Их «невозможно»

***

Гостиная в смоленском особняке Ольги Анваровны была не петербургским имением, в котором она некогда долгое время гостила — здесь пахло не холодным невским гранитом, а старой липовой аллеей, воском для паркета и воспоминаниями, которые были плотнее петербургских. Особняк, бывшее графское гнездо, она получила в наследство от старших родственников, и превратила в свою крепость. Здесь была её величественная библиотека, портреты её предков, её тишина, нарушаемая только шелестом листьев за стёклами панорамных окон. Жан стоял посреди комнаты, скинув на стул дорожное пальто, запачканное смоленской грязью. Он осматривался не как гость, а как бывший жилец ее поместья, с ностальгией вспоминающий былые годы: взгляд скользнул по портретам в золочёных рамах, по строгим книжным шкафам, по аутентичному камину, стыки которого были украшены изразцовым орнаментом, а плотные гардины прятали за собой панорамные окна. Всё дышало ею, её упрямым, аристократическим одиночеством. Эдакий минимализм с отливом скупой роскоши. — Тут ничего не поменялось, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни одобрения, ни упрёка. — Разве что электричество провела. Прогресс. — Я не застыла в прошлом, Жан, — отозвалась Ольга, оставаясь у камина, где в завораживающем танце плясами языки пламени. — В отличие от некоторых. Он проигнорировал её колкость, подошёл ближе. Его костюм, безупречный и чуть старомодный, пах железной дорогой и холодом. Врач наполеоновских времён, обращённый в вампира во время битвы при Бородино, нёс в себе печать иной эпохи, отличной от её — эпохи ампутаций без анестезии и решительных действий. — Тебя необходимо осмотреть, — заявил он, переходя на профессиональный тон. — Полностью. Это беспрецедентный случай. — Я знаю, — она покорно кивнула, будто бы совсем не против. Страх за ребёнка был сильнее гордости. — Пойдем в спальню. Спальня была действующей ещё со временем их совместного проживания — немного готичная, с просторной периной и платиновыми шкафами, где среди прочего, среди напускной величавости одинокой жизни, будто была заметена по углам молчаливая тоска. Жан снял пиджак, закатал рукава тонкой белой рубашки. Его движения были точными, выверенными (профессиональная деформация). Он достал из своего старомодного врачебного саквояжа не ланцеты и пиявки, а современный стетоскоп с чувствительной мембраной, новенький пульсоксиметр и ручной тонометр. Функциональная диагностика на выезде. И следом за прочими приборами из саквояжа показался новый прибор, которого ранее Ольга в арсенале бывшего супруга не видела. Устройство было схоже с глюкометром, но при этому оно было будто бы видоизменено. В небольшом углублении были расположены две стеклянные колбы, а интерфейс занимал большую часть всего устройства. — Что это такое и от кого? — не выдержала Ольга, устроившись на постели. — От моих почтенных коллег в Цюрихе. Это, как бы объяснить… экспресс-тест на ХГЧ, эстрадиол и прогестерон, пролактин, — коротко ответил он, прикладывая холодный диск стетоскопа к её животу. — Наука не стоит на месте. Даже для нас. Он слушал долго, не двигаясь, по миллиметру исследуя каждую область. Его лицо, обычно такое непроницаемое, стало полем для смены эмоций: крайняя концентрация, недоумение, потрясение. — Сердцебиение… — прошептал он. — Есть. Понимаешь? У него бьется сердце, что в целом для вампира невозможно… Я не понимаю… Может… Может выпитая тобою кровь с наркотиком в ней же послужила катализатором зарождения или же возобновления некогда зачатой жизни. Есть учитывать, что этот же наркотик возрождает деструктивные клетки, будто бы собирая их по крупицам, и синтезирует новые, на генной базе старых, совершенствуя их. Он взял её руку, и острым, идеально стерильным скарификатором сделал прокол в пальце. Капля тёмной, почти чёрной крови выступила наружу. Он поднёс к ней один из кристаллов, желая продемонстрировать Ольге действие наркотика на деле. Тот вспыхнул алым, а сразу после этого прокол исчез. Классическая вампирская регенерация заняла бы несколько секунд на заживление, а здесь в один миг прокол затянулся. Затем сделал еще один, уже на тест. Он мог бы обойтись и без новомодной аппаратуры, но знал, что Оля не сильно жалует его «варварские» методы исследования компонентов крови. Он поднес активный датчик к капле крови и, немного погодя, получил исходные данные. — В крови… в целом все