Игра в кошки-мышки

      Библиотека главного корпуса Университета Сонгюнгван в этот поздний час напоминала усыпальницу для амбиций. Воздух стоял густой, неподвижный, пропитанный запахом пыльных переплётов, старой бумаги и сухого тепла от компьютеров. Шёпот был здесь громче крика, а звук отодвигаемого стула звучал как выстрел. Именно в эту гробовую тишину, нарушаемую лишь механическим жужжанием принтера, вторгся низкий, нечеловеческий гул.       Ли Хёкдже, похожий на пойманного в капкан зверя, сидел за столом у окна. Всё его тело было сплошным узлом напряжённых мышц: челюсти сжаты до хруста, пальцы, впившиеся в волосы, тянули кожу на лбу, нога под столом отбивала лихорадочную, нервную дробь. Перед ним лежал раскрытый учебник, страницы которого он методично, с тихим рычанием, перелистывал туда и обратно, будто надеялся, что информация впитается через кожу. По щекам и шее проступали капли пота, хотя в библиотеке было прохладно. Его обычный запах — энергетик, цитрусовый гель для душа, что-то отдающее грозой и сухой землёй — сегодня был усилен, сдобрен едкой ноткой чистого стресса. Для обычного человека он пах бы просто взволнованным парнем. Для кого-то с более тонким восприятием — взведённой пружиной, готовой сорваться с треском.       Именно этот аромат, как магнит, притянул к его столу Ким Чонуна. Он появился бесшумно, как тень, отбрасываемая движущимся облаком. В тёмном свитере и чёрных брюках, с безупречной осанкой, он был воплощением холодного спокойствия. В одной руке он держал планшет, в другой — термос из матовой стали. Его лицо, классически прекрасное и лишённое кровяного румянца, выражало лишь лёгкую, отстранённую заинтересованность. Он остановился рядом со столом Хёкдже, не садясь, и позволил тишине натянуться, как струна, прежде чем нарушить её своим бархатным, намеренно медленным голосом: — Если ты будешь рычать на страницы ещё громче, придётся вызывать сотрудников отдела редких книг. Они могут решить, что здесь завелся дух разгневанного конфуцианского учёного, недовольного твоими познаниями в экономической теории, — произнёс Чонун. Каждое слово было отточено и брошено с убийственной небрежностью. — Хотя, судя по объёмам звука, дух скорее доисторический. Мамонт, раздражённый макроэкономикой. Зрелище, достойное изучения.       Хёкдже не шевельнулся. Только рычание в его груди оборвалось, сменившись резким, хриплым выдохом. Он знал этот голос.       Познакомился с ним два года назад на лестнице общежития, и с тех пор звук этот преследовал его, как навязчивый мотив. Он медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, поднял голову. Его карие глаза, обычно тёмные и быстрые, теперь были мутными от усталости и злости. Но в их глубине уже вспыхивали первые искры знакомого жёлтого отблеска. — Ким Чонун, — произнёс Хёкдже. Голос его был тихим, но в нём дрожала сталь, заточенная на ненависти. — Выйди нахуй. Прямо сейчас. Повернись и иди. Иди сосать кровь у летучих мышек на чердаке, иди медитировать в склеп, иди разлагаться где-нибудь в подвале. Мне насрать. Просто исчезни из моего поля зрения. Ты мешаешь. Твоё присутствие нарушает циркуляцию моего денежного мышления, и оно у меня сейчас, на минуточку, в состоянии клинической смерти. — с каждым словом, что произносил Хёкдже, из груди все больше вырывался звериный рык.       Чонун не моргнул. Он сделал ленивый шаг вперёд и опустился на стул напротив, поставив планшет и термос на стол с такой тихой аккуратностью, что не раздалось ни звука. Он открутил крышку термоса, и в воздухе на секунду повис сладковатый, тёплый, металлический запах. Не кровь. Но что-то кровяное. Искусственный заменитель, который пили вампиры, не желавшие привлекать внимания в общественных местах. — «Денежное мышление»? — переспросил он, прихлёбывая из термоса и слегка морщась. — Это интересная концепция. Особенно учитывая, как ярко она проявляется в твоём поведении. Например, когда ты вчера в кафе десять минут торговался из-за того, что тебе дали скидку в пять процентов, а не в семь, на сезонный латте. Торговался. С студенткой-первокурсницей за кассой, которая от страха готова была отдать тебе всю выручку. Это была не экономия, Хёкдже. Это было чистое, неподдельное безумие. Я наблюдал, затаив дыхание. Боялся пропустить кульминацию.       Хёкдже ощутил, как жаркая волна стыда и ярости подкатила к самому горлу. Он покраснел, но не от смущения — его сосуды просто наполнились кровью от дикого возмущения. Этот тип видел. Этот бледный, самодовольный ублюдок подсматривал за ним. Следил. — Ага, наблюдал, — прошипел он, наклоняясь через стол. Расстояние между их лицами сократилось до полуметра. — И что, спектакль понравился? Может, запишешь рецензию в свой личный дневничок, «Годы тления»? А у тебя что, «кровяное мышление»? Опять сидишь, высчитываешь, сколько миллилитров этой бодяги надо выпить, чтобы хватило мозговой активности на разработку ещё одного чертежа своего музея вселенской тоски? Или там у тебя в планах детская площадка для меланхоличных вампирских отпрысков? Качели-гробики?       Чонун поставил термос на стол. Его длинные, бледные пальцы обхватили стальной цилиндр. В его тёмных глазах, всегда таких спокойных, промелькнула быстрая, как вспышка, искра не злости, а живого, острого интереса. Как коллекционер, нашедший неожиданно ценный экземпляр. — Площадка для отпрысков… — повторил он задумчиво. — Забавно. Но нет, мой текущий проект куда прозаичнее. Это дизайн центра релаксации на территории кампуса. С зонами акустической изоляции, приглушённым светом и обязательной звуконепроницаемостью стен. Чтобы, например, один студент мог медитировать в тишине, пока другой в соседней комнате не пытался голосовыми связками компенсировать недостаток серого вещества. Я даже думал обратиться к тебе как к уникальному источнику… децибел.       Он произнёс это так ровно, так естественно, будто обсуждал погоду. Удар был нанесён без малейшего усилия, точно и безжалостно. Хёкдже почувствовал, как у него зачесались ладони, а под ногтями — знакомое, неприятное давление. Его зрачки на секунду сузились, и жёлтый отсвет в них стал ярче, опаснее. Он сглотнул, пытаясь прогнать комок ярости, застрявший в горле. — Децибел, — с силой выдохнул он. — Остроумно. Прямо гений слова. Знаешь, от тебя сегодня особенно воняет. Не этим твоим порошком для бледных морд. А чем-то глубже. Затхлостью. Как в склепе, который не открывали сто лет. И ещё… самодовольством. Оно у тебя, наверное, старее, чем твои клыки.       Чонун не отреагировал на оскорбление. Он лишь слегка склонил голову набок, как учёный, фиксирующий новый симптом у подопытного. — Запахи — моя слабость, — признался он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти ностальгическая нотка. — И твой сегодня… он особенно многогранен. Я бы разложил его на составляющие. Верхние ноты — дешёвый энергетик, с примесью пота и паники. Сердце — немытая шерсть и осенняя листва. И база… база — это чистый, неразбавленный страх провала. Слышишь? — Он приподнял палец, будто прислушиваясь к музыке. — Он буквально звенит в воздухе. Я бы назвал этот аромат «Отчаяние третьекурсника». От дома «Академический крах». Должен стать хитом в библиотеках перед сессией.       Это было последней каплей. Та самая, что переполняет чашу и выливается через край кипящим металлом. Фраза «немытая шерсть» прозвучала не просто как оскорбление. Это был прямой выпад в самое ядро его сущности. И сказано это было с такой смертельной, вежливой утончённостью, что хотелось не кричать, а рвать и метать.       Хёкдже вскочил. Это не было резким движением. Это был взрыв. Его стул, отброшенный назад с силой брошенного снаряда, с оглушительным грохотом ударился о пол, отскочил и покатился, гремя по кафельной плитке.       Звук разнёсся по тихой библиотеке, как гром среди ясного неба. Все, абсолютно все головы повернулись в их сторону. Десятки пар глаз уставились на них: на высокого, трясущегося от ярости парня с взъерошенными волосами и на спокойного, как статуя, бледного юношу напротив.       Хёкдже стоял, тяжело дыша. Воздух со свистом входил и выходил из его лёгких. Всё его тело было напряжено до предела, каждая мышца готова к действию. Лицо исказила гримаса чистой, животной злобы. Но самое страшное были его глаза. Они горели. Буквально. Тёмная радужка будто выцвела, уступив место яркому, ядовито-жёлтому свечению, тому самому отблеску дикой сущности, что жила у него под кожей. Этот жёлтый огонь был направлен на Чонуна, будто пытался испепелить его на месте одним лишь взглядом.       Он сделал шаг вперёд, к столу. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Его плечи поднялись, шея напряглась, выдав позу готового к атаке хищника. Тишина в библиотеке стала абсолютной, давящей, звенящей. Казалось, ещё доля секунды, и всё завершится рёвом, треском падающей мебели, звуками борьбы.       Но Чонун не шелохнулся. Он даже не откинулся на спинку стула. Он просто сидел, наблюдая. Его тёмные глаза, отражающие свет ламп, были пусты и спокойны. В них не было ни страха, ни вызова. Было лишь холодное, бесстрастное любопытство. Он поднял термос к губам и сделал ещё один глоток, не отрывая взгляда от Хёкдже.       И это спокойствие, эта абсолютная, ледяная невозмутимость, оказалась сильнее любого ответного выпада. Она обезоруживала. Она лишала ярость её цели. На что нападать? На статую?       Хёкдже замер. Его взгляд, полный жёлтого огня, метался по лицу Чонуна, ища хоть трещинку, хоть намёк на эмоцию, на которую можно было бы обрушиться. Но её не было. Только холодный, красивый мрамор.       И тогда, с нечеловеческим усилием, заставив каждое волокно своего тела подчиниться, Хёкдже медленно поднял правую руку. Он не смотрел на неё. Его пылающий взгляд был прикован к глазам Чонуна. Кисть сжалась. Средний палец выпрямился, а остальные прижались к ладони. Чёткий, недвусмысленный, заряженный всей накопленной за два года ненавистью жест. Средний палец, направленный прямо в то бесстрастное лицо. — Сгори, — выдавил он хриплым, сорванным шёпотом. Больше не было слов. Не было сил. Была только эта немота ярости, обращённая в единственный, примитивный символ.       Не дожидаясь, не глядя по сторонам на шокированные лица окружающих, он резко развернулся. Он сгрёб свои вещи в рюкзак с такой силой, что бумаги смялись, а ручка со звоном упала на пол. Он не стал её поднимать. Просто закинул рюкзак на плечо одним резким движением и зашагал прочь. Его шаги были тяжёлыми, гулкими, каждое прикосновение подошвы к полу отдавалось громким стуком, нарушавшим все ещё висящую тишину. Он шёл, не оборачиваясь, спиной прямым, неестественно жёстким, выдавая титаническое усилие сдержать то, что рвалось наружу.       Чонун не двинулся с места, пока звук шагов не затих за массивной дубовой дверью библиотеки. Он сидел, облокотившись на спинку стула, и смотрел в пустоту, оставленную Хёкдже. Его лицо оставалось каменной маской. Лишь когда дверь окончательно захлопнулась, он медленно, очень медленно опустил взгляд на опрокинутый стул, лежащий в трёх метрах от него.       Он откинулся, взял свой планшет, разблокировал его и сделал несколько заметок к чертежу, будто ничего не произошло. Через несколько минут он аккуратно сложил вещи, встал, подошёл к упавшему стулу.       Он не нагнулся, чтобы поднять его. Он просто поставил его на ножки одним плавным, почти невесомым движением носка своего ботинка, поправив относительно стола с математической точностью. Затем взял термос и планшет и направился к выходу тем же неторопливым, бесшумным шагом.       Только когда он вышел в пустой, освещённый холодным светом люминесцентных ламп коридор, он позволил себе остановиться. Он прислонился к прохладной стене из голого бетона, закрыл глаза и сделал глубокий, долгий вдох. Воздух здесь был чистым, стерильным. Но если очень постараться, всё ещё можно было уловить едва заметный, ускользающий шлейф — смесь адреналина, злости и чего-то дикого, неукротимого.       Чонун открыл глаза. В их глубине, обычно таких пустых и спокойных, на миг вспыхнуло что-то острое, алое, ненасытное. Не голод в привычном смысле. Нечто иное. — Ну и горяч же ты, — прошептал он в тишину коридора. Его голос, лишённый теперь насмешки, звучал низко и задумчиво. — Я б тебя выпил. Или трахнул. А может все вместе. - язык нащупал край клыка, как бы проверяя на месте ли, все еще острые.       Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, растворяясь в полумраке длинного коридора. Его шаги не издавали ни звука. Но внутри, под ледяной поверхностью, что-то шевелилось, пробуждённое сегодняшней вспышкой жёлтого огня.

