Когда сердце слышит шёпот заклинаний

Портал вспыхнул, окутывая её серебристым сиянием. Вэйн сделала шаг вперёд — и исчезла, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе. — Ну, здравствуй, — сказала девушка, переступив порог кабинета Грин‑девальда. Воздух здесь всё так же пахстаринными пергаментами и горьковатым зельем. — Здравствуй, Вэйн. Как отдохнула? — спокойно ответил Геллерт, не отрывая взгляда от свитка на столе. — Благодаря тебе — отлично! — Вэйн шагнула ближе, и в голосе её зазвенела сдержанная ярость. — Но ты в курсе, что я ничего не знаю об этом мире, он мог совершенно не совпасть с книгами, я вообще не знала о чём говорить, чтобы не нарушить хронологию событий? Я выглядела совершенно нелепо, когда вдруг очутилась в поместье Малфоев! Ладно хоть события не отличаются от того, что я читала. Но мне нужно всё, вся информация, которая есть в доступе — Она выдохнула, сжимая кулаки.  — Всё, Геллерт. Он медленно отложил перо, поднял глаза. В их ледяной глубине мелькнуло нечто похожее на лёгкое раздражение и удивление. — Я полагал, что с возвращением памяти ты обретёшь и знания о мире. Тем более раз ты столько о нём читала, тебя явно готовили к возвращению назад. Вэйн лишь горько усмехнулась. — О нет. Память вернула мне меня, но не знания о том, что у вас происходит. А книги лишь маленький процент всей реальности. Они описывают далеко не все события, и никогда не ясно как поступить, чтобы не повлиять на их ход, и для мира всё не закончилось плачевно. Я уже тебя выпустила, «сущее зло», по моему ощущению в разы хуже Волонда, с меня достаточно влияния на сюжет. И скажи мне на милость это ты пожирателей смерти собираешь или хотя-бы здесь я могу быть спокойна? Геллерт едва заметно приподняв бровь. Затем указал на массивный дубовый шкаф у стены. — Там — газеты. За сорок пять лет. С того дня, как меня заключили в Нурменгард. И нет не я их собираю, хотя пытался связаться с тем, кто это делает, пока безуспешно. — И славно! — сказала девушка, идя к массивному и дубовому шкафу у стены. — не надо ничего менять, это может плохо закончиться. Конечно же Геллерт не послушает Вейн, она и сама понимала, какую ошибку совершила, когда выпустила его. Но всё же девушка смогла успокоиться, выплеснув в мужчину свой негатив. Который мало как на него подействовал, даже эмоций почти не вызвал у ледяной статуи. Да и сама Вейн уже явно повлияла на историю своим рождением, так что, наверное, хуже уже не будет. Или она просто боялась признать изменения любимого произведения? Но Геллерт в отличии от неё уже давно знал, что её версия истории точно не правдива, события изменились уже слишком сильно. Поэтому даже и не спрашивал у неё об этой возможной вариации будущего, которая хранилась у неё в голове. Она лишь одна из многих, которая сейчас мало имеет вес. Вэйн подошла к шкафу. Пальцы скользнули по потрёпанным корешкам: «Ежедневный пророк», «Придира», даже пожелтевшие выпуски «Еженедельника ловца». Она вытащила первый свиток, развернула. Заголовок на первой полосе (1946 г.): «Альбус Дамблдор — новый хранитель Бузинной палочки. Министр магии Милтон Шорт заявил: “Мы вступаем в эпоху прозрачности и сотрудничества с магловским миром”». Вейн пробежала глазами статью. Упоминания о «чистокровных семьях», о «реформе магического образования», о «комитете по интеграции маглорождённых». Слова пока не складывались в цельную картину. Она взяла следующую газету. Заголовок (1952 г.): «Скандал в Министерстве: разоблачён подпольный рынок тёмных артефактов. Арест трёх членов Совета старейшин. Рита Скитер: “Кто следующий в списке?”» Ещё одна. Заголовок (1968 г.): «“Придира” публикует расследование: куда исчезают маглорождённые студенты? Ксенофилиус Лавгуд утверждает: “Министерство скрывает правду о Чёрном озере”». Вейн резко закрыла свиток. — Это… хаос. Как из обрывочных новостей понять, что реально, а что — пропаганда? Геллерт встал, подошёл к окну. За стеклом мерцали огни замка. — Реальность, Вэйн, всегда состоит из фрагментов. Ты должна научиться складывать их сама. Начни с того, что повторяется: имена, события, страхи. Вот ключ к пониманию. Она посмотрела на стопку газет, затем — на него. — А ты? Ты ведь знаешь больше. Почему не расскажешь? Он