Предвкушенье

Как ребенок, ждущий подарка под елью на Рождество, как странник, жаждущий зимней ночью тепла очага, как молодой жених алчущий тихого свидания со своею девственной невестой, так бывший господарь Валахии и нынешний слуга семьи Хеллсингов, вампир Алукард, ждал встречи с ней. Бутылкой отличного вина десятилетней выдержки: терпкого, как сорванный Евой плод, уже утратившего фруктовую свою юность, но исполненного благородной и густой зрелой сладости. С тоном чернослива, изюма и кофе, нотами какао, жара и сухости лета девяностого года в Руссильоне. Брошенное с барского плеча Госпожой — неплохо с горьким шоколадом, но фи, французское, Госпожа предпочла бы всякой Франции Италию, всякому вину — приличные сигариллы и Ямайский кофе, тот, что в деревянных бочонках. Если и снисходить до Франции, пожала она плечами, и в глазах Госпожи был не то намек, не то вызов, то она бы выбрала кружева. Не красные, Слуга, — это моветон. Ей же к лицу бордо? Или извечная классика — черное и шампань? И, не находишь ли, полночно синий или изумрудный изысканно смотрелись бы на смуглой коже. Алукард подарок принял, не выказав переполнивших его восторга и трепета. Лишь заметил вскользь, что истинную красоту не удастся ни испортить панталонами времен Королевы Виктории, ни чрезмерным варварством кружев и шелка. Он, право, видел такие поделия еще на прабабке Госпожи — если девицу из них развернуть, хватит ткани, чтобы пошить добрый парус. Госпожа от слов его досадливо дернула смуглым покатым плечом, запахнула деликатно приоткрывший ее округлости и скрывавший нежной тканью все прочие ее прелести халатик и, рассердясь вдруг, послала Алукарда в подвал. Точно хлестнула зло и обиженно распустившего руки охальника по лицу: к чертям катись! В подвал! Охлаждать бутылку. Он вожделел ее, как вожделеют нежную возлюбленную, лелея в памяти изгиб бедра и нежность кожи, только в мыслях его был стеклянный бок и восковая печать на пробке, покуда он разносил меткими выстрелами головы упырям в какой-то деревушке близ Лондона. К ночи она была бы для него совершенно готова — тепла ли, холодна ли, услада для его губ и языка, безукоризненна и идеальна. И даже вопли Полицейской: “Мочите их, Мастер!” звучали в его ушах едва не сладостным гимном. Среди бетонного крошева, в потеках гнилой упырьей крови ему мерещились глубокий гранатовый и медные блики по краям — как если бы он плеснул крепленого вина в бокал, поднял бы тот за тонкую ножку и склонил над белой скатертью, и смотрел бы, как медленно стекают капли по тонким прозрачным стенкам. В затхлой кабине фургона, упираясь каблуками сапог в низкую лавку, он чуял не только вонь бензина и прилипших к подошвам несвежих кишок, но чернослив и изюм, кофейные зерна, немного табачного листа и горький шоколад. Чуткий вампирский нюх ловил и запах оружейной смазки, и больничную сухость пакетика крови — первая отрицательная, с дурным привкусом консервантов, сахар низковат для донора — и сухие, пряные травы юга Франции. Ожидание делало вкус слаще. Что вампиру час или день, когда перед ним вся Вечность. И когда наверху застучали ботинки и завыла тревога, он предвкушал первый глоток, что прокатит по языку, и как втянет сквозь зубы воздух, алкая эту жирную, обволакивающую и сладкую влагу. Несмотря на сахар, Алукард знал, это вино не было бы приторным. Кровь, пролившаяся на пол особняка, не пьянила его так, как оно бы пьянило. О, как предвкушал он тот дымный тон и долгое послевкусие! И пусть не нежный стейк, не голубой сыр — благородная плесень и соленость, вершина гурманства — не нежный инжир с текучим цветочным медом, и не горький трюфель, но скороспелая двуногая закуска в костюме двойке поверх олимпийки — наглая, и оттого, несомненно, подобающая доброму вину, шла к столу сама. Треснули доски двери, застучали под сводами быстрые шаги, спугнула мягкую тишину подвала дерзкая речь. Его не слишком изысканный ужин, так, холодная закуска, не дорос еще до основного блюда. Как Люк Валентайн представился. Но с первого выстрела бутылка брызнула осколками и плеснула на пол гранатовым дождем. И терпкость ее, и сладость, и тепло спирта, и нотки засахаренных ягод, и планы его — о, дивные планы скоротать вечер в отличной её компании! — растеклись по полу грязной лужей и битым стеклом. — Много тебе чести — стать закуской к вину, — сказал Алукард, покуда бились внутри и рыдали деревенскими плакальщицами над бренными осколками не то остатки его бессмертной души, не то человеческая страсть его к винопийству. — Пойдешь на корм собакам.