Draw Me

      Пробуждение было резким и дезориентирующим. Чонгук распахнул глаза, но не увидел ничего, кроме густой, вязкой черноты. Плотные шторы не пропускали ни единого фотона света, создавая ощущение абсолютного вакуума. На мгновение ему показалось, что он все еще в той школьной раздевалке, запертый в тесном шкафчике своего прошлого.       Он попытался сесть, и ладони утонули в чем-то пугающе гладком и прохладном. Под пальцами скользил дорогой шелк. Запах шалфея и горького дерева, запах Тэхёна был повсюду, он забивался в ноздри, окутывал тело, как вторая кожа.       Паника ударила в грудь. Чонгук лихорадочно зашарил руками по сторонам, ища телефон или выключатель, но натыкался лишь на пустоту огромной кровати. Он не понимал, сколько сейчас времени.       Он рывком сбросил тяжелое одеяло и встал. Ноги коснулись мягкого ворса ковра, голова закружилась. Спотыкаясь в темноте, он наконец нащупал дверную ручку и рванул её на себя.       Коридор особняка был залит теплым вечерним светом ламп. Из кухни, расположенной на первом этаже, доносился приглушенный звон посуды и аппетитный запах жареного мяса и специй. Чонгук спустился по лестнице, чувствуя себя неуклюжим в огромном, висящем на нем худи.       Тэхён стоял у кухонного острова, сосредоточенно нарезая салат. На нем были домашние брюки и простая футболка. Он выглядел пугающе спокойным.       — Проснулся? — Тэхён не обернулся, продолжая мерный стук ножа. — Ты проспал почти весь день. Уже вечер.       Тэхён выключил плиту и медленно повернулся. В тусклом свете вытяжки его глаза казались неестественно темными. Он окинул Чонгука долгим, собственническим взглядом от растрепанных со сна волос до босых ног.       — Садись, — он кивнул на тарелку с дымящимся ужином. — Тебе нужно поесть. Мы никуда не пойдем, пока ты не восстановишь силы.       — Моя одежда... — начал было Чонгук, но Тэхён перебил его, сделав шаг вперед.       — Твоя одежда еще не готова, как и ты сам, — он опустил нож на стол и подошел вплотную, заставляя Чонгука вжаться в край кухонного острова. — Знаешь, Чонгук-и, пока ты спал в моей постели, я закончил эскиз третьей главы. И я понял самое важное. В «Искуплении» не будет слов. Там будет только то, как ты вздрагиваешь во сне, когда я касаюсь твоего лба.       Чонгук замер, чувствуя, как внутри всё похолодело. Он коснулся лба рукой, словно пытаясь стереть невидимый след.       — Ты... что ты сделал? — прошептал он.       Тэхён едва заметно улыбнулся, тонко и опасно. — Я просто зарисовал правду. Ту самую, которую ты так старательно прячешь за своим редакторским креслом. А теперь ешь. У нас впереди целая ночь, чтобы решить, насколько глубоко мы зайдем в этой главе.       Чонгук почувствовал, как к горлу подступил комок, но он заставил себя сглотнуть. Гнев сейчас был бесполезен в этом огромном особняке, в чужой одежде и с гудящей после долгого сна головой, он был в проигрышной позиции. Чтобы выбраться, ему нужно было вернуть контроль. А контроль в мире Тэхёна возвращался только через участие в его безумной игре.       Он молча отодвинул тяжелый стул и сел. Мраморная столешница была холодной, контрастируя с теплом исходящего от тарелки пара.       — Хороший выбор, — одобрил Тэхён, ставя перед ним бокал с водой. — Ты всегда был умнее, чем те идиоты, которые пытались тобой управлять.       Чонгук взял вилку, его движения были механическими. Он заставил себя съесть первый кусок, почти не чувствуя вкуса. Ему нужно было заземлиться.       — Если ты хочешь «искупления» без слов, — заговорил Чонгук, и его голос, на удивление, прозвучал твердо, — то тебе придется показать, что именно герой искупает. Нельзя просто рисовать мои вздрагивания во сне и называть это искусством. Это фетишизм, Тэхён. А наше издательство платит за сюжет.       Тэхён замер с бокалом в руке. Его глаза сузились, в них промелькнул интерес, профессиональный азарт смешался с личным.       — Сюжет? — он подался вперед, заглядывая в самую глубину. — Сюжет в том, что ты сейчас здесь. В моей футболке, которая тебе велика, в моем доме, который ты должен был ненавидеть. И ты всё еще не ушел, хотя я даже не запирал ворота. Ты так отчаянно ищешь мое слабое место? Посмотри в зеркало, Чонгук. Мое слабое место это твоя неспособность признать, что тебе нравится быть в этой клетке.       Чонгук не отвел взгляда. Он медленно отпил воды, внимательно наблюдая за тем, как подрагивают пальцы Тэхёна, когда тот сжимает свой бокал. Нашел. Тэхён был уверен в своей власти, но он был болезненно зависим от реакции Чонгука. Ему не нужен был покорный редактор, ему нужен был живой отклик, борьба.       — Ты говоришь о клетке, но сам не выходишь из неё уже десять лет, — парировал Чонгук, глядя прямо в темные глаза автора. — Ты строишь особняки, рисуешь шедевры, но всё это декорации для одной и той же сцены в школьной раздевалке. Кто из нас на самом деле заперт, Ким? Я, который живет своей жизнью, или ты, который до сих пор подсматривает за мной через объектив своих фантазий?       Атмосфера на кухне мгновенно натянулась, как струна. Стук ножа, звон посуды — всё исчезло. Осталось только тяжелое дыхание двоих людей, которые слишком хорошо знали слабые места друг друга.       Тэхён поставил бокал на стол слишком резко. Раздался сухой стук.       — Ты думаешь, что живешь своей жизнью? — голос стал вкрадчивым, почти нежным. Он медленно отпил из бокала, не сводя с Чонгука пристального взгляда. — Тогда объясни мне, Чонгук-и... почему ты до сих пор носишь этот взгляд? Тот самый, из нашей школы. Взгляд человека, который постоянно ждет удара, но втайне хочет, чтобы его наконец коснулись.       Чонгук медленно опустил вилку. Звук касания металла о мрамор показался ему грохотом обвалившейся скалы.       — Ты бредишь, Ким, — голос был едва слышен, но в нем вибрировало напряжение. — Я здесь только из-за контракта. И из-за того, что ты превратил работу в чертов балаган.       — Контракт? — Тэхён усмехнулся, наклонившись над столом так близко, что Чонгук почувствовал его дыхание. — Контракт не заставляет тебя спать в моей постели. Контракт не заставляет тебя надевать мои вещи и замирать каждый раз, когда я прохожу мимо. Ты здесь, потому что тебе страшно вернуться в свою пустую квартиру, где никто не смотрит на тебя так, как я. Где ты просто функция. А здесь... здесь ты всё еще тот мальчик, который прятал свои чувства за учебниками.       Чонгук почувствовал, как к горлу подступила обжигающая ярость вперемешку с бессилием. Тэхён читал его как открытую книгу, и это худи, пахнущее его кожей, теперь ощущалось как клеймо.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — выдохнул Чонгук, сжимая кулаки под столом.       — Я знаю о тебе всё, что мне нужно для работы, — он легко встал и кивнул на соседнюю дверь, ведущую из столовой в студию. — Я закончил эскиз, пока ты спал. И знаешь, что там? Там нет слов. Там только твоё лицо в ту секунду, когда ты понял, что я тебя узнал.       Тэхён отошел от стола и толкнул широкую дверь. Студия в соседей комнате была залита холодным светом мониторов, контрастируя с теплым освещением кухни.       — Твоя одежда в сушильной комнате, в конце коридора. Она будет готова через десять минут. Ты можешь забрать её и вызвать такси, — Тэхён остановился на пороге студии, не оборачиваясь. — Или можешь сделать шаг сюда и увидеть то, что я создал. Но предупреждаю, увидев это, ты уже не сможешь притворяться, что мы просто автор и редактор.       Он вошел в комнату, оставив дверь приоткрытой, словно приглашая редактора в самую бездну. Чонгук остался один на один с остывающим ужином. Он смотрел на приоткрытую дверь, за которой мерцал свет графического планшета, и понимал, его «безопасный» мир окончательно рухнул здесь, на первом этаже этого проклятого дома.       Он ненадолго замешкался, но вдруг резко поднялся. Стул с противным скрежетом отъехал назад, ударившись о кухонный остров, но редактор даже не обернулся. Внутри него всё выжгло дотла, оставив только холодную, как сталь, решимость.       