***

      Хёкдже шёл по длинному, бесконечному коридору, и каждый его шаг отдавался в висках глухим, яростным стуком. В ушах всё ещё звенела тишина библиотеки, приправленная бархатным ядом чьих-то слов. «Парфюмерный дом «Академический крах»». Ёб твою мать!       Он с силой толкнул дверь, ведущую в старый крытый переход между корпусами. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, но не остудил пылающий внутри жар. За что? Просто за что этот бледный, самодовольный ублюдок сегодня выбрал именно его? Не было же повода! Просто подошёл и начал точить, как чёртов напильник по нервам. И, как всегда, выиграл. Потому что сохранял это ледяное, нечеловеческое спокойствие. Хёкдже ненавидел его за это спокойствие больше, чем за что-либо ещё.       В голове, помимо сегодняшнего унижения, начали всплывать обрывки других, таких же позорных поражений. Словно его память, садистка, решила устроить парад всех его неудач.

Три дня назад. Автоматы с кофе в холле факультета архитектуры.

      Хёкдже застрял в очереди. Впереди какая-то девчонка полчаса выбирала между капучино и латте. Он уже начал постукивать когтем по крышке автомата, даже неосознавая этого, так, от скуки, когда сзади раздался знакомый голос: — Терпение — не твоя сильная сторона, да? Хотя, если подумать, какая у тебя вообще сильная сторона, кроме умения портить воздух? — Чонун стоял, заложив руки в карманы пальто, и изучал меню, будто там была инструкция по сборке реактора. — Иди на хуй, — буркнул Хёкдже, не оборачиваясь. — Оригинально. Как и твой запах сегодня: Спортзала, немытой футболки и… надежды на то, что тебя сегодня заметит симпатичный бариста. Трогательно. Ничего не скажешь.       В тот день Хёкдже так и не дождался кофе. Просто ушёл, оставив очередь, под сдержанный смешок Чонсу, стоявшего рядом с вампиром.

Две недели назад. Переполненный автобус от метро до кампуса.

      Хёкдже втиснулся у самого выхода, весь взъерошенный после утренней пробежки. На второй остановке в автобус вошёл Чонун. Чистый, отутюженный, с наушниками в ушах. Их взгляды встретились на долю секунды. Чонун едва заметно поднял бровь и, проходя мимо, наклонился к его уху так близко, что Хёкдже почувствовал ледяное дыхание: — Публичный транспорт — не лучшая идея для тех, кто склонен к… линьке. Совет на будущее. Всю оставшуюся дорогу Хёкдже стоял, сжимая поручень так, что металл трещал, и мечтал, чтобы автобус резко затормозил и этот гроб на колесах хорошенько помотало бы по всему салону.

Полгода назад. Летняя сессия. Компьютерный класс.

      Хёкдже в панике пытался за полчаса до дедлайна дописать курсовую. Компьютер завис. Он уже готов был швырнуть его в стену, когда на соседнем месте, которое до этого было пустым, бесшумно устроился Чонун. Он включил свой ноутбук, сделал пару кликов и, не глядя на Хёкдже, произнёс: — Знаешь, крик на бездушную машину — признак интеллектуальной беспомощности. Как и твоя курсовя работа, если судить по обрывкам фраз, которые я невольно прочитал за последние пять минут. «Рост ВВП… важен… потому что…» Глубокомысленно. Прямо слеза пробивает. — Заткнись! — прошипел Хёкдже. — Или я выдерну твой шнур и засуну тебе в… — В горло? Уже слышал. Не креативно. — Чонун вздохнул. — Ладно, не буду мешать твоим творческим мукам. Удачи. Ты её явно не добудешь знаниями, так что, может, поможет слепая ярость. И на этих словах впмпир отвернулся от Хёка, начиная работать за своим монитором.

Год назад. Студенческий бар

«The Bunker».

      Шумная вечеринка после сдачи сессии. Хёкдже, уже изрядно набравшийся, громко спорил с кем-то о футболе. В пылу спора он резко развернулся и плечом задел проходившего мимо Чонуна, который нёс два бокала с чем-то тёмным. Напиток плеснул на рубашку вампира. — Эй, смотри куда… — начал Хёкдже, но, увидев, кто перед ним, оскалился. — О, прости. Не заметил. Ты же сливаешься с темнотой.       Чонун медленно поставил бокалы на ближайший стол. Посмотрел на пятно, потом на Хёкдже. В его глазах не было злости. Был холодный, аналитический интерес. — Пятно от красного вина на белой рубашке. Символично. Напоминает последствия твоего присутствия в радиусе десяти метров. Хаос, грязь и душевная боль. Не переживай, я привык.       Он развернулся и ушёл в сторону бара, не дав Хёкдже вставить ни слова в ответ. Тот простоял ещё минуту, чувствуя себя идиотом, которого только что окатили ледяной водой.

Два года назад. День заселения в общежитие университета. Лестничная клетка между первым и вторым этажом.

