По лисьим следам волчьими тропами

      Река у подножия Подгорья была не похожа на остальные. Она не журчала — она шептала, как будто знала слова, которых нельзя произносить вслух. Рассказывала жителям Леса сказки о танцующих в темноте туманных духах, сиренах и живых огоньках, которые уводили путников в чащу, закрывая дорогу домой. А для эльфов Подгорья плела легенды о суровых войнах, драконах, что были огромными,как сами горы, об удивительных существах, о магии, о тайнах. Но оба народа точно знали — река живая, умеет слушать. И если её попросить, то она обязательно исполнит.       Весной вода была ледяной и быстрой, и камни под ней выглядели так, будто их только что выточили из серебра, а рябь на поверхности была похожа на смятую прозрачную ткань от уже тёплого ветра. Элринн любила смотреть, как солнце разбивается о течение на сотни маленьких искр. Ей казалось, если долго смотреть, можно увидеть там целый мир — мир, где никто никому не приказывает, никто не голодает, а болезней не существует. Рыжие кудри, заплетенные в толстые косы, мягко касались кисточками водной глади, разгоняя вокруг себя круги, нарушающие праздничную трапезу маленьких рыб, которым девочка бросала крошки, оставшиеся от сухарей. Закончив устроенный пир, она набрала в руку гладких и тонких голубоватых камней. Девочка бережно перебирала их пальцами, выбирая самый «прыгучий», тот, что сможет донести её тайное желание до самого дна.       Ша’арнез сидел на примятой траве у прохладной воды и внимательно следил за подругой. Её смешное сосредоточенное выражение лица забавляло эльфа, заставляя тепло в груди разрастаться, превращаясь в один комок пульсирующей нежности. Непослушные локоны травницы падали на лицо, а она ,надув губы, сдувала их в сторону. Эльфу послышалось, будто она выругалась, и он усмехнулся. Его заостренные уши подрагивали, ловили любой шум, шорох или шёпот. Если увидят - накажут обоих. Он всегда смотрел внимательно и осознанно, даже когда ему было всего… сколько? Девять? Десять? У горных эльфов детство было короче. До четверти века они росли, как обычные смертные, а после — время тянулось для них по морщинке на безупречном лице раз в пятьдесят лет. Поэтому их раньше учили держать спину прямо и молчать, когда хочется спорить. К двадцати пяти эльф обязан был быть "стариком", умудренным опытом, сильным, смелым, верным. Последнее, пожалуй, Ша’арнез выучил лучше всего.       Юная травница босиком прошагала по прохладным камням, пачкая ноги в иле, собирая плоские камешки для прыжков маленьких ловких “лягушек” по воде. Ей нравилось бросать их так, чтобы они касались поверхности раз, два, три — и исчезали, будто ускользали в тот, другой мир, передавая привет обратной стороне.       — Уже было три, — сказала она, не оборачиваясь.       — Я считаю, не было, — ответил он и, конечно, соврал. На самом деле он даже не обращал внимания на плеск воды или быстро тонущие осколки скал. Сине-лавандовые глаза следили только за её улыбкой и взглядом, напоминающим зелёное травяное море. Если бы я в таком тонул, — невольно подумал юный лорд, — то ни за что бы не хотел спастись.       Ринн прищурилась и запустила по зеркалу для неба голубой камень. Он подпрыгнул на воде ровно пять раз.       — Пять! — объявила она победно. — Видишь? А ты говорил, что у людей руки слабее. Мои «лягушки» твоих перепрыгали!       Ша’арнез чуть наклонил голову и усмехнулся. Волосы у него были светлые, как снег на самом высоком северном уступе, а глаза — как голубые льдинки, окрашенные лиловым соком луговых цветов. Кожа была тёмно-серой, а вот Ринни светилась бледностью с едва ли розовыми щеками. Лорд догадывался почему она такая полупрозрачная. В деревне она росла в сиротском доме. Плохо ела. Мало спала. Много работала. Маленький со Генэш тайком носил подруге яства с богатого стола его Дома из Подгорья.       — Ты просто упрямая, проигрывать надо уметь, — сказал он, закатывая глаза при виде победных поклонов.       — Упрямая — это хорошо, — пожала худенькими плечами Элринн, бросая в воду оставшиеся в руках кусочки мира Подгорья. — Упрямые всегда выживают.       Ша’арнез не улыбнулся. Улыбки у него получались редко — будто это действие требовало разрешения. Да и повода не было. Хотелось бы мальчику, чтобы она не выживала, а жила. Жила, как настоящая наследница, равная ему. Иногда он засматривался на её неострые уши и огорчался, что только поэтому не может позвать её в гости. Показать любимые книги, послушать музыку арф и флейт, накормить таким количеством еды, чтобы она не могла шевелиться от удовольствия.       Элринн подошла ближе к другу и села рядом, выпрямив ноги к воде. Она чувствовала, что он снова в своих мыслях — там, где взрослые слова и взрослые правила. Её это злило. Рыжая с досадой фыркала, когда его детство куда-то утекало раньше времени. Ведь тогда он будет думать, что раз взрослый, то умнее. А она не любила быть глупее мальчиков.       — Тебя опять забирали матрира... — девочка нахмурилась. — Матриара.. Ша’арнез повел плечами. Его передёрнуло.       — Матриархи. И бабка говорит, чтобы я меньше об этом болтал. Особенно с теми, кто не может запомнить одно слово уже год.       Элринн ткнула его локтем. Слегка, но достаточно, чтобы он всё-таки посмотрел на неё.       — Просто я волнуюсь, — сказала она упрямо. — Я же твой друг. Меня вот когда забирают няньки, то бьют или углами наказывают. Вдруг тебе тоже больно делают? Испортят тебе красивое лицо, а что потом? А если уши оторвут? Ты,конечно, всё равно будешь очень кра... — Ринн слегка покраснела. — Очень эльфийским. Даже без ушей.       Слово “друг” он произнёс бы иначе. Тише. С опаской. Это было запрещено.       — Они говорили про клятвы, — наконец сказал он. — Про то, что я должен… быть полезным. Служить до последнего вздоха. Понимаешь?       Девочка нахмурилась. Понимает. Но не принимает.       — Нет, Ша’ар. Это описание волчат от нашего псаря. Ты вроде не волчонок. Шерсти маловато.       Ша’арнез посмотрел на свои руки — тонкие детские пальцы, но уже с мозолями от тренировок. Держаться в седле летуна. Повадки драконов. Сын знатного рода, который устал им быть.       — Не волчонок. Просто принадлежу Дому. У меня есть долг и нет выбора, — сказал он так, будто это простая истина вроде “камень твёрдый”.       Элринн почувствовала, как внутри поднимается злость — чистая, детская, честная.       — А себе? Ты себе принадлежишь?       Он не ответил сразу. Река шептала, солнце, закатывающееся за хребты их общей тюрьмы, слепило, и где-то далеко среди деревьев кричали птицы.       — Себе… не положено, — произнёс он наконец. — Даже драконы всегда кому-то принадлежат. А я слабее их.       Девичий взгляд изумрудной тенью ложился на него, пристальный и долгий, будто пыталась понять, как можно жить в мире, где “не положено” самому себе. В её мире кроме себя самого у тебя больше никого и нет.       Подростки держались друг за друга уже много зим. Рыжая громкая девчонка спасла его, когда деревенские мальчишки решили проверить, отрастают ли у эльфов уши заново, если отрезать. Безродная любила эту серебряную статую, а наследный со Генэш сгорал в обожании рыжего беспорядочного пламени.       Руки эльфа внезапно коснулось слабое тепло. Ринни.       — Хочешь, я тебе спою ту песню? — спросила она.       — Про лису и волка? Зачем?       — Потому что других подарков на прощание у меня нет.       