Миллениум

Человечество будто готовилось выйти на сцену, недоучив слова. Колени подкашивались, но глаза блестели, губы застыли в благоговейной улыбке. Сами виноваты – нехрен было срывать репетиции, думал Кроули.  Вечно люди не могли договориться между собой, чем напоминали адское начальство, но те редко беспокоили Кроули, время от времени посылая грамоты за омерзительную работу – высшая похвала в аду.  Кроули и правда был омерзительным работником, потому что приписывал себе самые изобретательные людские зверства, при этом палец о палец не ударив. Ему лишь нужно было состряпать приличный отсчет. В двадцатом веке люди превзошли сами себя.  Помимо провального выхода на сцену, некоторые ждали конец света, трясясь и перебрасывая панику друг другу, как горячую картошку.  Кроули и Азирафель знали, что трястись еще рано. Сквозь панорамные окна они смотрели на Лондон, готовящийся к третьему тысячелетию. Должно быть, в эту секунду кто-то обделался от страха.  Новая квартира Кроули нравилась Азирафелю не больше, чем постмодерн и нескончаемая ругань по ту сторону экрана. Он застрял в середине столетия, упрямо топчась на месте. Азирафель был достаточно вежливым, чтобы не высказывать свою неприязнь, но взгляд, которым он скользил по голым стенам, выдавал его с потрохами. Кроули наполнил бокалы.  — Волнуешься? — Не-а, – Кроули отхлебнул вино. – Новый год, новое тысячелетие – какая разница?  — В Париже ты праздновал каждый год, – напомнил Азирафель. – И отмечал дни рождения каждого хоть сколько-нибудь значимого человека при дворе.  — Эти ребята умели веселиться! Пока не соорудили головотяпную машину с огромным лезвием. Французскую революцию, разумеется, Кроули упомянул в отчете с напускной гордостью. И через пару месяцев получил очередную грамоту. Азирафель покачал головой. Бокал на высокой ножке прятал улыбку.  — Людовик тебя недолюбливал.  — Который из? — Все.  Кроули ухмыльнулся.  — Зато мадам де Помпадур меня обожала. — Это одна из причин, – сказал Азирафель.  Он тоже появлялся на балах в Версале и даже на дне рождения Людовика – кажется, Пятнадцатого, – но никогда не был в центре внимания. Он творил чудеса деликатно, легонько взмахивая рукой под голубым плащом, боясь переборщить. Уж точно Азирафель не вливал в себя все шампанское, что хранилось в королевских погребах. Раньше французы умели веселиться.  А еще Азирафель носил очаровательные белые чулки. Они занимали мысли Кроули гораздо чаще дворцовых интриг и бесконечных праздников. Он ни за что в жизни не променял бы джинсы на кюлоты, но ради Азирафеля стоило возродить моду на чулки.  — Тебе не кажется, что здесь одиноко? — Лучше, чем в толпе идиотов, убежденных, что в полночь что-то изменится.  — Я имею ввиду, в твоей квартире так пусто, – сказал Азирафель. — Будто среди книжной пыли охуеть как весело.  Азирафель сжал губы и двинулся дальше. Кроули так и не извинился, молча подлив вино Азирафелю в бокал. Они задержались возле окон.   Это он еще статую с ангелами не видел. Кроули покупал ее, представляя, с каким любопытством Азирафель изучит ее со всех сторон и как смущенно отстранится, догадавшись, что ангелы определенно не борются.  Но он остановился напротив каменной птицы с расправленными крыльями.  — Предлагаю расположиться в гостиной, – сказал Кроули. Вынырнув из раздумий, Азирафель сперва нахмурился, а потом о чем-то вспомнил и вскинул брови.  — О нет, мы совсем забыли зайти за продуктами.  — Я разберусь, ангел. — Украдешь чей-то праздничный ужин? Право, Кроули, это же Новый год. Я не собираюсь портить людям настроение, помимо того, что воровство – это низко. Давай спустимся и купим... У книжного магазина был график работы, но Азирафель составил его таким спутанным – в лучших традициях небесной канцелярии, – что сам не следовал ему. Кроули редко утруждал себя походами по магазинам, даже по бутикам с брендовой одеждой. Оба они помнили, во сколько закрывался «Ритц». И никто не думал о том, что все ближайшие супермаркеты не работали ночью перед наступлением нового тысячелетия. Кроули просто щелкнул пальцами.  Азирафель уже хотел отчитать его, но взгляд заскользил лоснящейся запеченой индейки, свежим фруктам с блестящими капельками воды, изысканным закусками и шоколадному торту с безупречными кремовыми завитками, и хмурое лицо смягчилось. — Скажи, что он плохой человек.  — О, настоящий негодяй! Могу наслать на него похмелье впридачу.  Азирафель не ответил, завороженный полосками белой глазури. Кроули ухмыльнулся и незаметно махнул рукой. Парня с украденным ужином на утро ждало такое сильное похмелье, что он бросит пить и запишется в спортзал. Кроули никогда не был хорошим демоном.  Устроившись на диване, Азирафель подтянул к себе тарелку. Самодовольный Кроули разлил вино по бокалам.  Он придумал новогоднее настроение, чтобы при его отсутствии люди впадали в уныние, провожая тоскливыми взглядами украшенные гирляндами витрины и подарочные наборы, повязанные ярко-красными ленточками, и даже корили себя за то, что не чувствуют то же, что и другие. Начальство коварный план Кроули пока не оценило.   Хотя этот Новый год по-настоящему будоражил миллиарды людей по всей Земле. К сожалению, до распространения теорий заговора разной степени абсурда догадался не он.  Салаты никогда не интересовали Азирафеля. В конце концов у ангелов не бывает авитаминоза. Зато его волновала индейка, нашпигованная специями ровно так, как нравится Азирафелю – это уже была заслуга Кроули. Он запоминал, когда Азирафель особенно протяжно мычал от удовольствия, едва ли не облизывая пальцы.  Тогда, в восемнадцатом веке, в его фантазиях Азирафель растягивался на розовой кушетке по последней французской моде и отламывал маленькой ложкой десерт на блюде с золотой каемкой. Он был абсолютно голым – помимо молочно-белых чулок. И ведь он продолжал носить их, даже когда аристократам вовсю рубили головы.  И зачем Кроули вспомнил о чулках?  Теперь ноги Азирафеля скрывали коричневые брюки, которые он носил уже несколько десятилетий. За низким журнальным столиком было видно, как плотная ткань натягивается на безупречно круглых бедрах.  Не удержавшись, Азирафель облизнул вилку. Не удержавшись, Кроули залпом осушил бокал.  Азирафель пил не спеша. Он всегда медленно разгонялся – так было во всем, кроме еды. Покончив с индейкой, он как ни в чем не бывало перешел к гарниру.  Прогремел первый фейерверк, оторвав Азирафеля от ужина.  — Хочешь, чтобы не было слышно? — Нет-нет, – улыбнулся Азирафель. – Не хочу пропустить этот волшебный момент.  Кроули закатил глаза. — Люди на тебя плохо влияют. — Дурное влияние – это твоя работа.  — Значит, и я на тебя плохо влияю? — Ангелы не поддаются дурному влиянию: ни людскую, ни уж тем более демоническому, – горделиво ответил Азирафель. А еще ангелы не должны лгать. Азирафель пристрастился к еде благодаря Кроули, любезно предложившему ему бычьи ребра. Как и к алкоголю, и к музыке.  Театр они открыли для себя вместе. Правда, на третьей греческой трагедии подряд Кроули захрапел, на что Азирафель обиделся и еще два столетия не приглашал даже на комедии.  На пьесах Шекспира Кроули старался не уснуть, вспоминая Грецию.  