Сделав несколько быстрых шагов к двери, вошел внутрь и, не глядя на мониторы или эскизы, схватился за массивную ручку. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая их от остального мира.       Тэхён сидел в своем рабочем кресле, наполовину развернувшись. В тусклом свете студии его силуэт казался почти демоническим. Он не выглядел удивленным. Напротив, он медленно отложил стилус, словно именно этого момента и ждал.       — Хватит, — голос Чонгука сорвался на хрип, но он тут же взял его под контроль. — Хватит этих игр в автора и редактора, Ким. Хватит делать вид, что ты рисуешь манхву, когда на самом деле ты просто препарируешь труп нашего прошлого.       Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство автора. Огромный худи мешал, болтался на теле, напоминая о том, в чьей власти он находится, и это только злило сильнее.       — Ты хочешь поговорить о том, что я чувствую? — Чонгук горько усмехнулся. — Ты хочешь знать, почему я храню тот взгляд? Да потому что ты сам его мне оставил! Ты ушел тогда, ничего не объяснив, оставив меня разгребать всё то дерьмо, которое мы наворотили. А теперь ты притаскиваешь меня в этот чертов замок и ждешь, что я буду восхищаться твоим талантом?       Тэхён медленно встал. Он был выше, и в замкнутом пространстве студии его присутствие стало почти осязаемым давлением.       — Я ушел, чтобы ты мог стать тем, кем стал, — тихо произнес Тэхён, делая шаг навстречу. — Успешным, уважаемым, холодным. Если бы я остался, мы бы уничтожили друг друга еще тогда.       — И ты решил, что имеешь право вернуться и доделать работу сейчас? — Чонгук почти кричал, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты думаешь, если ты наденешь на меня свою одежду и накормишь ужином, я забуду, как ты стер меня из своей жизни на гребаных десять лет?       Тэхён молчал. Он смотрел на Чонгука с такой невыносимой тоской и жаждой, что у того перехватило дыхание. В этой тишине, за закрытой дверью студии, маски наконец были сорваны.       — Я не стирал тебя, — Тэхён протянул руку и резко схватил Чонгука за ворот худи, притягивая к себе. Ткань натянулась, заставляя того встать на носки. — Каждая линия, которую я провел за эти годы, каждый персонаж, каждый кадр — это был ты. Я запер себя в этом доме, потому что снаружи мне было нечем дышать без твоего презрения.       Чонгук смотрел в его глаза, темные, бездонные, полные той же боли, которую он сам прятал под дорогими костюмами. Весь его гнев, вся его выстроенная за годы броня начали осыпаться, как старая штукатурка.       — Тогда почему... — прошептал он, и его рука сама собой легла на запястье Тэхёна, сжимающее ворот. — Почему ты заставляешь меня проходить через это снова?       — Потому что я хочу, чтобы ты наконец признал, — Тэхён подался еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Что ты ненавидишь меня не за то, что я ушел. А за то, что я единственный, кто знает, какой ты на самом деле, когда на тебе нет этой чертовой брони.       Чонгук хотел что-то ответить, выплюнуть очередное резкое обвинение, но воздух в легких внезапно закончился. Лицо Тэхёна было слишком близко, так близко, что мир вокруг сжался до одной точки, до этой невыносимой, искрящей темноты в его глазах.       Всё произошло в долю секунды. Десять лет выдержки, сотни выглаженных рубашек и тысячи холодных профессиональных улыбок рухнули, как карточный домик под порывом урагана.       Тэхён дернул его на себя за ворот худи, сокращая последние сантиметры, и Чонгук сам подался навстречу накрывая его губы своими, не в силах больше сопротивляться этой гравитации.       Поцелуй не был нежным. Он был похож на столкновение двух поездов, на взрыв, который они сдерживали внутри себя годами. Это была чистая, незамутненная агрессия, смешанная с таким же диким отчаянием. В нем была горечь всех непрочитанных писем, холод всех одиноких ночей и весь тот яд, который они копили друг на друга.       