Ша’арнез хотел сказать что-то колкое, ироничное. Но не сказал. Он просто незаметно быстро моргнул, смахивая накатывающую влагой тоску с глаз. Сегодня её забирали к жрицам на перевал. Дура, — думал эльф с горечью. — Боги,зачем ты стала такой умной. Зачем показала им, как разбираешься в травах. Теперь они тебя у меня заберут, а я даже не могу это исправить.       — Это нечестно, — сказал он.       — Что у меня нет подарка? Ну извини, мой лорд, — попыталась пошутить Элринн, улыбнувшись краем губ, и поджала колени к подбородку, откинув тяжелые заплетённые волосы. Она знала о чём он думает.— Просто тебе страшно оставаться тут одному? — Нет. Мне страшно не одному. Страшно без тебя. Перевал далеко, а я видел, каким становятся жрицы во время обрядов и что делают. Если вдруг снова куда-нибудь попадешь из-за своего желания сделать мир лучше, то кто придёт? Я? Я буду за тысячу лиг!       Мальчик отвернулся. А Элринн, вздрогнув от ответа, повернулась и заметила: его пальцы, сжатые в кулак, чуть дрожат.       — Волчонок, — сказала она тихо.       — Не называй меня так.       — Почему?       — Потому что… — он запнулся. Взрослые слова не ложились на детский язык. — Потому что волк — это почти то, чем меня хотят сделать. Нужно научиться выслеживать, просчитывать. Превратиться в зверя, который не ведает страха и усталости. Лишить себя чувств жалости и мягкосердечности, уступая место жестокости и хладнокровности.       Элринн осторожно подсела ближе и, не спрашивая, взяла мальчишескую ладонь. Она была холодной, как кристалл из пещер его дома.       — Тогда я буду лисицей, — сказала она. — Смогу играть с тобой в лесу. Будем жить в норе. Есть, что захотим. А ещё стану хитрой. Такой хитрой, чтобы даже ты не смог меня поймать. И во мне не будет жестокости и хладнокровности, напротив, я превращусь в блуждающий от дерева к дереву огонь, который будет греть твоё ледяное сердце. Тем более, рыжий мех уже есть!       Девочка потрепала себя за косу и тихо рассмеялась.       Ша’арнез резко выдернул руку, как будто прикосновение было слишком тёплым и от этого опасным. Эльф злился. Лучше бы нора. Лучше бы объедки. Но ты бы была со мной.       Юная травница не обиделась. Она только снова взяла его руку и улыбнулась — лисьей улыбкой, упрямой и мягкой одновременно.       — Я всё равно рядом, — сказала она и, чуть наклонившись, прошептала так, как шепчут клятвы:       — Главное, найди меня, когда окрепнешь, Волчонок. По лисьим следам волчьими тропами. С высоты полёта драконов легко разглядеть костёр моих волос.       Мальчик посмотрел на неё долго-долго. В его глазах плесакались тоска и нежность, смешиваясь в водоворот, в который Ринн затягивало всё больше.       А потом, впервые за весь день, чуть-чуть улыбнулся и перехватил её пальцы своими, сжимая. Обещаю.       Элринн положила голову лорду со Генэшу на плечо, содрогнувшееся от тяжелого вздоха, и начала напевать. Голос у неё был уже почти девичий, в нём уже было то, что взрослые потом назовут "манящий" : она пела так, будто мир обязан уступить её честности и сумасшествию. Песня была простая. Но ещё совсем мальчиком Ша’арнез любил её больше всех симфоний великих музыкантов его народа.

«Лисица рыжая в лесу шуршит хвостом, Луна ей шепчет сказки под кустом. Она звезду стащила и, смеясь, Ушла в ночную тропку, торопясь.

И лес пролил на тропы тайный свет — Волк вышел к ней, найдя по следу лет. Ему дала звезду — как тихий знак в ночи, Ведь Волк её нашёл…

И сердце приручил.»

      Говорят, река шептала для детей Леса о танцующих в темноте туманных духах, сиренах и живых огоньках, которые уводили путников в чащу, закрывая дорогу домой. И если её попросить, то она обязательно исполнит.