Это он заставил весь Лондон говорить о знаменитом «Гамлете», еще не успевшем стать по-настоящему знаменитым. Потом «Гамлета» прочтет весь мир, и все ради блеска в серо-зеленых глазах.  Снова фейерверк, снова Азирафель обернулся к окнам. На блестящих губах растянулась улыбка. Ощущение причастности – вот, за чем они оба охотились тысячелетиями.  За последние сто лет Кроули побывал в разных концах планеты, не особо влезая в человеческие дела – скорее, просто рядом стоял. Он сменил множество фешенебельных апартаментов и отельных номеров, обзавелся красавицей «бентли». Двадцатый век его вымотал. И все же Кроули хотел попрощаться достойно, хоть ни за что бы не признал это вслух: в новой квартире, с вином, дождавшимся своего часа, и Азирафелем, смаковавшим какое-то французское блюдо, чье название он не мог выговорить.  Кроули заглянул в горлышко пустой бутылки.  — Неужели ты все выпил? – возмутился Азирафель.  — У меня есть еще. И шампанское тоже есть.  В полночь они поднимут холодные бокалы, Азирафель зажмурится и загадает желание.  У Кроули всего одно желание, и оно нетерпеливо поглядывало на торт. Гарнир оказался посредственным, Кроули не уследил. Настала очередь десерта. Азирафель облизнул губы. Его любимым грехом было вовсе не тщеславие – Азирафель наотрез отказался смотреть «Адвоката дьявола».  Часы показывали 23:09. Чтобы занять руки, Кроули призвал сигареты и пепельницу из спальни. Огонек из указательного пальца вспыхнул под укоризненным взглядом. Словно им действительно грозил рак легких, эмфизема или еще какая дрянь.  — А ты что загадаешь? Кроули фыркнул. — По-моему, это милая и безобидная традиция, – сказал Азирафель.  От его улыбки опускались напряженные плечи, от его мягкого голоса разглаживалась морщину между бровей. Совсем не ангельская манипуляция.  — Люди говорят, если рассказать, не сбудется.  Азирафель самодовольно улыбнулся. Может, Кроули ошибся насчет тщеславия.  — Так значит, ты все-таки будешь загадывать желание?  Среди пустых тарелок появилась новая бутылка вина. Пробка сама вылезла из горлышка. Кроули медленно расползался по дивану. Но Азирафель не сдавался, отламывая кусок шоколадного торта маленькой ложкой. Вот бы на нем были одни чулки.  — Давай я поделюсь своем желанием, а ты – своим. Должно быть, они нейтрализуют друг друга и оба сбудутся.  — Или не сбудутся.  — Не будь таким занудой. — Это я зануда? – Кроули аж приподнялся. – Ты загадаешь либо мир во всем мире, либо ту редкую книжонку с предсказаниями.  Сигарета бесцельно тлела между пальцем. Кроули швырнул ее в пепельницу и достал новую. Вырастить обратно не получится – Кроули спьяну пытался еще сто лет назад.  Азирафель хмыкнул. Решил не ссориться.   Ссоры перед новым годом придумали люди. В стольких комедиях семьи ругаются под Новый год из-за чепухи вроде забитой парковки перед супермаркетом, неожиданно нагрянувших родственников или приправы для индейки, словно это в порядке вещей. Своего рода традиция. И ее ввел Кроули. Если разобьют пару бокалов – отлично. Если разобьют друг другу носы, то вообще замечательно. Увы, за пьяные драки грамоты не выдают. Ангелы не бьют посуду. Они доедают десерт, изящно придерживая блюдце.  Азирафель начал налегать на вино и предаваться воспоминаниям, старательно избегая трагедии, обрушившиеся на человечество за последние сто лет, и технические новшества, от которых он безнадежно отстал. Хотя в его магазинчике гордо пылился компьютер – и он уже успел безнадежно устареть.  Кроули вспоминал ноги Азирафеля в чулках.  А потом речь зашла о театре в Вест Энде. Руки вздрогнули, будто снова держали ружье. Кроули прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он вспомнил, как Азирафель кружился по гримерке со своими нарисованными усиками, окрыленный бурными аплодисментами.  