Чон вцепился пальцами в плечи, сминая его футболку, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли притянуть еще ближе, чтобы наконец почувствовать, что он настоящий. Тэхён отвечал с такой же яростью, его рука переместилась с ворота на затылок, грубо вплетаясь в волосы и заставляя его голову запрокинуться.       Это было похоже на попытку уничтожить друг друга, стереть всё то время, что они провели врозь. Вкус крови от случайно прикушенной губы только подстегнул их. В тишине студии было слышно лишь их рваное, тяжелое дыхание и глухой звук удара спиной о стену, когда Тэхён, не прерывая поцелуя, вжал Чонгука в холодную каменную кладку дома.       Холод стены и жар тела создавали невыносимый контраст. Чонгук выдохнул прямо в губы, его пальцы судорожно сжались на лопатках Кима. В этом поцелуе не было прощения. В нем была только капитуляция перед тем фактом, что они оба безнадежно, больно и неизбежно сломаны друг другом.       Тэхён отстранился всего на миллиметр, тяжело дыша ему в губы, лоб уперся в лоб Чонгука.       — Ненавидь меня дальше, — прохрипел он, не разжимая хватки. — Ненавидь сколько хочешь. Но только попробуй сказать, что ты этого не ждал.       Его ладонь, горячая и тяжелая, переместилась с затылка на шею Чонгука, заставляя того чувствовать каждый удар собственного пульса. Он медленно, не разрывая зрительного контакта, потянул его за собой вглубь студии, туда, где в тени высоких стеллажей стоял широкий кожаный диван.       Чонгук шел за ним, словно в трансе. Его колени подгибались, а во рту всё еще стоял вкус соли и железа. Весь мир за пределами этой комнаты, издательство, сроки, карьера, здравый смысл, перестал существовать. Остались только эти двое людей, которые наконец-то перестали притворяться.       Когда они повалились на широкий кожаный диван в углу, Тэхён навис сверху, упираясь руками по обе стороны от головы Чонгука. Его дыхание было сбивчивым, а взгляд темным и жадным, словно он пытался запомнить каждую деталь, расширенные зрачки, припухшие губы и то, как сильно вздымается грудь под огромным черным худи.       — Посмотри на себя, — прохрипел Тэхён, перехватывая запястья и прижимая к подушкам дивана. — Ты пришел сюда в своем бронированном костюме, готовый диктовать мне условия. А теперь лежишь на этом диване, и в твоих глазах я вижу всё то же отчаяние, что и в школе.       — Заткнись... — выдохнул Чонгук, пытаясь дернуться, но хватка Тэхёна была железной. — Ты просто... ты просто болен этой историей. Ты заперся здесь и придумал себе меня. Ты целуешь не меня, а своего персонажа!       Тэхён резко наклонился, прижимаясь к его лбу, так что их ресницы переплелись.       — Персонаж не умеет так дрожать, Чонгук-и. И у него не бьется сердце так, будто он хочет проломить грудную клетку, — он медленно провел ладонью по линии его талии, чувствуя, как Чон невольно выгибается навстречу этому прикосновению. — Десять лет я рисовал тебя по памяти. Каждую черточку, каждую родинку. Я знал, что ты придешь. Ты не мог не прийти, потому что мы оба — две половины одной катастрофы.       Чонгук зажмурился. Он чувствовал, как его воля, которую он ковал годами, рассыпается в пепел. Тэхён не просто касался его тела, он проникал под кожу, в самые темные углы его души, которые Чонгук заливал алкоголем и заваливал работой.       — Почему ты не оставил меня в покое? — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не ярость, а неприкрытая боль. — Я почти научился дышать без тебя. Почти.       Тэхён замер. Он медленно переместил руку на его лицо, обхватывая его челюсть и заставляя открыть глаза. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто пугающе нежное.       — Потому что «почти» это не жизнь, — ответил он. — Я не хочу, чтобы ты дышал. Я хочу, чтобы ты задыхался вместе со мной. Здесь, где нет никого, кроме нас и этой проклятой манхвы.       Он снова накрыл губы Чонгука своими, но на этот раз поцелуй был иным, глубоким, собственническим, лишающим воли. Это было окончательное признание, Чонгук не просто редактор, а Тэхён не просто автор. Они были заложниками друг друга, и эта ночь стала их общей камерой пыток и убежищем одновременно.       