      Жара. Духота. Паника первокурсника, который понимает, что взрослая жизнь — это в первую очередь таскание коробок на третий этаж при сломанном лифте. Ли Хёкдже, 19 лет, весь во взъерошенных амбициях и недовольстве, поднимался по лестнице, ведя перед собой тяжёлую картонную коробу. В ней было всё самое ценное: книги, пара гирь, пачка вяленых говяжьих жил и старый плюшевый волк, которого он вроде бы взял выбросить, но так и не выбросил.       Он уже почти дошёл до площадки между этажами, где была тяжёлая пожарная дверь, ведущая в коридор второго этажа. Он поставил коробку на ступеньку, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба. В этот момент дверь с силой распахнулась.       Из неё, не глядя по сторонам, вывалилась компания. Их было трое. Двое парней — один с вечной ироничной усмешкой Пак Чонсу, другой — высокий и молчаливый Ли Донхэ. А впереди них, обернувшись к ним спиной и что-то говоря, шёл он.       Высокий, в чёрном худи с капюшоном, натянутом на голову, с наушниками в ушах. Ким Чонун, студент второго курса архитектурного факультета, который уже успел обрасти славой странного, нелюдимого, но чертовски талантливого типа.       Дверь, которую он толкал перед собой, пришлась тяжёлым металлическим краем прямо по верхнему клапану коробки Хёкдже. Хлюпающий звук, коробка, и так стоявшая на краю, опрокинулась. С грохотом, достойным падающего небоскрёба, её содержимое разлетелось по лестничному маршу. Книги раскрылись, гиря с лязгом покатилась вниз, угрожая проломить ступеньку, пакет с закусками шлёпнулся и порвался, рассыпав вяленые жилы по грязному полу, а старый плюшевый волк нелепо улетел под перила, повиснув на одной лапе.       Наступила секунда ошеломлённой тишины, которую Хёкдже и взорвал. Его голос, грубый, сорвавшийся на рык, грохнулся о бетонные стены, многократно усиленный эхом лестничной клетки: — СЛЕПОЙ, БЛЯТЬ?! СМОТРИ, КУДА ПРЁШЬ!       Чонун, которого толчок двери даже не заставил пошатнуться, медленно обернулся. Он снял один наушник. Его взгляд, холодный и немного рассеянный, скользнул по рассыпанному хламу, а потом поднялся на разъярённое лицо первокурсника. В его глазах не было ни извинения, ни страха. Было… любопытство. Словно он увидел не человека, а внезапно заговоривший экспонат в музее. — О, — произнёс он. Голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной нотки. — Кажется, я что-то задел.       Он сделал шаг вперёд, наклонился и протянул руку, чтобы поднять ближайшую книгу — учебник по основам экономики. — НЕ ТРОЖЬ! — взрыкнул Хёкдже, отскакивая так, будто от него протянули раскалённый прут. Вся его злость искала выхода, и в этом отказе от помощи был первый выплеск. — Отвали! Сам всё уберу! Иди к чёрту со своей бледной рожей!       Чонун замер с протянутой рукой. Он медленно выпрямился. Его взгляд стал пристальным. Он окинул Хёкдже с головы до ног, и в его глазах мелькнуло понимание. Не просто понимание ситуации. Понимание сути. Он почувствовал его. Оборотня. Так же, как и Хёкдже уже почувствовал в нём вампира. — «Сам всё уберу», — повторил Чонун тихо, растягивая слова. В его голосе впервые появились нотки — не злобы, а ядовитой, меланхоличной иронии. — Какая трогательная самостоятельность. Прямо как у щенка, который отгрызает поводок, чтобы доказать, что он волк. Мило. Но неэффективно. — Я тебе щенок?! — задышал Хёкдже, делая шаг навстречу. Его глаза уже начинали отливать жёлтым. — Да я тебя… — Что ты меня? — мягко перебил его Чонун. Он скрестил руки на груди. — Укусишь? Полагаю, прививки у меня сделаны. Или, может, облаешь? Уже пробовал — впечатляет слабо. Знаешь, я смотрю на этот бардак и думаю: либо ты нарочно носишь всё своё имущество в одной коробке, как улитка, либо ты катастрофически не умеешь планировать. И то, и другое печально. — Да пошёл ты! — рявкнул Хёкдже, уже не зная, что сказать. Сарказм бил больнее, чем прямое оскорбление. — Иди со своими… дружбанами куда шёл! Не нужна мне твоя помощь, кровосос!       За спиной Чонуна Пак Чонсу фыркнул. Чонун же даже бровью не повёл. — Кровосос, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Оригинально. Не слышал такого лет… ну, очень долго. Ладно. Как хочешь. — Он сделал шаг назад, к двери. — Удачи с твоим… мусором. Совет: если будешь таскать гири в картонной коробке, в следующий раз можешь не удержать. И тогда пострадает не коробка, а чья-то голова. Хотя, судя по твоей, ей не привыкать.       Он развернулся, толкнул дверь и вышел в коридор. Чонсу и Донхэ последовали за ним. Дверь медленно захлопнулась с тихим скрипом.       На той стороне, в чистом, пахнущем краской коридоре, Чонсу не выдержал: — Ну и тип. Настоящая «полторашка» злая. Чё его так разнесло?       Чонун, уже надевая наушник, пожал плечами: — Стресс от переезда. Или комплекс неполноценности. Или просто природная скотская сущность. Неважно. — Он сделал паузу и добавил уже более тихо, больше для себя: — Забавный экземпляр. Столько энергии… и вся уходит в пустой рык.       А на лестнице Хёкдже, трясясь от ярости, швырял вещи обратно в порванную коробку. Его глаза горели жёлтым. Он ненавидел. Ненавидел этого бледного ублюдка, его спокойствие, его слова, его компанию. В тот день, в тот самый момент, и родилась эта война. Война, которую он с тех пор проигрывал с завидным постоянством.

***

      Хёкдже вышел на улицу, на территорию кампуса. Холодный воздух наконец начал немного охлаждать его пылающие щёки. Он шёл, сжав кулаки в карманах куртки, и в голове у него, поверх всех этих воспоминаний, чётко и яро вырисовалась одна мысль: «Всё. Хватит. Следующий раз, когда он ко мне подойдёт… следующий раз будет последним». Он не знал, что это значит. Но звучало это в его голове убедительно и по-волчьи мстительно.

***

      Истеричное напряжение сессии окутало кампус Сонгюнгвана, как густой, невыносимый туман. Воздух в библиотеке был теперь пропитан не просто пылью, а электрическим треском лопающегося терпения. Даже прохладные стены коридоров впитывали и отражали нервный смешок, сдавленный стон, щелчок ручки. Даже у Чонуна, этого воплощения ледяной вечности, появились трещины. Он не нервничал по-человечески — он не грыз ногти и не дёргал ногой. Его напряжение проявлялось в ещё более отточенной, как бритва, язвительности и в едва заметной бледности, которая становилась почти фарфоровой, прозрачной. Тень под его глазами углублялась, делая взгляд ещё более тяжёлым и пронзительным. Он отвечал на вопросы одногруппников короткими, точными, но насквозь пропитанными сарказмом фразами, от которых те пятились, словно от струи жидкого азота. А нахмуренное выражение его лица стало практически перманентным, превратившись в маску вежливого, но смертельного раздражения.       И, как будто сама судьба, извращённая и злая, наслаждалась зрелищем, они с Хёкдже стали сталкиваться с пугающей, абсурдной частотой. Казалось, университет сжался до размеров спичечного коробка:

Стычка в очереди в столовой.

      Хёкдже, оголодавший после ночи над конспектами, пытался просочиться вперёд. Впереди него оказалась невысокая девушка с гигантской стопкой книг. Чонун, стоявший в соседней линии, негромко заметил: — Если ты будешь выдыхать ей в затылок с такой силой, она испечется, и обед для тебя приготовится сам. Хотя, учитывая твои кулинарные предпочтения, это улучшит качество еды.        Хёкдже, не в силах сдержаться, обернулся и прошипел: — Иди выпей своей холодной бурды и заткнись.       Чонун лишь вздохнул: — Твоя агрессия, как и твой интеллект, предсказуема и примитивна. Скучно, Хёкдже. Не можешь даже оскорбить оригинально в такой ответственный момент?

Стычка у единственного работающего принтера на этаже.

      Оба подошли к нему одновременно. Руки их чуть не столкнулись над кнопкой. — После тебя, — сказал Чонун с ледяной учтивостью. Я подожду. Мне интересно посмотреть, справится ли механизм с твоим уровнем хаоса.             Хёкдже, печатая свой последний билет, рявкнул: — Боюсь, твой древний пергамент здесь не прокормится. Иди ищи пишущую машинку. — О, спасибо за заботу, — парировал Чонун. — Но мои «пергаменты», как ты выразился, обладают свойством сохраняться веками. В отличие от твоих конспектов, которые, я уверен, разложатся в прах через неделю после экзамена.

Стычка перед аудиторией.

      Их экзамены проходили в соседних аудиториях, и конечно же они успели вновь столкнуться. — Знаешь, — тихо начал Чонун, — есть теория, что паника заразна. Но, глядя на тебя, я начинаю думать, что это не так. От тебя веет такой примитивной, животной аурой отчаяния, что это даже как-то… успокаивает. Напоминает, что есть вещи хуже вечности.       Хёкдже не ответил. Он просто сжал кулаки так, что хрустнули костяшки, и уставился в учебник, пытаясь прогнать из головы этот бархатный, ядовитый голос.       Каждая такая стычка была иглой, вонзающейся в надутую до предела психику. К последнему экзамену оба были на грани. Хёкдже — кипящий, едва сдерживающий котёл ярости. Чонун — ледяная глыба, трещащая по всем швам, готовая рассыпаться в острые, смертоносные осколки.

