О, магия!

Умудриться заболеть тридцатого декабря, прямо перед Новым годом, мог только Басти — нужно ли упоминать, что никого из близких это не удивило? Новый год в семействе Лестрейндж отмечался едва ли не пышнее, чем Йоль, и винить в этом следовало Ходячее Бедствие, Пьянь Несусветную, Русского Гремлена и прочие много имён от миссис Лестрейндж — Антонина Долохова. Это создание, по совместительству лучший друг Редъярда Лестрейнджа, всегда появлялось в шесть утра тридцать первого числа и с его появлением расслабленная атмосфера улетучивалась. Антонин, приходясь крёстным младшему сыну Редъярда, требовал праздновать Новый год так масштабно, как привык по родине, но его британские друзья скромно подозревали, что и в России никто и никогда не празднует с таким размахом. С самого утра начиналось срочное доукрашение дома, при чем, независимо от степени украшенности, Долохов находил, что бы украсить ещё. Он наколдовывал огромную живую ёлку, обматывал ее мишурой, заставлял Басти и Руди вместе, взявшись за руки, нахлобучивать на вершину большую красную звезду, пока сам держал их чарами левитации где-то у потолка. Стихийное бедствие имени Нового года гоняло домовиков со срочной уборкой, при этом самостоятельно соря только ещё больше всякими хлопушками и оторванными ленточками от мишуры; не подпускало ни одного домовика к готовке салатов, при этом требуя чтобы все семейство Лестрейндж поименно участвовало в этом самом мероприятие; поминутно проверяло, выучили ли младшие Лестрейнджи стишки для Деда Мороза… Заскучать в Новый год было решительно невозможно. Ближе к вечеру во всю эту суматоху подгребали Малфои — Абраксас и, иногда, Люциус, если старший из блондинов был достаточно нетрезв чтобы позволить сыну броситься вместе с ним на амбразуру усмирения Долохова. В случае, если маленький Люциус допускался до бедлама, следующей жертвой несносного русского становился именно он: в срочном порядке добывался или сочинялся новый стишок, который белобрысого ребёнка заставляли учить. В этом году Руди двадцать один год, но русский юморист то лишантажом, то ли подкупом, вынудил его снова встать на табуреточку со стишком про волшебную зиму. Люциусу шестнадцать, и он не уверен, что аппарирует к Лестрейнджам на Новый год, потому что боится табуреточки как огня. Только если нетрезвый Абраксас попросит… Басти семнадцать, уже час дня тридцать первого числа и он валяется с температурой 38.5 в кровати, даже не зная, что за стишок ему придётся учить, а то, что придётся — несомненно. Несколько часов страданий прерываются, наконец, Антонином, что после короткого стука проходит внутрь. — Лежи-лежи, я ненадолго! — тут же одергивает он на попытку Басти подняться. — Только мишуру у тебя повешу. Следом тут же скользнул Руди, и, стоило Басти снова начать подниматься с кровати, заговорил: — Лежи-лежи, я только игрушки для Тони ношу. Вообще-то, Долохов вполне мог бы леветировать за собой все украшения, но для него это было святотатством — как же, ручная работа, все с уникальными чарами и рунами, этот набор стекла и держать то в одной коробке нельзя. А Руди и Басти каждый раз посылались отцом следить за Антонином, чтобы тот, войдя в раж, не влез в какое-нибудь опасное для не-Лестрейнджа место в поместье. Таких, вообще-то, было полно, но Долохова это не смущало. До недавнего времени поместье вообще было закрыто для людей, не являющихся Лестрейнджами, но итогом дружбы Лорда Лестрейндж с несколькими влиятельными аристократами и скоропостижной смерти прошлого Лорда в Операции по устранению Гриндевальда стало приоткрытие магического дома для Лорда Малфоя и мистера Долохова. Эти двое приносили клятвы, стирали из памяти код апарации и пользовались другими параноидальными способами защиты тайны местонахождения поместья друга, так что безопасность все ещё была на высшем уровне. — Басти, как себя чувствуешь? Я слышал, ты заболел… — это в комнату заглянул Люциус. Похоже, его отец уже был подшофе, раз притащил с собой юного шестнадцатилетнего Наследника. В руках у Малфоя поднос с тарелкой бульона и несколькими пузырьками зелий, Долохов висит возле стены над окном, Руди сочуствующе смотрит в