Он вспомнил, как хотел разложить Азирафеля на туалетном столике или, может, на том красном диванчике. А потом заявился мелкий говнюк с тремя мертвыми нацистами и все испортил.   До полуночи осталось четыре минуты. Азирафель косился на шампанское в ведерке с нетающим льдом и жалкие попытки Кроули встать с дивана. Он уже напился вдрызг. Не влететь бы виском в деревянный угол журнального столика.  — Может, включим телевизор?  — Правда хочешь слушать эту хрень? — Не очень, – улыбнулся Азирафель. – Но полагаю, нам нужно нечто вроде обратного отсчета.  С победным возгласом Кроули встал на ноги.  — Ты услышишь, – сказал он, пригладив короткие волосы. – Идем.  И вновь они смотрели сквозь панорамные окна на затаивший дыхание Лондон. Азирафель водил любопытным взглядом по мерцающей огнями улице. Полторы минуты.  Кроули и Азирафель встретили не одно тысячелетие, но впервые люди отмечали его с таким размахом. Азирафель и сам затаил дыхание, сжимая бокал в руке. Даже демоническое сердце забилось чаще.  Три. Два. Один. Сотни фейерверков одновременно прогрохотали, разлетаясь разноцветными искрами. Красный, зеленый, желтый, розовый, голубой. Азирафель с горящими глазами смотрел за каждым. Кроули было плевать на фейерверки – когда-то он создавал туманности.  Они чокнулись бокалами. Толпа на улице взрывалась радостными криками.  — Ты был прав: я загадал мир во всем мире, – сказал Азирафель.  — И теперь я должен сказать свое желание, иначе человечество погрязнет в войнах. Это шантаж, ангел.  Азирафель хитро улыбнулся. Кроули облизнул губы. Его сокровенное желание веками бросало томные взгляды и всячески кокетничало. Его сокровенное желание шло наперекор Небесам. Его сокровенное желание нагло солгало Всевышней в Эдеме. И все это было ужасно соблазнительно.  Шагнув вперед, Кроули оперся ладонью о стекло и склонился над удивленным лицом. Он никогда не был хорошим демоном.  Влажные губы хранили привкус шампанского. Кроули не напирал. Пальцы оставляли следы на окне. Теплые ладони легли на его грудь. Азирафель чувствовал, как колотилось сердце под черной рубашкой.  Он мог бы с ним делать все, что пожелает: вынуть из-под ребер, бросить на растерзание толпе пьяных лондонцев, разрезать на маленькие кусочки, зачерпнуть десертной ложкой.  Но Азирафель набрал горячую ванну из лечебных трав и бережно окунул в нее древнее больное сердце, что не может перестать биться. Он ответил на поцелуй.   — Вот, что я загадал, – прошептал Кроули. Азирафель обхватил его лицо ладонями и улыбнулся. По крайней мере он не сбежал.  — У тебя такое богатое воображение, но неужели все, чего ты желаешь, – это поцелуй? Кроули моргнул. Азирафель засмеялся, уронив голову на твердое плечо.  — Какого хрена ты не сказал раньше? — На твоем месте я бы следил за языком, – с напускной строгостью сказал Азирафель.  Впервые Кроули не знал, что делать в подобной ситуации. Предложить переместиться в спальню? Подхватить Азирафеля на руки? Опрокинуть на диван?  Азирафель соображал быстрее: он взял Кроули за запястье и повел за собой. Правда, чуть не заплутал в коридоре. Переступив порог спальни, он потянулся к сухим губам, и Кроули выпал из ступора. Руки опустились на круглые бедра. Кроули облизнулся, представив обнаженное ангельское тело.  Ну почему он столько лет молчал? Кроули боялся спросить, сколько именно, как давно он впервые подумал, что было бы чудесно поцеловать демона, а затем толкнуть его на кровать и умоститься на худых бедрах.  