***

      Вечеринка по случаю окончания ада стала логичным финалом. Она проходила в арендованном лофте недалеко от кампуса. Музыка, крики, смех, тела, запах алкоголя, пота и свободы.       Хёкдже явился туда со своим единственным другом, Ким Хичолем, таким же оборотнем, но более позитивным. Они влились в толпу, и Хёкдже начал глушить дешёвое пиво, пытаясь выжечь из себя остатки стресса и навязчивый образ бледного лица.       Чонун пришёл позже. С Пак Чонсу и Ли Донхэ. Он не стал напиваться — алкоголь не действовал на него. Но он пил свой специальный «напиток» из термоса, и его глаза, обычно такие пустые, в свете неоновых ламп приобретали опасный, аметистовый отблеск. Он стоял у стены, наблюдая за хаосом, и его саркастические комментарии, которые он бросал своим друзьям, были острее, чем когда-либо.       Они заметили друг друга почти сразу. Их взгляды встретились через всю комнату, полную танцующих тел, словно два острых клинка, скрестившихся в темноте. И всё — напряжение последних недель, бесконечные мелкие уколы, ярость, усталость — всё это поднялось комом в горле у Хёкдже и сгустилось в ледяной шар где-то в глубине Чонуна.       Инцидент произошёл у импровизированного бара. Хёкдже, уже изрядно набравшийся, пробивался за новой порцией. Чонун как раз отходил, держа в руке свой термос. Они столкнулись плечом к плечу. Не сильно. Но достаточно. — Ослеп, что ли? — хрипло рявкнул Хёкдже, обернувшись. Глаза его уже были мутными от алкоголя, но жёлтый огонь в них тлел, готовый вспыхнуть.       Чонун остановился. Медленно повернулся. Его лицо было каменным. — Слеп? Нет. Просто не ожидал встретить здесь столь плотное скопление невоспитанности и дурного запаха. Проходи, не задерживайся. Твоё пиво ждёт.       Это было словно спичка, брошенная в бензин. Хёкдже рванулся вперёд. — Ты… ты…! — Он не нашёл слов. Вся его злоба вылилась в попытку схватить Чонуна за грудки. Тот даже не отшатнулся. Он просто ловко отошел в сторону, движение было таким быстрым и точным, что человеческий глаз едва уловил его. Но Хёкдже, с его обострёнными рефлексами, увидел. И это взбесило его ещё больше. — Хватит! Остынь! — Это закричал Хичоль, пытаясь вставить себя между ними. С другой стороны подскочили Чонсу и Донхэ.       Настоящая драка, к счастью, не началась. Но на них уже смотрели. Кто-то свистел, кто-то кричал: «Да разнимите их!». Хаос вечеринки на секунду сфокусировался на них.       Их буквально растащили по разным концам лофта. Хичоль и ещё пара парней заволокли брыкающегося и рычащего Хёкдже в маленькую подсобку, где хранились запасы напитков. Чонсу и Донхэ увели Чонуна в смежную комнату — кабинет с диваном и столом.       В подсобке пахло пылью и картонными коробками. Хичоль втолкнул Хёкдже внутрь. — Ты совсем офигел?! Тут людей полно! Успокойся! — Он! Он опять! — бушевал Хёкдже, мечась по крошечному пространству. — Я его прибью! Я его…! — Никого ты не прибьёшь! Сядь, выдохни. На, — Хичоль сунул ему в руки новую банку пива. — Заткнись и пей. Я сейчас вернусь.       Он вышел, прикрыв дверь. Хёкдже прислонился к стене и с силой раздавил банку в руке. Пена брызнула во все стороны. Он дрожал. От злости, от унижения, от этой всепоглощающей ненависти, которая пожирала его изнутри.       В соседней комнате царила другая атмосфера. Холодная, напряжённая. Чонун стоял у окна, спиной к друзьям, глядя в ночь. Он был невероятно спокоен внешне. Но Чонсу, знавший его дольше всех, видел мельчайшие детали: как напряжена линия его плеч, как неподвижны пальцы, сжимающие термос. — Чонун, да забей, — сказал Чонсу. — Он же просто животное. Не обращай внимания. — Животное, — тихо повторил Чонун, не оборачиваясь. — Да. Но даже у животных бывает… слишком. Слишком шумно. Слишком навязчиво. Слишком… много.       Он обернулся. Его глаза в полумраке комнаты казались совершенно чёрными. — Идите. Развлекайтесь. Мне нужно… побыть одному. Немного.       Чонсу и Донхэ переглянулись, но не стали спорить. Они вышли. Чонун остался один в тишине, нарушаемой лишь приглушёнными ударами басов из главного зала.       Прошло время. Вечеринка бушевала, но её эпицентр сместился. Хичоль, убедившись, что Хёкдже более-менее успокоился: он просто сидел на полу, угрюмо уставившись в стену, решил вернуться к веселью. — Ты как? Выйдешь? — Иди, — буркнул Хёкдже. — Я… позже.       Он не мог оставаться в этой клетке. Ему нужен был воздух. Когда за Хичолем закрылась дверь, Хёкдже поднялся и вышел. Он не пошёл в главный зал. Он свернул в длинный, тёмный коридор, ведущий к пожарному выходу. Ему нужно было просто пройтись. Остыть. Выветрить из головы этот бархатный, но надменный голос.       Коридор был пуст и освещён лишь аварийными светильниками, отбрасывающими длинные, искажённые тени. Идя по нему, Хёкдже услышал шаги с другого конца. Лёгкие, бесшумные, но он их уловил. Он остановился. Из тени навстречу ему вышел Чонун.       Они замерли в нескольких метрах друг от друга, посреди пустого, звенящего тишиной пространства. Музыка сюда почти не доносилась. Было слышно только их дыхание. Хёкдже — тяжёлое, с хрипотцой. Чонун — настолько тихое, что его можно было принять за отсутствующее.       Никто не сказал ни слова. Слов уже не было нужно. Всё было сказано за эти недели, месяцы, годы. Ненависть висела в воздухе плотной, осязаемой субстанцией.       Хёкдже первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд. — Ну что? Пришёл добить? Бледный урод.       Чонун не ответил. Он просто смотрел на него. Его лицо в полумраке было похоже на маску из белого мрамора. Потом он тоже сделал шаг навстречу. — Ты ищешь смерти? — спросил Чонун, и его голос был низким, без единой нотки иронии. В нём была только холодная, смертельная серьёзность. — Я ищу, чтобы ты наконец исчез, — прошипел Хёкдже. Он чувствовал, как зверь внутри рвётся наружу. Шерсть поднялась дыбом под кожей, когти зачесались, жаждущие вонзиться во что-то. — Я не исчезну, — просто констатировал Чонун. — А ты… ты будешь вечно лаять у моих ног. Надоело.       Он сделал ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до метра. Хёкдже почувствовал волну холода, исходящую от вампира. Не физического, а того самого, глубинного, вечного холода нежити. Он зарычал. Низко, по-звериному. И бросился вперёд.       Это не была драка в человеческом понимании. Это была вспышка. Хёкдже двигался со звериной скоростью, его кулак, сжатый в настоящую волчью лапу с прорезающимися когтями, нёсся к лицу Чонуна. Но Чонун был быстрее. Настолько быстрее, что его движение слилось в размытое пятно. Он не стал уворачиваться или блокировать удар. Он просто… поймал его.       Его ледяная рука сомкнулась на запястье Хёкдже с такой силой, что раздался сухой, болезненный хруст. Хёкдже вскрикнул от неожиданности и боли. В следующее мгновение он оказался пришпиленным к стене. Всё произошло так быстро, что он не успел понять, как. Спина с силой ударилась о бетон, выбив из лёгких воздух. Над ним навис Чонун, прижимая его к стене всем телом.       Но дело было не только в физической силе. Впервые за все их знакомство Хёкдже ощутил нечто большее. Ауру. Настоящую, древнюю, подавляющую ауру доминанта. Она обрушилась на него невидимой, но невероятно тяжёлой волной. Это был не просто холод. Это был абсолютный, неоспоримый приоритет хищника высшего порядка. Это был приказ, вшитый в саму природу, в кровь, в инстинкты: лежать. не двигаться. подчиниться.       Хёкдже, чья собственная аура всегда была бунтарским, диким огнём, впервые в жизни почувствовал, как этот огонь гаснет под ледяным, безразличным прессом. Его звериная сущность, всегда бросавшаяся в бой, вдруг сжалась в комок страха и недоумения где-то глубоко внутри. Он замер, широко раскрыв глаза. Жёлтый огонь в них не погас — он стал ярче, отчаяннее, но это был уже не огонь атаки, а огонь шока, почти паники. Он не мог пошевелиться. Его тело, его мускулы, его воля были парализованы этой чудовищной, тихой силой. Чонун смотрел на него с таким выражением, которого Хёкдже никогда раньше не видел. Не было ни насмешки, ни злобы, ни даже привычной меланхолии. Была холодная, бездонная интенсивность. Его глаза, обычно такие тёмные, теперь светились ровным, алым свечением, как два уголька в пепле. В них было спокойствие. Спокойствие горной вершины, которая просто есть, не обращая внимания на бурю у своего подножия.       Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Хёкдже. Хёкдже чувствовал его ледяное дыхание на своей коже. — Ну что, волк? — прошептал Чонун. Его голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как стальной гвоздь. — Доигрался? Когда же ты наконец угомонишься? Или… — он сделал едва заметную паузу, и в его глазах промелькнула искра чего-то тёмного, запретного, — …тебя обязательно нужно надрессировать? Чтобы стал паинькой? Хотя… — его взгляд скользнул по перекошенному от шока и ярости лицу Хёкдже, по его жёлтым, горящим непокорством глазам, — …надо признать. Твоя дерзость… твоё безнадёжное, идиотское упрямство… меня заводит.       И прежде чем Хёкдже смог что-то понять, обработать эти слова, Чонун действовал. Его свободная рука рванулась вперёд и вцепилась в затылок Хёкдже, сжимая волосы так, что тому показалось, будто череп сейчас треснет. И в следующее мгновение холодные, твёрдые губы впились в его губы.       Это не был поцелуй. Скорее акт агрессии, доминирования, поглощения. В нём не было ни капли нежности, только холодный, металлический вкус силы и абсолютной власти. Хёкдже попытался вырваться, зарычать, укусить, но его тело всё ещё было сковано аурой, а рука, сжимающая его запястье, казалось, была выкована из стали. Он мог только принимать это, широко раскрыв от ужаса и ярости глаза, в которых бушевала буря непонимания.       Чонун оторвался на секунду, его алые глаза пылали в полумраке. Он не сказал больше ни слова. Просто, не отпуская захвата на затылке, с силой толкнул Хёкдже вперёд, к ближайшей двери в коридоре. Та оказалась незапертой. Это была пустая комната для хранения уборочного инвентаря. Чонун втолкнул Хёкдже внутрь, шагнул следом и захлопнул дверь, погрузив их в полную, густую темноту.