Тэхён медленно потянул за край худи, его рука коснулась обнаженной кожи живота Чонгука, и тот вскрикнул прямо в поцелуй, окончательно теряя связь с реальностью. Он действовал так, словно хотел не просто сорвать ткань, а содрать саму дистанцию, которая стояла между ними годами.       Когда одежда была окончательно отброшена, Чонгук почувствовал на своей коже прохладу воздуха, но она тут же сменилась обжигающим жаром губ Тэхёна. Он впивался в него так, как пишут картины, маниакально, детально, не пропуская ни одного участка. Он нетерпеливо спускался от ключиц ниже, к напряженному животу, каждый поцелуй оставлял невидимое клеймо. Его губы были жадными и властными, они впитывали дрожь Чонгука, заставляя его плавиться под этим натиском.       Чонгук, задыхаясь от переизбытка чувств, подался навстречу. Его пальцы, привыкшие к клавиатуре и гладким страницам документов, теперь судорожно вплелись в густые волосы Тэхёна. Он сжимал их, оттягивая назад, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза, туда, где плескалась такая же дикая, неконтролируемая потребность. Чон смотрел на него затуманенным взглядом, губы горели, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. Он внезапно понял, что никогда не был так жив, как в эту секунду.       — Ты... — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — Что ты со мной делаешь?       Тэхён не ответил словами. Он перехватил руки, вжимая в кожаную обивку дивана, и его поцелуи стали еще более настойчивыми. Он словно пытался заполнить собой все пустоты, которые образовались внутри Чонгука за годы тишины. Каждое касание было как разряд тока, от шеи до кончиков пальцев.       Чонгук выгибался, подставляясь под эти ласки, его тело предательски отзывалось на каждое движение Кима. Вся его холодность, его тщательно выстроенная карьера редактора, его гордость, всё это превращалось в пепел. Он больше не был «редактором Чоном», он был просто человеком, который слишком долго ждал этого момента.       Тэхён на мгновение замер, прижавшись щекой к груди, слушая, как бешено бьется сердце Чона.       — Я чувствую, как ты горишь, — его дыхание опалило кожу. — Ты пахнешь так, как я всегда рисовал тебя в своих самых запретных главах.       Он медленно, почти хищно опустился ниже. Его движения были лишены суеты, в них читалась пугающая уверенность человека, который долго ждал этого момента. Окончательно обнажая Чонгука, он на мгновение замер, любуясь контрастом его светлой кожи и темной обивки дивана, а затем, подавшись вперед, жадно слизнул каплю предэякулята с чувствительной головки.       Он заполнил собой всё пространство между бедер Чонгука, не оставляя тому ни шанса на отступление. Губы сомкнулись вокруг изнывающего члена плотно и уверенно, вызывая у того первый сокрушительный разряд тока, от которого пальцы ног судорожно подогнулись. Тэхён не просто заглатывал его, он делал это с размеренной, пугающей жестокостью, то замедляясь до почти неощутимых касаний языка, то толкаясь вперед так глубоко, что тот начинал задыхаться.       В студии стало невыносимо жарко. Чонгук бился на кожаном диване, его таз непроизвольно подбрасывало вверх, он лихорадочно искал опору и находил её лишь в плечах Кима, впиваясь в них ногтями. Весь его мир сузился до влажного тепла, жадных движений чужого рта и хрипов, которые он больше не пытался сдерживать.       Руки Тэхёна в это время вели свою собственную, не менее властную игру. Широкие ладони с силой сжимали тонкую талию редактора, оставляя на бледной коже красные пятна, а затем спускались к бедрам, разводя их еще шире, выставляя всю уязвимость под холодный свет мониторов. Он поглаживал напряженный, вздрагивающий живот, чувствуя, как каждая мышца там каменеет от приближающегося финала.       — Смотри на меня, — прохрипел Тэхён, на долю секунды прервавшись, его голос был пропитан торжеством.       Чонгук открыл глаза, и в них была настоящая агония наслаждения. Его взгляд, обычно такой ясный и холодный, сейчас был совершенно затуманенным, пустым. Когда Тэхён снова вобрал его в себя, увеличивая темп, Чонгук издал надломленный, тонкий звук. Его тело выгнулось дугой, мышцы на животе и бедрах задрожали в мелкой конвульсии.       