся. Мы разрушили Милый дом… Мы разрушили друг друга… Синхронно бросаемся к заряженным стволам, направляя их друг на друга… Еле стою на ногах, но пистолет держу твёрдо. Пристально смотрю на любимого, запоминая его светящуюся кожу, лучистые голубые глаза, теперь глядящие на меня холодно, и яркую улыбку на мягких губах, сейчас плотно сомкнутых. Глотаю злые слёзы сожаления. И хриплю, усмехаясь: — Пристрели меня! Немедленно! Илья молчит. Смотрит тяжёлым взглядом, кажется, прожигая в сердце дыру. В глазах завывает буря, и этот хаос невозможно прочесть. Ярость вплетается в смятение, золотой нитью сшивая распотрошенную по швам любовь. Боль предательства горит в синих искрах былой нежности, растворяясь, плавно рассеивая вяжущую пустоту. В ледяной мгле остаётся лишь… надежда… Любимый роняет пистолет. — Нет! — говорит он. — Можешь выполнить свой заказ. Но я не стану убивать тебя. — Идиот! — кричу, раздирая связки в лоскуты. Дрожу от ярости. Боль застилает взгляд серой пеленой горячих слёз. — Подними пистолет и просто убей меня! Ты убивал других ублюдков без сожаления! Так почему сейчас не можешь пустить пулю в лоб такого же ублюдка?! Оружие в моих трясущихся руках издаёт глухие щелчки. Выпачканные потом и кровью ладони почти не чувствуют холод металла, настолько сильно они горят. Палец, лежащий на курке, немеет, застревая в кольце. Илья не говорит ни слова. Одним широким шагом сокращает расстояние между нами. Рывком отбрасывает пистолет из рук. Не слышим гулкого грохота. Только мой сдавленный стон, когда наши губы сцепились в злом поцелуе. Крепко обнимаю ладонями родное лицо, притягивая ближе. Целую с яростной жадностью, покусывая горячую кожу и слизывая капельки крови, довольно мыча. Скрещиваю ноги за мощной спиной Ильи, вжимаясь в него всем телом. Греюсь в жарких ударах, когда он упирает меня в стену, заставляя откинуть голову и уткнуться затылком в заботливо подставленную ладонь. Перебираю мягкие русые кудри, вплетая в них пальцы и оттягивая до ноющей боли, принуждая смотреть в глаза. Илья смотрит. Долго. Неотрывно. Считывает каждую эмоцию, каждый взмах ресниц. Видит… прощение. Печальную любовь, которую ничем не вытравить. Мы у друг друга в печёнках… Илья вновь касается моих приоткрытых губ. Но на этот раз мягко, медленно, лаская каждый дрожащий лоскут, растягивая нежное наслаждение. Осторожно целует синяки на щеках, ласково трогает кончиками губ опухшие веки, легонько охлаждая горящую кожу и облегчая боль. Прикусывает мочку уха, слыша стон и усмехаясь, начиная с упоением посасывать. Спускается к шее, клеймя её укусами и засосами. Чувствует, как неистово вздёргиваю бёдра в попытке потереться напряжённым членом об него. И понимает, что не имеет права медлить. Кожа к коже… Необходимость, причиняющая боль… Хрустит стекло под нашими телами, когда Илья опускается на пол, придавливая меня своим весом. Рвётся в нетерпении молния на брюках. Вылетают пуговицы из разодранных торопливыми рывками петель, рассыпаясь по полу. Шуршит сброшенная с плеч рубашка. Комкается толстовка... Мы сжимаем друг друга так крепко, что, кажется, сливаемся в одно целое... Моё тело утопает в любимом, погружаясь всё глубже в окружившее плотным коконом тепло. Бесстыдно выгибаюсь в сильных руках, плавясь под настойчивыми губами, ласкающими судорожно вздымающуюся грудь, и языком, любовно очерчивающим чарующий рисунок на горящей коже, нарисованный рёбрами. Дрожу от раскалённого жара, волной прокатившегося по взвинченным нервам, когда губы Ильи обвивают мой возбуждённый ствол, сладко обсасывая бордовую головку. Они мягко скользят по всей дёргающейся длине, обрисовывая каждую вздувшуюся венку. Играют с поджавшимися яичками, нежно теребя языком. Поднимаются вверх, почти выпуская пульсирующую плоть и резко соскальзывая вниз, позволяя ей упереться в вибрирующее от пошлых стонов горло. Причмокивают, интенсивно посасывая, и собирают прозрачные капельки, покрывая ими свою нежную кожу и становясь невыносимо греховными. До черноты перед глазами хочу толкнуться в манящую тесноту рта и догнать свой оргазм. Но сознаю, что мне недостаточно… Недостаточно близко… Недостаточно горячо… Недостаточно больно… Поэтому грубо хватаю