***

      В тот самый момент, когда дверь в кладовку с гулким щелчком захлопнулась, поглотив бледный свет аварийных фонарей и два пылающих взгляда, в дальнем конце коридора, у самого поворота, застыли две тени. Пак Чонсу и Ли Донхэ стояли неподвижно, как изваяния. Они видели всё: вспышку движения, Хёкдже, пришпиленного к стене, ледяную доминантную ауру, пронзившую пространство, и... финал. Финал, которого они, возможно, подсознательно ждали, но в реальности увидеть оказалось шоком. Даже для вампиров. Особенно для Чонсу, который знал Чонуна дольше всех. — Ну... — начал Донхэ, но слова застряли у него в горле.       Чонсу лишь медленно выдохнул, и в его тёмных глазах отразилась смесь недоумения, дурного предчувствия и... чёрного, вампирского любопытства. Он смотрел на закрытую дверь, за которой царила тишина, более зловещая, чем любой крик. — Он не шутил, — наконец пробормотал Чонсу. — Он действительно... завёлся. До состояния. Я такого не видел... давно.       Именно в этот момент сзади, из-за их спин, раздался лёгкий, скрипучий звук зажигалки. Оба вампира резко обернулись, приняв боевые стойки — плавные, бесшумные, смертельные.       В скупом свете зажигалки возникло лицо Ким Хичоля. Он прикурил сигарету, сделал глубокую затяжку и выпустил струйку дыма в сторону кладовки. Его лицо, обычно спокойное и флегматичное, выражало насмешливость. — Расслабьтесь, бледнолицые, — хрипло сказал он, пряча зажигалку в карман. Он кивнул в сторону двери. — Ну что, ставим? Они там сейчас либо потрахаются и наконец успокоятся, либо поубивают друг друга. Пятьдесят на пятьдесят. Я бы на второе поставил, но хрен его знает с вашими... наклонностями.       Чонсу и Донхэ переглянулись. Ирония оборотня была настолько грубой и в то же время точно попадающей в суть, что напряжение на секунду спало. Углы губ Чонсу дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. Он оценивающе посмотрел на Хичоля. — Потрахаются? — переспросил он с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Это оптимистично. Судя по тому, как твой друг летел на стену, процесс будет больше напоминать... заточку кинжалов. Болезненный и шумный. — Зато эффективный, — пожал плечами Хичоль, снова затягиваясь. — Пару сломанных рёбер, хорошая встряска — и может, на месяц хватит. А то эта их петрушка уже всем, блять, надоела. Весь универ ходит и перешёптывается, как на ток-шоу. Надоело. — Согласен, — неожиданно кивнул Чонсу. Он прислонился к стене, скрестив руки. — Драма уже вышла за рамки хорошего вкуса. Если они там и правда займутся... в кладовке с вёдрами, это будет хоть какое-то развитие сюжета. А то уже два года одно и то же: рычание, оскал, средние пальцы. Скучно. — О, смотрите, ценитель, — фыркнул Хичоль, но в его тоне не было злобы. Было скорее усталое товарищество по несчастью — товарищество тех, кому приходится разгребать последствия чужого эпического идиотизма. — Я больше за вариант с убийством. Меньше мороки потом. Одного в речку, другого в склеп, и всем спокойствие.       Донхэ, до сих пор молчавший, мрачно произнёс: — Склеп не поможет. Он и из склепа выползет, чтобы продолжить. Если он там не прикончит его насовсем.       Наступила короткая пауза. Трое недолюдей, представители разных видов, стояли в пустом коридре и слушали далёкие, приглушённые удары басов с вечеринки. Их объединяло одно: истошное, всепоглощающее желание, чтобы этот бесконечный цирк наконец закончился. — Ладно, — вздохнул Чонсу, глядя на дверь. — Ставлю на... вариант с примирением. Кровавым, болезненным, но примирением. Если он его не загрызёт в первые пять минут, значит, возобладает какой-то иной интерес. — Пари, — тут же отозвался Хичоль. — Я говорю, через десять минут мы услышим либо вой, либо треск костей. Никакого третьего варианта. — Принимается, — кивнул Чонсу. — Проигравший оплачивает счёт в том подвальном баре с живым кроликом на выбор победителя.       Хичоль скривился: — Ты и твои извращённые вампирские закуски... Ладно.       Они замолчали, прислушиваясь. За дверью по-прежнему была тишина. Но теперь это была напряжённая, звенящая тишина ожидания. Тишина перед бурей или перед чем-то иным.