хорошо. Гемоглобин, единственное что, ниже нормы для беременной. Завтра принесу тебе обогащенную железом пищу. А еще в крови наблюдается активный метаболизм, который не свойственен нам. Это не твоя кровь, Ольга. Это его. Или её. Она смешана с твоей, но не ассимилирована. Он отложил прибор, вдруг став похожим не на всемогущего бессмертного, а на уставшего, потрясённого человека. — Это чудо, — сказал он глухо. — Или кошмар. Твоё тело… оно не вынашивает плод в человеческом понимании. Оно… поддерживает его в состоянии симбиоза, питая своей силой и той кровью, что ты выкачала из своего студентика. Наркотик стал катализатором, пробудившим спящий организм. Но я не знаю, как это всё будет развиваться. Что ему потребуется для роста в дальнейшем. Ольга смотрела на него, и старая обида таяла под напором нового, всепоглощающего ужаса. — Он умрёт? — спросила она прямо, голосом, лишённым всяких интонаций. — Нет, — ответил Жан с внезапной железной решимостью. — Не позволю. Мы не позволим. Это так давно забытое «мы» резануло слух обоим, но не отвратило, скорее наоборот. Дало надежду. Он снова посмотрел на неё, и теперь в его глазах горел не только медицинский интерес опытного эскулапа, но и мужчины, потерявшего и вновь обретшего всё. — Не прими за странность или навязывание своей компании, но мне необходимо остаться с тобой, Ольга. Не на день, не на неделю. На всё время, что протекает твоя беременность. Мне необходимо вести наблюдения, искать информацию, возможно, консультироваться с другими вампирами. Это всё крайне опасно. В первую очередь — для тебя. Я должен быть уверен, что вы оба в безопасности. — Я знаю, — перебила она, будто бы не заметив его заботы и трепета в голосе. Потом добавила тише: — Комната на втором этаже свободна. Твоя… твоя комната. Вернее, твой бывший кабинет. Уголок его рта дрогнул — почти улыбка. — Ты держала её готовой? Все эти годы? — Я не сентиментальна. Просто не было времени переделать под себя, — солгала она, отводя взгляд. Жан встал, подошёл к окну. За ним простирался тёмный сад, окутанный смоленской ночью. — Здесь спокойно. Глубинка. Хорошее место, чтобы укрыться от лишних взглядов. Он обернулся к ней. — Я привез кое-что из Парижа. Дневники. Возможно, ответ кроется не в будущем, а в прошлом. В том, какими наша природа была тогда, в то время. Жан повернулся к ней, и в его глазах, помимо трепета, мелькнула тень другой, более мрачной мысли — мысли врача, знающего слишком много о болезнях и их причинах. — Ольга, — его голос стал жестче, профессиональная маска на мгновение затрескалась, обнажив боль. — Чтобы это всё вылилось в то, во что вылилось… нужен был толчок. Генетический материал. Кто отец ребенка? Вопрос повис в тишине комнаты, холодный и острый, как скальпель. Ольга замерла. Она видела в его взгляде не ревность супруга, а что-то более страшное: опасение за то, что вынашивает в себе его бывшая жена, страх перед неизвестным, что могло угрожать ей, что греха таить, всё ещё любимой женщине. И горечь. Горечь от того, что кто-то другой стал счастливцем, что подарил этой невероятной женщине сына или дочь. Столько лет безуспешных попыток зачать собственного ребёнка не увенчались успехом ни с кем, а Ольга, которая не стремилась стать матерью с такой легкостью воплотила его мечту в жизнь. Она подняла на него взгляд, кристальный и ясный, как смоленский лед. — Жан, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово отпечаталось в тишине. — После тебя я ни с кем не трахалась без… защиты. Ни с одним мужчиной. Ни с одним вампиром. Вообще ни с кем. Опустим причины, но факт есть факт. Все, кто был у меня после тебя и между нашими вспышками былой любви, все, повторюсь, поголовно, были в презервативе. Он застыл, не дыша. Вампиру не нужно было дыхание, но сейчас он забыл и об этой иллюзии. Она говорила искренне, почему-то он был в этом уверен. Врать про подобное - было бы бредом со всех точек зрения. Их расставание произошло на минорной ноте и с тех самых пор они поддерживали лишь иллюзию уважения к совместному прошлому, что растворялась спустя пару предложений в диалоге. И поверить в то, что Ольга спустя столько лет горькой обиды хотела бы, даже гипотетически, от него ребенка - было наивно. Отталкиваясь от этого, Жан ей верил. — Это невозможно, — выдавил он наконец. — Беременность не может длиться полтора века в замороженном состоянии. Биологически… — Наша биология — сплошное «невозможно»! — вспыхнула