Подрагивающие пальцы не справлялись с ремнем. Кроули решил проблему щелчком пальцев. С каждым слоем ангельской одежды он терял самообладание.  Они долго целовались, Азирафель терся задом о его эрекцию. Кроули хотелось выть. Каждый вдох обжигал грудную клетку изнутри. Сорвавшись, он повалил Азирафеля на живот и поставил кверху задом. Оказалось, без чулок даже лучше.  Кроули с упоением раздвинул мягкие ягодицы, оставив на одной поцелуй, и слабо прикусил солоноватую кожу. Азирафель то ли охнул, то ли простонал. Язык скользнул по сжатому сфинктеру. Он проник внутрь, выжимая из ангела стоны.  Почему Азирафель столько лет молчал? Что изменилось? Новое тысячелетие? Людская сентиментальность настолько заразительна?  Смазку воровать не пришлось – не то чтобы демона это должно хоть сколько-нибудь беспокоить. Мольбы Азирафеля все больше напоминали угрозы. В конце концов он просто взмахнул рукой. Пальцы с легкостью расходились в стороны.  Никому из них двоих не хватало терпения, они тонули в собственной жадности до прикосновений, то бесцельно бултыхаясь, то дрейфуя. На самом деле никто из них не хотел выплывать.  На ягодицах краснели следы от укусов. Азирафель выгнул спину. Кроули обхватил его талию, входя глубже. Яркие вспышки мелькали за окном. Локти не держали. Кроули придавил Азирафеля к матрасу, целуя за ухом.  Сбиваясь с ритма, Кроули выскальзывал и рукой направлял член обратно. Спина под ним покрылась испариной. На языке крутился один о тот же вопрос.  Что изменилось?  Может, впервые в жизни Кроули следовало не задавать вопросы. Ангел стоил задушенной гордости и разорванных в клочья принципов. Должны ли у демонов быть принципы?  Демоны определенно не должны спать с ангелами – они с ними воюют. Они не должны вкладывать всю любовь в нескончаемые поцелуи. Они не умеют любить.  Кроули был худшим из десяти миллионов. Самым паршивым и никчемным, последней строчкой на последней станице, докуда никто никогда не дочитывал.  Ангел того стоил. И целой Вселенной было мало. И пухлые пальцы, стискивающие простынь, и влажные губы, и его стоны. Локти подгибались, голова тяжелела. Кроули невольно замедлился.  Азирафелю не понравился медленный темп. Сперва он безуспешно пытался двигаться сам. Затем взбрыкнул. Кроули пробурчал что-то и ненадолго зашевелился. Зачем он вообще напился до полуночи?  В конце концов Азирафель велел Кроули вытащить из него член и лечь на спину. Кроули послушно скатился с мокрого тела, подозревая, что дело все-таки заключалось не в вине и точно не в новом тысячелетии.  Дело было в ангеле, всегда только в нем. И в том, что Кроули задавал слишком много вопросов.  Азирафель насаживался ниже и ниже. Кроули обхватил его талию. Кудри сияли от разноцветных вспышек. Они ослепляли, заставляли щуриться, но Кроули все равно искал ласковый взгляд с каждым толчком. И каждый раз находил. Как они находили друг друга в любую эпоху, в любом уголке мира.  Розовый свет обнимал плавные изгибы. Азирафель в последний раз качнул бедрами и повалился вперед, утыкаясь губами в худое лицо. Кроули толкался вверх. Мокрые тела покраснели. С глухим рыком он кончил и утянул Азирафеля в глубокий поцелуй.  С улицы по-прежнему доносились пьяный смех и грохот фейерверков. Кроули щелкнул пальцами, забирая себе долгожданную тишину. Азирафель нежился в его руках, ворочая уже чистыми бедрами. В ночном небе рассыпались ярко-зеленые искры.  Один и тот же вопрос крутился в голове, но Кроули держал язык за зубами, целуя аккуратный вздернутый нос. Азирафель улыбался.  — С новым тысячелетием, Кроули, – прошептал он. — С новым тысячелетием, ангел.