сторону брата, а сам Рабастан начинает ощущать, что лежит перед слишком большим количеством людей. — Да, Люц, а твой отец опять… — начал было Басти, но его прервал выкрик леветирующего в творческом экстазе Антонина: — АККУРАТНЕЕ! Невольно все в комнате перевели взгляды на Руди, к которому и было обращено это предупреждение. В его руках светился рунами самый обыкновенный маггловский ангелок — в шубке из ваты, белокурый, невинный. Сложно было сказать, как он затесался в коробку ёлочных игрушек чистокровного семейства Долоховых и почему так странно выглядел, покрытый множеством магических символов неясного происхождения — на скандинавские руны даже с натяжкой не было похоже. Что уж говорить о том, как ангелок выделялся среди волшебных ягод, перьев и светящихся шариков, выдающих безобидные разноцветные искорки. Всё прочее было из стекла или чистой магии, потому фарфоровая, если не гипсовая, румянная мордочка на ватной основе смотрелась инородно. Даже непонятно откуда она была, куда её такую повесить, чтобы фигурка не контрастировала с остальными украшениями. — Что это? — хмыкнул Люц, нарушая короткую, но тяжелую тишину. — Никогда не видел у тебя такой игрушки, Антонин. — А я сам не знаю, — беспечно пожал плечами Долохов и потянулся за веточкой рябины, обсыпанной нетающим бесконечным снегом. На металлическом закрепе вверху, возле нитки, была нацарапана руна охлаждения, а на самих стекляннах ягодах — рассеяное агуаменти. — Там написано что-то вроде «судьба», «защита», «мир» — видимо, кто-то из моих долбанутых родственников развлекался рукоделием. Руны славянские, все это время были активированы, так что вреда не принесёт. А, пофиг, — он неловко взмахнул рукой, едва не роняя уже закрепленную на стене мишуру. — Наверняка все уже не работает, все-таки мы далеко от континента. Руди покивал, а после отставил фигурку на стеллаж с немногочисленными книгами брата. Вот у него самого библиотека… Долохов схватил искрящийся шарик, и повесил на мишуру, Люц подошёл к кровати и протянул Басти бульон, тут же доставая салфетку и ложку. В других обстоятельствах, Басти послали бы эльфа с тем же самым набором, но милосердная Леди Лестрейндж просто хотела избавить Люциуса от общества его нетрезвого в праздник отца, искренне считая что детям нельзя видеть родителя вхлам бухим. С другими людьми Малфой выкинул бы поднос в окно не задумываясь, или надел бы тарелку с супом на голову тому, кому попросили её принести, но не с «другом». С Люцом Басти был знаком с голозадого детства, когда Абраксас посчитал офигенной идеей познакомить своего пупса с детьми лучшего друга. Тогда, как рассказывают родители со смехом, они сильно не поладили — даже подрались, при чем все против всех. Маленький Руди недолюбливал брата, который, из-за режущихся зубок активно кусался, Басти навязывал свое агукующее внимание и любовь всем вокруг, Люц вообще детей до этого не видел — только ползать научился. По прошествии нескольких лет попытки подружить детей дружащих родителей были возобновлены: Люц научился говорить, Басти начал читать, Руди, пережив первый выброс, творил магию налево и направо. Тогда знакомство прошло, как говорят родители, лучше: Люц счастливо лепетал что-то, хлопая своими огромными синими глазами, Руди призывал бабочек с птичками, как-то самостоятельно изобретя эти заклинания в невербальной беспалочковой форме, а Басти в этом гаме пытался читать им двоим какую-то сказку по слогам. Со временем эта детская компания рассталась — Руди пошёл в Хогвартс, где у него появились совсем другие друзья. Затем туда же пошёл Басти, и, сепарируясь от брата, тоже нашёл себе собственное общество по интересам — Когтевранец, Пуффендуец и два Слизеринца, чуднАя компания, как их все вокруг звали. После странного но интересного Ксено, доброго и мягкого Фрэнка, наглого и решительного Эвана общение с братом, который с детства рядом, и злобной змеюкой-Малфоем, который уже воспринимался как вредная и капризная младшая сестра, казалось скучным. Нет, на каникулах оно не прекратилось: и Редъярд, и Абраксас довольно сильно перерабатывали на своих должностях в Министерстве и бесконечно устраивали всякие