она, садясь и прижимая руки к животу. — Мы — ходячие невозможности, Жан! Ты обратил меня, когда я уже носила твоего ребенка, как ты не поймешь?! — Я бы это почувствовал, я бы не дал тебе себя убить тогда! Не позволил бы ни за что на свете! — Распалился Жан. — Но ты не почувствовал, провидец ты херов! — Разозлилась Ольга. — Ты ничего не почувствовал, как и не почувствовала я! — Но как? Как? — Да откуда я знаю? Ты сам говорил, что процесс обращения… что он останавливает любое развитие, присущее живому организму. Все процессы. И мое обращение не уничтожило, а заморозило эту беременность! А теперь этот наркотик вновь запустил некогда начатый процесс. — И ты абсолютно уверена, что у тебя не было незащищенного полового контакта ни с кем? — Если я тебе говорю, что никому не давала трахать себя без чертовой резинки, то это значит ровно то, что я сказала, дурень ты старый! Ольга видела, как до него доходит. Как логика опытного врача, знающего все этапы того давнего обращения и вместе с тем - всю внутреннюю кухню беременности и зачатия, сталкивается с неопровержимым фактом, который им преподнесла судьба. Его взгляд метнулся от её лица к её рукам, прикрывающим живот, и обратно. В нём рушились теории, рождалось дикое, невероятное понимание. — Наш ребёнок… — прошептал он. Эти слова были такими тихими, что его почти не было слышно. Ольга опустила глаза, и по её лицу скатилась одна-единственная слеза. Она была не горькой, а очищающей, смывающей века молчаливой обиды и боли. Между ними было всё очень сложно и неоднозначно, но даже молча они чувствовали в друг друге отголоски былых чувств, хорошо скрытых за маской ехидства и приторной ненависти друг к другу. Они по прежнему любили друг друга. — Он все это время был со мной, представляешь? — Смягчилась графиня. — Просто… спал. А я и не знала. Думала, что больше никогда не смогу стать матерью, а всё это время я уже ею была, просто не догадывалась. Жан рухнул на колени подле кровати, не как кающийся, а как сражённый. Его сильные, умелые руки, привычно державшие хирургические инструменты и обагренные кровью войн, дрожали, когда он осторожно, с благоговейным ужасом, протянул их к ней. — Можно? — его голос сорвался. Она взяла его холодные ладони в свои, и прижала к животу. В этот момент ребёнок снова пошевелился — сильный, уверенный толчок пришелся как раз Жану в ладонь, будто здоровался с отцом. Или требуя внимания. Жан ахнул, и его собственные глаза наполнились влагой. Весь его скепсис, вся приземленность врача разбились в прах об этот простой, чудовищный и прекрасный факт. — Mon dieu… Прости меня, — он прижал лоб к её коленям, и его плечи содрогнулись в беззвучном рыдании бессмертного, который только что получил обратно то, что оплакивал всю свою вечность. Мужчина поднял на неё лицо, и это было лицо не парижского денди, не холодного аристократа-вампира, а того самого Жана, молодого врача, который однажды влюбился в русскую графиню и подарил ей вечность, не подозревая, что подарит и это — бесценное крохотное сердцебиение. — Я допустил чудовищную ошибку. Я отступил, когда нужно было бороться. Я отказался от тебя, отказался, думая, что я… Ольга опустила руку на его темные волосы, давно забытый жест. — Но теперь ведь все хорошо, — сказала она. — И ему нужны оба родителя. Не графиня Воронцова и не доктор Дешам из наполеоновских времен по-отдельности. А мама и папа. Жан поднялся, сел рядом с ней на постель и обнял её, прижав к своей вечно холодной груди. И в этом объятии не было страсти былых лет, а была огромная, невыносимая нежность и ответственность, тяжелее всей их долгой жизни. — Значит, будем родителями, — прошептал он ей в волосы, глядя в темноту за окном смоленской ночи. — Со всеми вытекающими. Со ссорами, с ночными бдениями, со страхом и… с этой безумной надеждой. Вместе. — Мы будем ссориться, — сказала она беззвучно. — В прошлый раз наше сожительство не удалось. — Непременно, — согласился он, и в его голосе впервые прозвучала знакомая, почти забытая нежность. — Но теперь у нас есть причина ссориться под одной крышей. И… причина мириться. И в тишине особняка, где висели портреты её смертных предков, двое бессмертных скрепили новый договор. Они давали этому ребенку и себе шанс. Шанс стать счастливой семьей. А на столе рядом лежал фонендоскоп, зафиксировавший невозможное: тихое, настойчивое биение сердца, которое ждало своего часа сто пятьдесят лет.