обернулся. В полумраке его лицо казалось маской из теней и света. — Потому что правда, услышанная от другого, — лишь чужое мнение. Твоя правда должна вырасти из твоих вопросов. Вейн сжала край стола. Где‑то вдали ударил колокол —полночь. Она развернула следующую газету. Заголовок (1979 г.): «Волна исчезновений: десятки волшебников пропали без следа. Министр Габбл заявляет: “Это дело внутренних распрей. Министерство держит ситуацию под контролем”». Ниже — маленькая заметка: «В Хогвартсе введён новый курс: “История магической чистоты”. Профессор Снегг: “Знание корней — залог стабильности”». Вейн подняла глаза. — Так вот оно. «Чистокровные». «Грязнокровки». Это не просто слова или мелкие конфликты магов. Это… война. Геллерт не ответил. Но в его молчании она прочла подтверждение. Вейн осталась в кабинете Геллерта. Стол перед ней постепенно превращался в хаотичную россыпь пожелтевших газет, исчёрканных заметок и набросков схем, где имена, даты и события связывались дрожащими линиями чернил. Она то и дело замирала, уставившись в одну точку, — перед внутренним взором проносились обрывки чужих воспоминаний, не её собственных, но теперь уже неотделимых от неё. Геллерт изредка поднимал взгляд от пергаментов. Он не вмешивался: видел, как она сжимает край стола, когда натыкается на упоминание «Пожирателей Смерти», как морщится при словах «проклятые семьи» и «чистота крови». Её пальцы скользили по строкам, словно пытались нащупать за буквами невидимую дверь в незнакомую реальность. Часы на стене отсчитывали минуты. За окном давно сгустилась тьма, лишь редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака очертания башен Нурменгарда. Геллерт погрузился в расчёты — формулы мерцали на пергаменте, складываясь в сложные рунные цепочки. Он уже почти забыл о Вейн, когда тихий звук заставил его вздрогнуть. Что‑то упало. Он повернулся. Вейн спала, уронив голову на сложенные руки. Растрёпанные волосы скрывали лицо, а ладонь всё ещё сжимала край газеты с заголовком «Министерство признаёт: число пропавших без вести достигло трёхсот». Свеча рядом почти догорела, отбрасывая дрожащие тени на её щёки. Геллерт медленно поднялся. Часы на стене показывали половину третьего. Он провёл ладонью по лицу, ощущая усталость, въевшуюся в кости за десятилетия заточения. Ещё одна бессонная ночь, — подумал он. Планы, расчёты, письма, которые нельзя доверить совам. А ей… ей нужно спать. Он подошёл бесшумно, как призрак. На мгновение замер, разглядывая её — такую юную и в то же время отмеченную чем‑то древним, словно тень прошлого уже плела вокруг неёсвои узоры. Которые были ей даже не по возросту, но почему-то такие подходящие. Затем осторожно поднял её на руки. Вейн даже не шевельнулась, лишь тихо вздохнула, прижимая к груди скомканный лист газеты. Спальня Геллерта находилась за массивной дверью в конце коридора и была ближайшая к кабинету. Он толкнул её ногой, шагнул внутрь. Комната была аскетичной: кровать под тёмным балдахином, книжные полки до потолка, на столе — полу затухший фонарь. Он уложил Вейн на простыни, стянул с неё плащ и накрыл одеялом. Её лицо в свете луны казалось почти детским, без той напряжённой складки между бровей, что появлялась, когда она читала. Геллерт задержался у кровати. В зыбком свете луны черты Вейн казались особенно тонкими, почти хрупкими. Пальцы сами потянулись к её волосам, невесомо коснулись тёмной пряди… Но тут же отдёрнулись, словно от пламени. «Что ты творишь?» — мысленно рявкнул он на себя.  В голове застучали безжалостные доводы: Она — лишь инструмент. Ребёнок. Нет она не ребёнок. Скорее путь к возрождению былого величия. Только слишком осознанный и смелый, это раздражало и не более. Нельзя поддаваться слабости. Ни сейчас, ни когда‑либо ещё. Но разум уже не властвовал над тем странным теплом, что разрасталось в груди. Юная, проницательная, не по годам рассудительная — она незаметно, шаг за шагом, заняла место в его жизни. В том закованном в лёд уголке сердца, который он считал давно мёртвым, после нескольких предательств двух самых близких людей. Признать это означало признать уязвимость. А уязвимость для него равносильна поражению. С усилием оторвав взгляд от спящей девушки, Геллерт развернулся и бесшумно вышел.