Тэхён чувствовал, как пульсирует член в его рту, как Чонгук окончательно теряет волю, превращаясь в чистую, необузданную реакцию. В этом ритме не было места нежности, только одержимая жажда, вырвавшаяся на свободу. В финальном толчке Чон вскрикнул, его пальцы до боли сжали волосы Тэхёна, а тело сотряслось в мощном спазме. Он кончал прямо в горло художнику, чувствуя, как тот не отстраняется, а наоборот, принимает каждую каплю его поражения, допивая эту победу до дна.       Тэхён не дал ему и секунды на то, чтобы прийти в себя или вернуть контроль. Пока он лежал в полуобморочном состоянии, оглушенный недавней разрядкой, Ким уже тянулся к нижнему ящику рабочего стола. Щелчок замка прозвучал в тишине студии как приговор.       Он извлек небольшой флакон, и холодный свет мониторов блеснул на прозрачном пластике. Он вернулся к дивану, нависая над Чонгуком, чьи бедра всё еще мелко дрожали, а кожа была покрыта испариной. Тэхён не церемонился, он грубо, но властно развел колени редактора в стороны, фиксируя их своими бедрами.       — Это только начало, Чонгук-а, — выдохнул он прямо в приоткрытые, искусанные губы. — Я хочу, чтобы ты прочувствовал каждое мгновение, которое пытался забыть.       Он перевернул флакон. Струя прохладной, вязкой смазки коснулась разгоряченной плоти, вызывая у Чонгука резкий вдох. Жидкость медленно стекала вниз, скапливаясь у самого входа, который всё еще судорожно сжимался после оргазма. Тэхён не спешил входить сам, он начал втирать гель круговыми движениями, заставляя Чонгука снова выгибаться, но на этот раз не от удовольствия, а от невыносимого предвкушения.       Когда он влил еще порцию смазки непосредственно внутрь, Чонгук издал приглушенный стон, вцепляясь пальцами в обивку дивана. Чужое вторжение ощущалось пугающе правильно. Тэхён ввел один палец, затем второй, намеренно растягивая узкое кольцо мышц, заставляя «идеального» редактора принимать себя, заполняя ту пустоту, которую тот оберегал для этого момента.       Вид сломленного, изнывающего редактора, который сам раздвигал бедра, в немом призыве моля о близости, сорвал последний предохранитель в голове. Выжигая остатки терпения, Тэхён заполнил его рывком, не давая времени на передышку.       Это проникновение было жестким, бесцеремонным, он толкнулся внутрь резко и до самого основания, словно забирал то, что принадлежало ему по праву. Чонгук издал приглушенный хрип, тело судорожно выгнулось, принимая полноту. Жажда, которую Ким копил целое десятилетие, требовала немедленного, тотального обладания. Он заполнял Чонгука до предела, не оставляя места для сомнений, чувствуя, как горячие стены внутри плотно обхватывают его.       — Чонгук-а... — шептал он. — Мой... только мой.       Это было собственничество в самом чистом, первобытном виде. Тэхён переплел их пальцы, с силой прижимая его руки к подушкам дивана, буквально распиная его под собой. Он трахал с какой-то яростной, собственнической одержимостью, каждым толчком вбиваясь так глубоко, словно пытался достать до самого дна механической души Чонгука. Кожаная обивка дивана жалобно скрипела под натиском тел, но этот звук тонул в хрипах и вскриках.       Тэхён намеренно находил те углы и точки, от которых Чонгук терял остатки самообладания. Каждое резкое движение заставляло Чонгука содрогаться, срывая с его губ самые пошлые, надломленные стоны, те звуки, которые невозможно сымитировать и которые он наверняка поклялся себе никогда не издавать.       — Давай, Чонгук-а, — прохрипел Тэхён, вбиваясь в него до глухого удара плоти о плоть. — Покажи мне, как сильно ты скучал по этому. Громче.       Чонгук уже не соображал, где находится. Его голова была запрокинута, глаза закатились, а из горла вырывался тягучий, бесстыдный скулеж каждый раз, когда Тэхён задевал чувствительный комочек. Он полностью растворился в этой близости, послушно подаваясь назад, насаживаясь еще глубже, лишь бы не прекращать эту мучительную пытку наслаждением.       