***

      Темнота в кладовке была не просто отсутствием света. Это была густая, вязкая, почти осязаемая материя, пахнущая пылью, ржавым металлом от вёдер и швабр, плесенью и... чем-то резким, звериным, что уже успел выделить в шоке Хёкдже. Она давила на барабанные перепонки, обостряла каждый звук до крика.       Первые секунды после захлопывания двери были немыми. Звенящая, тяжёлая немая сцена, где единственным звуком было их дыхание — хриплое, яростное у Хёкдже и тихое, контролируемое, но с непривычной хрипотцой у Чонуна.       Паралич от доминантной ауры длился недолго. Шок прошёл, сменившись новой, бешеной волной ярости. Унижение от того, что его прижали, от поцелуя переполнило чашу. — Ты... конченый... ублюдок! — прошипел Хёкдже в темноту, и его голос сорвался на рычание. Он рванулся, пытаясь вырвать запястье из ледяной хватки. — Отпусти! Я тебе глотку вырву, тварь! Отпусти, блядь!       В ответ не последовало ни слова. Только сжатие стало ещё сильнее, больнее. Вторая рука Чонуна, всё ещё вцепившаяся в его волосы на затылке, дёрнула, заставив голову откинуться назад, обнажая горло. Это был немой, но красноречивый ответ: —Нет. — Ёб твою мать, Чонун! — заорал Хёкдже, отчаянно дёргаясь. Он попытался ударить свободной рукой, коленом, что угодно, лишь бы причинить боль. Но Чонун, казалось, предвидел каждое движение. Он ловко парировал, блокировал, прижимая Хёкдже к стене всем весом своего тела, которое оказалось невероятно тяжёлым, несмотря на кажущуюся хрупкость. — Что тебе надо?! Чего ты добился, а?! Насрать тебе в гроб, что ли?! — Заткнись, — наконец раздался голос. Он был низким, хриплым, лишённым привычной бархатистой иронии. В нём была сталь. — Просто заткнись, Хёкдже. Твоё тявканье мне осточертело. — А мне осточертел твой бледный пиздёж! Выпусти!       Новая попытка вырваться. Новый болезненный щелчок в суставе. Хёкдже выдохнул стоном, но не от боли — от бессилия. — Ты как надоедливая муха, — продолжил Чонун, и его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию, будто он говорил сам с собой. — Жужжишь, жужжишь, лезешь везде... Ни изгнать, ни прихлопнуть. Раздражаешь. День за днём. Год за годом. — Так отъебись от меня! Я тебя не звал! Ты сам лезешь! — Потому что ты единственный, кто не тупеет от страха, — прорычал Чонун, и в его тоне впервые прозвучало что-то похожее на искреннее раздражение. — Все остальные — серые, скучные, предсказуемые. А ты... ты хотя бы горишь. Горишь так ярко и так глупо, что на это невозможно не смотреть. Как на костёр из мусора. Воняет, но тепло. — Иди к чёрту со своими сравнениями! — Хёкдже с силой дёрнул головой, пытаясь освободиться от захвата. Его дыхание стало совсем грубым, в нём слышался свист. — Я тебе что, клоун?! — Нет, — ответил Чонун, и его губы оказались в сантиметре от уха Хёкдже. Холодное дыхание пробежало по коже, заставив ту покрыться мурашками. — Ты не клоун. Ты - проблема. И с проблемами нужно разбираться.       И тогда он двинулся. Быстро, решительно, без предупреждения. Рука, держащая запястье, не отпустила её, а потянула вниз, закручивая за спину Хёкдже, причиняя мучительную, выворачивающую боль в плече. Второй рукой он отпустил волосы и вцепился в воротник его футболки. Раздался резкий звук рвущейся ткани, и холодный воздух кладовки коснулся обнажённого плеча Хёкдже. — Что ты... — начал было Хёкдже, но его голос оборвался, когда он понял намерения. — Нет. Нет, ты ебнутый! Ты совсем ёбнутый, кровосос!       Чонун не ответил. Он наклонился к обнажённому участку кожи там, где шея переходит в плечо. Хёкдже замер, затаив дыхание, его звериные инстинкты кричали об опасности, о нарушении границ, о чём-то древнем и страшном. Он почувствовал прикосновение холодных губ. Потом — острое, пронзительное, жгучее давление.       Боль.       Чистая, яркая, ослепляющая боль от пронзания плоти. Хёкдже аж подпрыгнул, всем телом рванувшись в протесте, но захват был неумолим. Он закричал. Не слово, а просто крик — хриплый, животный, полный шока и невероятного, неописуемого унижения. — А-А-АРГХ! ТВАРЬ! КРОВОСОС ЕБАНЫЙ! ВЫТАЩИ! ВЫТАЩИ ЭТО, СУКА!       Но клыки не вытаскивали. Они вонзались глубже. И вместе с болью, сквозь неё, поползло что-то другое. Странное, пугающее, тёплое. Волна тепла, разливающаяся от точки укуса по всему телу, противоречащая ледяному прикосновению самого вампира. Это было что-то иное. Возможно, просто физиологическая реакция на травму и адреналин. А возможно... что-то, что содержалось в самой слюне древнего существа, помимо антикоагулянтов.       Хёкдже почувствовал, как его мышцы, ещё секунду назад напряжённые в отчаянном сопротивлении, вдруг... дрогнули. Напряжение не ушло, но оно изменило качество. Ярость никуда не делась, но к ней примешался шок, замешательство и этот чёртов, предательский жар, расползающийся под кожей. Его крики сменились прерывистым, тяжёлым дыханием. А потом... из его горла вырвался звук, которого он сам испугался больше, чем боли.       Тихий, подавленный стон. Почти скулящий. Звук, в котором было больше растерянности, чем протеста.       И это заставило Чонуна отпрянуть. Он резко оторвался, откинув голову назад. Его клыки, окрашенные в тёмный, почти чёрный в темноте цвет, обнажились. В его алых, светящихся в темноте глазах отразилось нечто, похожее на шок. Не на раскаяние, Чонун не был способен на него в привычном понимании. А на ошеломлённое осознание. Осознание того, что он не просто укусил врага, чтобы пометить или наказать. Он... перешёл черту. Ту самую черту, которая отделяла их ритуальную войну от чего-то другого. Примитивного. Личного.       Но шок длился мгновение. Его взгляд, дикий и алый, тут же устремился вниз, к лицу Хёкдже, ищущему в полутьме подтверждения того, что он только что услышал. А потом... он скользнул ниже. И замер.       В тусклом свете, пробивающемся из-под двери, было видно не так уж много. Но достаточно. Изменение в силуэте Хёкдже, в положении его бёдер, прижатых к нему, было... очевидным. Явным. Неоспоримым.       В кладовке воцарилась новая тишина. На сей раз — ошеломлённая, оглушительная. Даже Хёкдже, всё ещё трясясь от боли, шока и странного жара, замер, осознав, что что-то не так. Что-то изменилось. Его взгляд, полный ярости и смущения, встретился с горящим алым взглядом Чонуна.       Чонун смотрел на него. Не на лицо. Туда, где его собственное тело всё ещё прижимало тело оборотня к стене. Его губы, испачканные кровью, приоткрылись. В его глазах мелькнула целая буря эмоций: отторжение, презрение, недоумение... и под всем этим: тлеющая, опасная искра чего-то вроде извращённого торжества. Или голода. Или того и другого сразу. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд обратно на лицо Хёкдже. — Что... — начал Чонун, и его голос был до странности тихим, почти срывающимся. — Что это?       Хёкдже ничего не ответил. Он не мог. Он сам был в шоке от собственной реакции. От боли, которая обернулась... этим. От унижения, которое достигло какой-то новой, запредельной глубины. Он только выдохнул прерывисто, и в его дыхании слышалось то самое скулящее недоумение.       Этот звук, казалось, что-то переключил в Чонуне. Исчезла последняя тень сомнения, последний призрак контроля. В его глазах осталась только та самая первобытная, хищная ясность. И странная, извращённая нежность.       Он не стал отпускать захват. Наоборот. Его рука, всё ещё держащая запястье Хёкдже, ослабила хватку, но не отпустила, а повела его вниз, к своей талии, прижимая ладонь Хёкдже к собственному телу, давая тому почувствовать ответную, твёрдую, холодную готовность. — Ох, волчонок... — прошептал Чонун, и в его голосе впервые зазвучали нотки того самого бархатного сарказма, но теперь он был направлен не вовне, а внутрь этой темноты, на них двоих. Он наклонился снова, но уже не для укуса. Его губы коснулись уха Хёкдже, холодные и влажные от крови. — Значит, вот чего ты на самом деле хочешь? Всё это время? Вся эта злоба, этот вой... это просто приглашение?       Хёкдже, ощутив под своей ладонью через тонкую ткань ответное напряжение, рванулся назад, будто обжегся. Ярость, смешанная с паническим стыдом, хлынула новой волной, вытесняя странное оцепенение. — Да ты совсем... не в себе! — выдохнул он хрипло, пытаясь оттолкнуть Чонуна, но его собственная предательская физиология лишала движения былой силы. — Это не... это не то! Это из-за укуса, чёрт возьми! Отпусти! — Из-за укуса? — Чонун не отстранился. Наоборот, он придвинулся ближе, и его холодный лоб почти упёрся в горячий, вспотевший лоб Хёкдже. Его алые глаза в темноте светились, как угли. — Милый, наивный пёсик. Я не впрыскивал тебе афродизиак. Только антикоагулянт. Всё остальное... — он сделал короткую, едва уловимую паузу, — ...это чисто твоё. Твой дикий, необузданный отклик. На меня. На мои клыки в твоей плоти. Признайся, это было... интенсивно? — Молчи! — Хёкдже попытался ударить головой, но Чонун легко уклонился, и удар пришёлся в пустоту. — Я тебя убью! Я правда тебя убью! — Попробуй, — прошептал Чонун, и в его голосе прозвучала не угроза, а вызов. Почти поощрение. — Но сначала... давай разберёмся с этим.       И он двинулся снова. Нежно, но неумолимо. Его рука, которая вела ладонь Хёкдже, теперь скользнула к его пояснице, прижимая их тела ещё плотнее. Второй рукой он снова захватил его за волосы на затылке, но теперь не дёрнул, а просто удерживал, фиксируя его голову. Его губы снова нашли губы Хёкдже, но на этот раз это не было актом доминирования. Это был поцелуй. Глубокий, влажный, солёный от крови и пота. В нём не было мягкости. Была всепоглощающая, хищная требовательность. Чонун словно выпивал его протесты, его ярость, его стыд, заставляя тонуть в этом ледяном, всепоглощащем контакте.       Хёкдже попытался сопротивляться. Сжать зубы, оттолкнуть его. Но его собственное тело предавало его снова и снова. Боль от укуса превратилась в пульсирующее, жгучее пятно, от которого по всему телу расходились волны того странного, парализующего жара. Поцелуй, вместо того чтобы вызвать отвращение, лишь разжигал этот жар, направляя его в одно, невыносимо конкретное русло. Он застонал прямо в рот Чонуну. Стон отчаяния, бессилия и непонимания, что с ним происходит. Его руки, сжатые в кулаки, разжались и беспомощно уцепились в складки чужой одежды — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться.       Чонун воспринял этот стон как капитуляцию. Он оторвался, его дыхание — редкое, прерывистое для вампира было слышно в тишине. Его глаза пылали. — Вот так, — прошептал он, и его голос дрожал от чего-то, что не было ни злобой, ни сарказмом. Это была чистая, неразбавленная жажда. — Вот так, Хёкдже. Перестань бороться. Ты же видишь, твоё тело уже всё решило за тебя. — Не... не говори так, — выдавил Хёкдже, но его протест уже звучал слабо, сломанно. — Почему нет? Это правда. Ты всегда был рабом своих инстинктов. Злобы. Ярости. А сейчас... — Чонун провёл большим пальцем по его нижней губе, смазывая каплю крови. — Сейчас твой инстинкт говорит тебе кое-что другое. И это... чертовски заводит.       Он отпустил его волосы, и обе его руки опустились ниже, к поясу Хёкдже. Ловкие, холодные пальцы нашли пряжку ремня, щёлкнули ею.       Хёкдже снова вздрогнул, попытался схватить его за запястья. — Нет... стой... — Стой? — Чонун усмехнулся коротко, беззвучно. Он не стал бороться, просто наклонился и снова коснулся губами свежего укуса на его плече. Хёкдже вскрикнул от нового приступа острой, сладкой боли, и его хватка ослабла. — Слишком поздно для «стой». Слишком поздно, когда ты так на меня реагируешь. Слишком поздно уже два года.       Звук расстёгивающейся молнии был невероятно громким в тишине кладовки. Хёкдже зажмурился, как будто это могло остановить происходящее. Его разум метался между паникой, яростью и этим всепоглощающим, позорным возбуждением, которое росло с каждым прикосновением ледяных пальцев.       Чонун был безжалостно эффективен. В его движениях не было ни робости, ни нерешительности. Была древняя, отточенная уверенность хищника, знающего, чего он хочет. Он не тратил времени на ласки. Его цель была ясна. Он лишь убедился, что Хёкдже не сможет, да уже и не хочет по-настоящему сопротивляться, и, прижав его к холодной стене, вошёл в него одним резким, точным движением. Боль. Резкая, разрывающая. Хёкдже закричал, но крик его был немедленно заглушён губами Чонуна. Боль смешалась с жаром, с непристойным, немыслимым ощущением заполненности, с шоком от того, что это происходит. Что это делает с ним он. Его заклятый враг. Бледный, холодный вампир, который сейчас прижимал его к стене и двигался внутри него с методичной, неумолимой силой. И он, оборотень, что позволил этому кровососу доминировать над собой, делать все, что тот пожелает, сам сделся ему в руки. — Чёрт, ты же меня порвал, скотина! — в уголках глаз скопились слезы, он говорил это в перерыве, пока Чонун сцеловывал его болезненные стоны с губ. — Ничего, регенерацией не обделен. Видишь? — прошептал Чонун ему в губы, прерывая поцелуй. Его собственное дыхание теперь было слышно — низкое, хриплое. — Видишь, как хорошо? Как правильно. Вся твоя злоба, весь этот шум —это просто было... ожидание.       Хёкдже не мог ответить. Он мог только хватать воздух, цепляясь за плечи Чонуна, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Каждое движение приносило новую волну противоречивых ощущений — боли, унижения и дикого, запретного удовольствия, которое поднималось из самых глубин, вопреки всему. Его звериная сущность, подавленная доминантной аурой, теперь не рычала в протесте. Она... подчинялась. И в этом подчинении находила своё извращённое удовлетворение.       Чонун, казалось, читал каждое его напряжение, каждый сдерживаемый стон. Он менял угол, глубину, находил точки, от которых у Хёкдже перехватывало дыхание и из глаз наворачивались предательские слёзы ярости и наслаждения. Он не говорил больше насмешливых слов. Он просто смотрел на его лицо в полутьме, впитывая каждую гримасу, каждый потерянный, полный шока взгляд. И в его алых глазах горело нечто столь же дикое и неконтролируемое, что и в жёлтых глазах оборотня. Только холодное. Только древнее.       Темп ускорялся. Методичность сменилась яростной, голодной потребностью. Стена кладовки глухо стучала в такт их движениям. Хёкдже уже не пытался сдерживать звуки. Из его горла вырывались сдавленные рычания, стоны, прерывистые, бессвязные проклятия, обращённые и к Чонуну, и к самому себе. Его тело, всё ещё напряжённое, теперь было напряжено иначе: в ожидании разряда, в котором смешаются все яды: ненависть, боль, стыд и это невыносимое, позорное наслаждение.       Чонун почувствовал это приближение. Его пальцы впились в бёдра Хёкдже так, что должны были остаться синяки. Он пригнулся к его шее, к тому месту, где уже был укус, и прошептал, и в его голосе прозвучала последняя, извращённая насмешка, смешанная с чем-то вроде одержимости: — Кончай, волк. Кончай для меня. Покажи, на что ты способен, когда перестаёшь лаять.       И это стало последней каплей. Словно триггером. Волна накрыла Хёкдже с такой силой, что он забыл, где он, кто он, и кто с ним. Его тело выгнулось в немой судороге, он впился зубами в собственное плечо, чтобы заглушить дикий, скулящий крик, который рвался наружу. Мир на секунду превратился в белый шум боли и наслаждения, где не было ни врага, ни себя, только всепоглощающий, разрушительный разряд.       Чонун почувствовал, как его собственное холодное тело захлестнула ответная волна. Он не издал ни звука, только резко, с силой вонзил клыки в то же самое место на шее Хёкдже, не для питания, а как последний акт обладания, метки, слияния. Они застыли так на несколько бесконечных секунд — сцепленные, дрожащие, чужие и неразделимые в темноте вонючей кладовки.       Тишина, которая наступила потом, была ещё более оглушительной, чем та, что была до этого. Её нарушали только прерывистые, тяжёлые вздохи Хёкдже и абсолютно бесшумное, но ощутимое присутствие Чонуна.       Постепенно сознание возвращалось. А с ним — реальность. Боль в плече, в спине, в... другом месте. Холод стены. Запах крови, пота, секса и пыли. И самое главное — осознание того, что произошло.       Хёкдже медленно открыл глаза. Чонун уже отстранился. Он стоял перед ним, поправляя свою одежду с той же ледяной, отстранённой аккуратностью, с какой поправлял стул в библиотеке. На его губах и подбородке были тёмные подтёки. Его алые глаза были теперь прикрыты, лицо снова стало маской, но на нём лежала тень какого-то глубокого, тёмного удовлетворения.       Хёкдже попытался пошевелиться. Ноги его не слушались. Он сполз по стене на пол, на груду каких-то тряпок или мешков. Он сидел, обхватив голову руками, дрожа всем телом. Ярость вернулась, но теперь она была тёплой, липкой, беспомощной. Её смешивало с отвращением к себе и с остатками того жара, что всё ещё пульсировал в его жилах. Он поднял голову. Его жёлтые глаза, потухшие и растерянные, застеленые пеленой похоти и удовлетворения, встретились с алыми. — Ненавижу тебя, — прошипел он, и в его голосе не было прежней силы, только хрипая, детская убеждённость. — Я тебя ненавижу.       Чонун смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул, один раз, коротко. — Знаю, — сказал он просто. И в этом не было ни насмешки, ни злобы. Была лишь констатация факта, столь же неоспоримого, как только что случившееся. — И это... ничего не меняет.       Он повернулся, взял со стопки в углу какую-то тряпку, вероятно, старую, грязную тряпку для пола, и бросил её Хёкдже на колени. — Приведи себя в порядок. Или не приводи.       И, не оглядываясь, он открыл дверь кладовки и вышел в коридор, растворившись в полумраке, оставив Хёкдже одного в темноте, в запахе их греха, с кровью на плече и с разрушенным миром внутри, где крутилось очень много вопросов.