приёмы, поэтому, чтобы дети не скучали в отсутствие родителей их таскали друг к другу в гости. Так продолжалось ровно до этого года, когда Люцу исполнилось шестнадцать лет — какое-то время уже совершеннолетнего Рудольфуса оставляли вместе с невестой «присмотреть за детьми». Их почти семейная связь тянулась от родителей и была частично принудительной, но от того не становилась менее крепкой. Антонин в эту семью влез с наскока: просто в один Йольский вечер отец привёл его к ужину, полураздетого и пьяного, а в последующие дни тот, почти не протрезвев, решил «устроить друзьям настоящий Новый Год». С тех пор и пошла эта традиция что дядя Тони, крестный Рабастана, каждый Новый год кошмарит их семью. Своей семьи у Долохова нет, зато детей своих друзей он вовсю тискает и балует — этих самых детей друзей в его руки попадает даже слишком много. Братья Лестрейндж, Люц, Блэки, Эван Розье, Эйвери — из аврора Долохову давно пора перейти к профессии няньки. Даже странно, что своих детей ещё нет. Приняв из рук Малфоя тарелку, Басти отвлекся всего на секунду, как сбоку что-то резко полетело, раздался звук удара, а через секунду глухой звон разбитой игрушки. На мгновение будто мигнул свет, а затем полностью отключился и вся комната погрузилась во мрак. Антонин медленно встал с пола и Басти, поднявшись на кровати, прижал руку ко рту — у крестного через лицо проходил крупный красный шрам, похожий на последствие магического огня. Нет, даже… На Адское Пламя. Все украшения пропали со стен, зеркало оказалось разбито, на полу валялся окрававленный осколок. Люциус будто постарел, не успев повзрослеть — былой невинный образ сменился зрелым, уверенным лоском, но под глазами залегли еле видные тени. Взгляд серьёзный и усталый. Руди также изменился — перманентная апатия в потемневших, помутневших глазах, он похудел. Басти одернул руку от тарелки с бульоном и она частично пролилась на одеяло, неприятно обжигая голое бедро. На руке было что-то высохшее и липкое. Опустив взгляд, он увидел подтеки бордовой, подсохшей крови, размазанные и жуткие. Свет мигнул снова — и вот они снова в частично украшенной комнате, на полу разбитый ангел. Люциус красивый и невинный, Руди не выглядит истощенным, на лице Долохова нет шрама. — Вы тоже это видели? — почему-то шёпотом спрашивает Рудольфус. Басти кивает. Замедленно его жест повторяют Тони и Люц. — Басти… — замявшись, начинает Малфой, и все переводят взгляд на младшего Лестрейнджа. — Твоя рука. Предвкушая собственный приступ паники, Басти опускает взгляд снова. Побелевшие костяшки. Разлитый суп. Кровь. — Какая из наших жизней — галлюцинация? — ради разнообразия тихо кидает в пустоту Тони, буравя взглядом руку крестника. — Обе! — вдруг раздался странный голос и свет снова вернул их во вселенную боли. — И вообще, вы все висите в космосе, а вашим сознанием управляет Матрица. Какую таблетку выберешь? — Что?.. — Ой, мутные вы, маги. Классики не знаете! Басти заводил глазами по комнате, в итоге найдя источник звука только после жеста Руди — он воскликнул «вот!» и взмахнул рукой. На полу сидел треснувший ангел и выражение его разделенного на части лица было далеко от блаженного. Скорее, плохо нарисованные глаза и рот были хищными. — Чего вылупились? Желание загадывать будем? Или совсем дурачки? Дурачков среди присутствующих не было, поэтому, раз сказали загадывать — надо ковать пока горячо. — Пусть реальностью для нас будет знакомая нам вселенная, где не началась война Лорда Волдеморта, он же Том Реддл и Альбуса Дамблдора, — тут же сформулировал Руди. Это без вопросов было доверенно ему — все остальные были согласны, но не смогли бы сказать также точно и подробно. — Да без проблем, сделаю, — пожал игрушечными ватными плечиками ангел. — Хотя это и ебанная скука. Нет бы как все адекватные мужики — пожелать денег, здоровья, бабу, мир во всем мире на худой конец, потом подраться из-за того, чьё желание важнее, развлекли бы хоть старое мудрое существо… — Слава Салазару мы неадекватные… — пробормотал Долохов себе под нос. — Не хватало ещё всяких суЧеств развлекать. — Че, бля, спизданул? — игрушка развернула голову на сто восемьдесят и вперилась нарисованным