Тэхён кусал его за плечи, оставляя яркие, налитые кровью метки — свои печати на этой стерильной коже. Он хотел, чтобы завтра, когда Чонгук наденет свою дорогую рубашку, он чувствовал каждое движение ткани как напоминание о том, что произошло в этой студии.       — Смотри на меня! — приказал он, вырывая свои руки и хватая Чонгука за лицо, заставляя его сфокусировать затуманенный взгляд. — Видишь, что ты со мной делаешь? Видишь, как я тебя уничтожаю?       Когда Чонгук поднял глаза, стало ясно — он сломлен. В его глазах не осталось гордости, только горячая смесь любви и желания. Он смотрел так, будто Тэхён был его единственным спасением. Ким ускорился до предела, вбивая его в диван последними, сокрушительными толчками, Чонгук окончательно сдался. Он вскрикнул имя Тэхёна, громко, исступленно, срывая голос, и кончил прямо между их животами, содрогаясь в мощнейшем оргазме, который, казалось, вытряхнул из него саму душу.       Когда мышцы Чона начали судорожно сжиматься, выталкивая его, Тэхён резко отстранился. Тяжело дыша, он навис над ним, наблюдая за тем, как Чонгук обессиленно растекается по дивану, не в силах даже пошевелить пальцем. Тэхён обхватил себя рукой и несколькими быстрыми, жадными движениями кончил прямо на его вздрагивающий, напряженный живот.       Горячие, густые капли ложились на бледную кожу Чонгука, окончательно ставя клеймо на его безупречном теле. Чонгук лежал, тяжело глотая воздух, а белые капли его поражения медленно стекали по коже, пачкая дорогой диван.       Тэхён медленно поднялся, поправляя смятую одежду. Его движения были плавными, почти торжественными. Он замер на мгновение, сверху вниз любуясь Чонгуком, тот лежал совершенно расслабленный, раскинув руки, его кожа в приглушенном свете студии казалась жемчужной, а тело всё еще слегка вздрагивало от эха пережитого оргазма. В этой беспомощности и наготе не было и следа от того холодного редактора, который вошел в этот дом несколько часов назад.       Он не спешил отстраняться, словно хотел продлить момент абсолютной власти и наблюдения. Он неспешно подошел к рабочему столу, взял в руки графический планшет, и экран ярко вспыхнул.       — Посмотри, — негромко произнес он, разворачивая планшет.       Чонгук заставил себя сфокусировать взгляд на мерцающем экране, и в ту же секунду реальность вокруг него окончательно рассыпалась. На мониторе планшета были они.       Детализация изображения была пугающей, почти болезненной. Тэхён — чьи мышцы спины были прорисованы с пугающей анатомической точностью, подчеркивающей каждое движение, грубо и властно трахал Чонгука прямо на этом самом рабочем столе, среди хаоса из разбросанных листов и опрокинутых баночек с тушью. Нарисованный Чонгук изгибался под ним, его пальцы судорожно вцеплялись в край стола, а лицо было искажено гримасой, в которой невозможно было отличить муку от высшего наслаждения.       Это не было просто плодом фантазии. Каждая тень, каждый блик пота на коже были переданы так, словно Тэхён рисовал это с натуры, заглядывая в самое сокровенное.       — Ты нарисовал это заранее... — хрипло выдохнул Чонгук, чувствуя, как внутри него всё леденеет.       — Я рисовал это годами, — Тэхён провел пальцем по экрану, увеличивая лицо нарисованного Чонгука. — Но мне не хватало одного штриха. Я не знал, как именно закатываются твои глаза в момент, когда ты окончательно теряешь волю. Теперь я знаю.       Он отложил планшет на край дивана, и холодный свет экрана отразился в его глазах, делая их почти черными. Тэхён снова навис над Чонгуком, его ладонь тяжело легла на вздрагивающее бедро редактора.       — Ты можешь уйти, Чонгук-и. Переодеться в свою одежду, — голос вибрировал от скрытого торжества, — но этот цифровой след никуда не исчезнет. Завтра, когда ты откроешь рабочую почту, чтобы проверить правки, этот фрейм будет первым, что ты увидишь. Прими это, ты больше не просто мой редактор. Ты — мой соавтор. И мы только что закончили самую важную главу.