***

      Сосновый воздух зимнего леса был острым, как сталь, и чистым, как слёзы. Он выжигал из лёгких городскую пыль, смог и... тот запах. Запах пыльной кладовки, крови и холодной кожи. Хёкдже втягивал его полной грудью, стоя на крыльце двухэтажного родового дома на окраине национального парка. Вокруг простирались белые, немые просторы, укрытые снегом. Здесь пахло хвоей, морозом и свободой. Здесь не было ни бледных вампиров, ни их ядовитых шпилек.       Он провёл все рождественские каникулы здесь, у своей стаи. И почти всё это время в волчьем обличии. Густая, пепельно-серая шерсть с рыжеватым подпалом на брюхе и лапах была ему теперь роднее, чем человеческая кожа. В этой форме мысли текли иначе: проще, чище, инстинктивнее. Не было мучительного самоанализа, только голод, усталость после долгой охоты, тепло от тела, прижавшегося к телу сородича у печи, зуд заживающей раны на загривке. Да, рана. След от укуса. В волчьей шкуре он затягивался быстрее, превращаясь из кровавой метки в розоватый, всё ещё чувствительный шрам под плотным слоем меха. В человеческом обличии он был слишком явным, слишком личным. Потому Хёкдже и носил только высокие, плотные свитера, даже дома, даже когда не было рядом никого, кроме семьи и Хичоля.       Хичоль. Его друг, его брат по стае, его единственная связь с тем безумным миром, который остался в Сеуле. Хичоль приехал с ним. Он видел его в ту ночь после вечеринки. Видел его дикие, потухшие глаза, разорванную футболку, немую дрожь. И он выпытал правду. Не сразу. Сначала были долгие пробежки по лесу в волчьем обличье, молчаливая охота, вечера, когда Хёкдже просто лежал у камина, уткнувшись мордой в лапы, и не реагировал ни на что. Потом, уже ближе к Новому году, когда первая волна шока схлынула, оставив после себя вязкое, ядовитое месиво из эмоций, Хичоль заговорил. Без прикрас, по-волчьи прямо: — Ну, и? — спросил он однажды вечером, когда они вдвоем рубили дрова у сарая. — Он тебя трахнул. С кем не бывает.       Хёкдже аж поперхнулся, едва не выронив топор. Он посмотрел на друга глазами, в которых снова вспыхнул жёлтый огонь, на этот раз от чистой ярости и стыда. — Что?! «С кем не бывает»?! Это же... это Чонун! И это не просто... это было... — Насилие? — перебил Хичоль, прищурившись. — Он тебя силком затащил? Связал? Угрожал убить?       Хёкдже замер. Воспоминания хлынули обратно: его собственное предательское тело, откликающееся на укус, на прикосновения, его стоны, его... конец. Он сглотнул комок горечи. — Нет... не совсем. Но он... он доминировал. Аурой. Силой. Я не мог... — Не мог или не хотел по-настоящему? — Хичоль поставил своё полено на плаху и взмахнул топором с глухим стуком. — Брось. Мы же оборотни. Мы чувствуем фальшь за версту. Если бы ты всем своим существом не хотел этого, даже под той его аурой, ты бы нашёл способ вырваться. Или хотя бы отгрызть ему глотку в процессе. Но ты не стал. — Я не... — начал Хёкдже, но голос его предательски дрогнул. Он отвёл взгляд. — Мне понравился его укус, хён До чёртиков. От него у меня... встал. С самого начала. Что это, а? Как это?       Хичоль наконец отложил топор, вытер лоб и посмотрел на него с тем спокойным, слегка усталым пониманием, которое может быть только у того, кто знает тебя с щенячьего возраста. — Это вампир, древние феромоны, древняя всякая хрень. Он тебя просто... химически подловил. Как сучка в течку. Ничего личного. Твоё тело среагировало на стимул. Всё. — Но это же... гейский секс, — прошептал Хёкдже, и слово «гейский» прозвучало как самое страшное проклятие. Не потому что он был гомофобом. А потому что это ломало всю его картину мира. Он — самец, оборотень, и позволил другому самцу, да ещё и вампиру, сделать с ним это. И не просто позволил. Его тело откликнулось. — И что? — пожал плечами Хичоль. — В стае тоже бывает. Скучно зимой, тем более. Главное — кто сверху был. А сверху был он, да?       Хёкдже кивнул, не в силах вымолвить слово. — Ну вот. С точки зрения иерархии — он утвердил доминирование. С точки зрения биологии — ты получил дозу адреналина, эндорфинов и всякой вампирской дряни. И кончил. Всё. Никакой драмы. Ты ненавидишь его? Ненавидь дальше. Но теперь ты знаешь его козырь. И в следующий раз будешь готов. Или, если захочешь повторить — тоже будешь готов. Без истерик.       Но Хичоль не понимал. Не в этом была суть. Не в физиологии, не в иерархии. Суть была в том, что в тот момент, в темноте кладовки, Хёкдже перестал ненавидеть. Ненависть растворилась во всём остальном — в боли, в шоке, в наслаждении. На какое-то мгновение он перестал быть врагом Ким Чонуна. Он стал просто... телом, откликающимся на другое тело. И этот разрыв в его идентичности, эта минутная капитуляция пугали его куда больше, чем сам факт секса.       Поэтому он бежал в лес. Днём они с Хичолем рыскали по снежным тропам в волчьем обличье, выслеживая оленей, просто бежали, чтобы усталость заглушила мысли. Вечерами он отказывался принимать человеческий вид, оставаясь лежать на коврике у камина большим, грустным волком. Мать беспокоилась, но отец, старый, седой оборотень с шрамом через глаз, лишь ворчал и качал головой, мол, как отойдет, расскажет.       Зеркала Хёкдже избегал как огня. В отражении волка он видел лишь зверя. В отражении человека он мог увидеть что-то ещё следы той ночи, стыд в собственных глазах, ту слабость, которую он проявил. В волчьей шкуре всё было проще.       Иногда, лёжа ночью и слушая завывание вьюги за стенами, он ловил себя на том, что его волчий нос, тонкий и чувствительный, ищет в воздухе не запах сосны или дичи, а тот самый, смешанный — сандала, черной смородины, древней пыли и... крови. Его собственной крови. И тело, большое, мохнатое, содрогалось от непонятного внутреннего трепета, который был очень далёк от ненависти.       Он кусал себя за лапу, чтобы прогнать это ощущение. Рычал в подушку. Но мысль, как клещ, впивалась в мозг: А что, если это повторится?       И самая страшная часть его была не уверена, хочет ли он, чтобы этого никогда не повторилось. Потому что в том акте насилия, подчинения и боли была какая-то чудовищная, завершённая истина. Та, перед которой меркли все их слова, все перепалки, все эти годы взаимных уколов. И эта истина была проще и страшнее любой ненависти: он принадлежал ему. В каком-то первобытном, неоспоримом смысле. И часть его, самая дикая и постыдная, с этим смирилась.       В последнюю ночь каникул, перед отъездом в Сеул, Хёкдже вышел на террасу. Не в человеческом виде. Большим серым волком, который сел на задние лапы, поднял морду к ледяному, усыпанному звёздами небу и издал долгий, тоскливый вой. Вой, в котором была вся его злость, всё его смятение, вся его боль и... томительное, непонятное ожидание.       Хичоль, стоявший в дверях, слушал его, попивая горячий сидр. Потом вздохнул и пробормотал себе под нос: — Ну всё, пропал наш парень. Заболел. И лекарства, блядь, нет.       А в Сеуле, в своей пустой, минималистичной квартире с видом на ночной город, Ким Чонун стоял у окна. Он не пил кровь из термоса. Он просто смотрел на огни и время от времени проводил кончиком языка по едва ощутимым, почти зажившим следам на своих губах, следам, оставленным не его клыками, а чужими, волчьими зубами, впившимися в его плоть в момент наивысшего напряжения. Его лицо было спокойным. Но в глубине тёмных, не отражающих света глаз плавала та самая алая искра голода. Голода, который теперь имел вкус, запах и имя.       Он ждал начала семестра с таким же нетерпением, с каким раньше ждал лишь новых стычек. Но теперь это ожидание было окрашено в иные тона. Более тёмные. Более... интимные.       Он знал, что Хёкдже вернётся. И он знал, что что-то между ними сломалось навсегда. Но сломалось не в худшую сторону. Просто старая, детская игра закончилась. Начиналась новая. Гораздо более интересная.