Илью за волосы, вынуждая поднять голову. Вижу в глазах болезненную похоть и жажду. Илья жаждет узреть, как его солнышко сгорает под ним, крича от боли вперемешку с удовольствием. — Ильяяя! — гневно шиплю в губы, голодно слизывая остатки собственного вкуса. Вскидываю бёдра, требуя большего. — Без прелюдий! — Как скажешь, Холландер! Дрожу, потому что с этого момента холод исчезает насовсем, уступая жгучему желанию. Зачарованно слежу, как язык Ильи медленно скользит по ладони, облизывая каждый палец. А потом он ведёт ладонью по члену, размазывая слюну и предзякулят. Прикрывает глаза, тихо постанывая. Нависает надо мной, тяжело дыша. Закидывает ноги к себе на плечи, подкладывая под поясницу сложенную второпях толстовку. Дразнит вход крупной головкой, втирая в кожу липкие капли. Слабо давит, аккуратно проникая внутрь. Чувствуя, как судорожно сжимаются мои стенки вокруг него, неохотно подстраиваясь. Войдя на половину, замирает, молча сцеловывая слёзы с покрасневших щёк. А затем резким рывком входит до конца, ощущая болезненную тесноту. Смаргиваю слёзы, желая видеть выражение родных глаз. Дышу глубже, стараясь расслабиться. Наслаждаюсь саднящей болью внутри. Приподнимаюсь на локтях и глубоко целую любимого, роняя его на себя. Стискиваю ногами талию, упираясь пятками в твёрдые ягодицы, побуждая сделать первый толчок. Илья повинуется. Сначала двигается бережно, плавно покачивая бёдрами. Прощупывает каждый свой будущий толчок, ища правильный уклон. Ловит жалящими поцелуями громкие стоны. Вминает моё дрожащее от усталости тело в себя, упиваясь обжигающим вожделением и болью, пронизывающими всё естество. Улавливает сумасшедшей ухмылкой звонкий вскрик и ускоряется, переходя на бешеный темп. Обнимает руками спину, купая пальцы в кровоподтёках. Елозит телом по полу, собирая им сверкающие осколки. Топит крики в поцелуях. Зарывает в себя всё глубже. Грубыми ударами таранит трещащие от натуги стенки, с каждым новым толчком подводя к краю. Уже не могу кричать. Лишь задушено хриплю в чужой-родной рот, окончательно срывая связки. Кажется, что весь состою из боли. Боль — моя суть. Боль — то, что заставляет проживать день за днём. Задыхаюсь в пламени нашей страсти. Нашей чумовой любви. Но не променяю ни на что этот волнующий момент… Момент, когда любимый замедляется, двигаясь плавно и трепетно нежно. Ласково поглаживает ладонью пылающую щёку, пальцем мягко очерчивая губы. Медленно склоняется ко мне, прижимаясь грудью к груди так тесно, что наши сердца поют единую симфонию. Шепчет в дрожащие губы: — От меня не убежишь! Но и мне от тебя некуда деться. Ты у меня в печёнках, Холландер! — и яростно целует, делая последний глубокий толчок, кажется, касаясь моего запнувшегося сердца. Кончаю с гортанным криком, видя перед глазами белую мглу. С силой сжимаю пульсирующий орган внутри, забирая поцелуем тихий вскрик. Всем телом ощущая дрожь чужого оргазма. Чувствуя, как горячо становится во мне… Несколько минут молчим, пытаясь прийти в себя. Тела противно ломит. Моя спина —картина Да Винчи, впитавшая в себя обронённые капли крови. Грудь Ильи — разодранная когтями плоть. Но мы только смущённо хихикаем, глядя друг другу в глаза. Для нас боль — ласка. Способ показать, насколько безумно мы одержимы… — Что теперь, Розанов? — спрашиваю тихо. — Миссии провалены. Нас будут искать обманутые заказчики, — задумчиво подпираю рукой голову, изучающе глядя на вальяжно развалившегося Илью, умиротворённо закрывшего глаза. — Умрут все, кто попробует достать нас! — коротко чеканит Илья. — Пока мы вместе — нас невозможно убить, Солнышко! Киваю. Устраиваю голову на груди любимого, закрывая глаза. Позволяю сну утащить в своё царство, где тепло и спокойно. Через несколько часов прогремит взрыв, сносящий наш Милый дом с лица земли. Завизжат шины в бесконечной погоне. Засвистят пули в самонадеянных башках смельчаков, осмелившихся встать на пути пары хладнокровных, но безумно влюблённых в друг друга убийц. Будет шелестеть ветер перемен, провожающий нас в путь к неизведанному, но, несомненно, лучшему будущему. А пока царит блаженная тишина, нарушаемая спокойным дыханием... И стуком наших диких сердец, бьющихся в унисон…