взглядом в сидящего на полу, ближе всего к нему находящегося Антонину. Люц, ехидная зараза, пока «ангел» не видит демонстративно изобразил фелспалм, а затем оттопырил на левой руке большой и указательный пальцы, после чего поднёс к голове и вторую руку в знаке «лузер». — Ща ты у меня пол своим ебалом вытрешь, долбаёб, — прозвучало от игрушки. — И нихуя делать не буду, пока вы мои условия не выполните, выставив себя тупыми клоунами! Окно резко распахнулось, а Рудольфус, охнув, схватился за ногу, из которой посочилась кровь. Люц, вскрикнув тонко, схватился за шею. Из глаз Тони на пару мгновений пропала осмысленность, а затем огнём загорелась жажда убивать. По плечам к ладоням медленно пополз огонёк адского пламени, сжигая одежду и выжигая до чёрного кожу, но выражение лица его все ещё оставалось озлобленно невидящим. Басти резко почувствовал боль в левом глазу и поднёс к нему ладонь. На пальцах с уже высохшей и зашелушившейся кровью появились её же свежие, ярко-красные отпечатки, и младшего из братьев Лестрейндж замутило. Он неожиданно понял, что его поле зрения сместилось вправо и сократилось… На целый глаз. — Стой, мы всё сделаем! — вскрикнул Малфой, падая на колени, а после и на бедро. Кажется, его ноги полностью отказали. — Так бы сразу, лузер, - в голосе повернувшейся обратно игрушки звучало злорадство. Руди распрямился, Люц пересел на пол удобнее, выпрямив колени, в глазах Антонина появилась осмысленность и какая-то горечь, потух огонь на его руках, оставляя дымящиеся волдыри, на которые он все ещё не реагировал. Только сейчас Басти почуял запах паленного мяса, — раньше агонию обоняния перекрывала боль. — Поцелуй этого хамоватого придурка в щеки, блондинка, — тоном, будто загадывает что-то максимально пакостное, проговорил «ангел». — В обе!!! Люц, держа покерфейс, пожал плечами и встал. Он изрядно хромал, подходя к сидящему у стены Долохову, и едва не упал на него сверху, но в итоге смог наклонится и быстро коснуться губами обеих щёк. Тот не сопротивлялся. — Не делай вид что тебе все равно на задание, лузер!!! Я жажду увидеть твоё унижение! Неловкость, неприязнь, отвращение! Я знаю, что ты ненавидишь это французское приветствие, знаю что тебя блевать тянет от сильных запахов как беременную бабу, ЗНАЮ, ЧТО ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ ПРОЯВЛЯТЬ ТАКТИЛЬНОСТЬ С МУЖЧИНАМИ! Покажи же это мне! Покажи это ему, чтобы он прочувствовал боль от отвращения к себе от ребёнка, которого он вырастил как своего! Покажи ему, что ВСЕ дети его НЕНАВИДЯТ! - срываясь на крик верещал «ангел». Басти не видел лиц друга и крестного, сжавшихся у стены в одинаковом жесте, но сам он вздрогнул. На лице Руди, стоявшего рядом с сидящими у стены, возникла гримасса боли. Люц снова наклонился и чмокнул дважды, в обе щеки. Затем вскочил, отшатнулся назад, еле удерживая равновесие, сделал два дрожащих шага назад. По открывшемуся для вида Басти лицу крестного быстро пробежала одинокая слеза. Затем мир мигнул снова и стал светлым, праздничным. Кровь исчезла отовсюду, Руди распределил вес по обеим ногам, Люц выпрямился и встал увереннее, Тони медленно поднялся. Его руки были целы, как и зеленый свитер с красными оленями. На лице из следов только отсутствующий взгляд. Басти двумя глазами обвел свои руки — суп опрокинулся, но крови не было. — Тони… — пробормотал Люц неловко. Тот встряхнул короткими бурыми волосами, выбившимися из низкого хвоста, ярко ухмыльнулся, снова становясь уверенным и наглым взрослым в компании подростков. — Чего стоим? Комната сама себя не украсит, Басти сам себя не вылечит! Вперёд, вперёд! Люся, закрой рот, муха залетит! Басти, открой рот, зелья залить нужно! А что, руки у всех отвалилсь, это безобразие убрать? — он ткнул пальцем в пятно от бульона на одеяле. — Все старому и немощному человеку делать? — Мы не закрыли тему, Тони, — в полголоса сказал Руди, но это слышали все в комнате. Затем старший Лестрейндж взмахнул палочкой и мокрое пятно исчезло, а ополовиненная тарелка оказалась на тумбе возле кровати. Ватово-гипсовая фигурка так и осталась стоять на полу возле стеллажа, абсолютно целая. На её лице ангельская чистота.