***

      Возвращение в Сеул было похоже на погружение в чужой, враждебный аквариум. Воздух кампуса Сонгюнгвана, ещё не до конца проснувшегося после праздников, казался Хёкдже густым и спёртым после хвойной свежести леса. Каждый звук, каждый запах — гулкие шаги в коридорах, аромат свежемолотого кофе из автоматов, запах новых книг и старой мебели били по нервам. Он шёл по коридорам, закутанный в высокий чёрный свитер, под которым прятался шрам. Его походка была жёсткой, сдержанной, а взгляд прямым и пустым. Он не искал в толпе знакомые черты и не вздрагивал от каждого шороха. Он просто шёл, как автомат, пытаясь встроиться обратно в студенческую рутину.       Хичоль, идущий рядом, бросал на него беспокойные взгляды: «Держись, братан. Всё норм. Просто иди и делай вид, что ничего не было». Хёкдже молча кивал. Делать вид - это всё, что у него сейчас получалось.       Первая неделя прошла в странной, звенящей тишине. Они не сталкивались. Хёкдже подсознательно прокладывал маршруты, избегая архитектурного корпуса, библиотеки в те часы, когда там мог быть Чонун. Он превратился в призрака, в тень самого себя, и эта новая роль его изматывала даже больше, чем прежние вспышки ярости.       Изменение не осталось незамеченным. Те, кто привык к его бурным реакциям и ядовитым перепалкам с вампиром, теперь перешёптывались с удвоенным энтузиазмом. Хёкдже пропускал эти шёпоты мимо ушей. Они казались ему теперь нелепыми и мелкими. Реальность была куда страшнее любой сплетни.       И всё же, кампус был тесен. Их первая встреча после того была неизбежна. Это произошло в узком переходе между корпусами. Хёкдже, не глядя по сторонам, повернул за угол и буквально нос к носу столкнулся с Чонуном.       Он замер. Весь мир сузился до этого момента, до нескольких сантиметров, которые их разделяли. Его тело среагировало мгновенно и предательски: резкий спазм в животе, учащённое сердцебиение, волна жара, подкатившая к лицу. Он увидел всё те же детали: идеально прямые брови, тёмные, неотражающие свет глаза, бледную кожу, безупречный разрез губ. Но теперь он видел в них не просто врага. Он видел источник той боли, того унижения и того невыносимого, запретного наслаждения. И он ненавидел его за это ещё сильнее.       Чонун тоже остановился. Он смотрел на Хёкдже без тени привычной насмешки. Его взгляд был оценивающим, холодным, сканирующим. Он скользнул по высокому воротнику свитера, будто видел сквозь ткань, по напряжённым плечам, по скованному, почти паническому выражению лица. И в его глазах мелькнуло что-то... удовлетворённое. Как у коллекционера, убедившегося в подлинности редкого экземпляра.       Он не сказал ни слова. Просто слегка, почти незаметно, приподнял бровь. Этого было достаточно.       Хёкдже фыркнул, резко, по-звериному, развернулся на каблуках и пошёл прочь, почти бежал, чувствуя, как тот взгляд прожигает ему спину. Он не оглянулся. Не мог.       Второй раз был хуже. Хёкдже, зайдя в почти пустую аудиторию для самостоятельной работы, застал там Чонуна. Тот сидел у окна, в лучах зимнего солнца, которое, казалось, его не касалось, и что-то чертил в планшете. Увидев Хёкдже на пороге, он не стал поднимать головы. Просто сказал ровным, безэмоциональным голосом: — Дверь закрой. Шумно.       Это было так буднично, так обыденно, как будто ничего и не произошло. Как будто они были просто незнакомыми одногруппниками. Эта нормальность ударила Хёкдже сильнее любой издёвки. Он резко захлопнул дверь, даже не зайдя внутрь, и ушёл, чувствуя, как его трясёт от ярости и чего-то очень похожего на обиду.       Он не мог так продолжать. Бегство и уклонение только подтверждали его слабость. И, что хуже всего, они, казалось, развлекали Чонуна. Хёкдже чувствовал это на каком-то животном уровне. Он был дичью, которая паникует, и хищник наслаждался её метаниями.       Поэтому на третий раз Хёкдже решил стоять на своём. Он шёл по коридору и увидел впереди знакомую спину. Чонун разговаривал с кем-то из преподавателей. Хёкдже замедлил шаг, но не свернул. Он прошёл мимо, намеренно близко, почти задев плечом. Он не посмотрел на него. Но он прошёл. И в этот момент, краем глаза, он уловил едва заметный поворот головы Чонуна в его сторону и лёгкое, почти неуловимое движение уголков его губ, не в улыбку, а в нечто иное. Намёк на интерес. Старый, холодный интерес, но теперь он был отягощён новой, тёмной глубиной.       После этого их немые столкновения стали приобретать характер странного, напряжённого ритуала. Они не разговаривали. Не обменивались язвительными репликами. Они просто существовали в одном пространстве, и этого было достаточно, чтобы воздух между ними начинал вибрировать от невысказанного. Хёкдже чувствовал на себе его взгляд на лекциях, в столовой, в библиотеке. Он больше не был взглядом просто раздражённого оппонента. Это был взгляд собственника. Взгляд, который помнит вкус и ощущение.       А однажды, проходя мимо аудитории, где у Чонуна, судя по расписанию на двери, должны были быть консультации по проекту, Хёкдже увидел его одного. Чонун стоял у доски, стирая с неё мелом какие-то расчёты. Он был в чёрной водолазке, рукава закатаны до локтей. И на его предплечье, там, где проступали тонкие, синеватые вены, Хёкдже разглядел несколько свежих, уже заживающих, но ещё отчётливых царапин. Длинных, тонких, как от когтей. Не человеческих ногтей. Волчьих. Хёкдже застыл на пороге, сердце ёкнув где-то в горле. Это же мои. Мысль пронеслась ясная и чудовищная. Он вспомнил, как в темноте кладовки, в приступе боли и наслаждения, он впивался пальцами, уже почти когтями, в спину и рукиЧонуна, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Он не думал, что оставил следы.       Чонун, почувствовав взгляд, обернулся. Его глаза встретились с глазами Хёкдже. Он посмотрел на свои царапины, потом обратно на Хёкдже. И медленно, намеренно, провёл пальцем по одной из них. Не скрывая. Словно демонстрируя трофей. Или напоминая.       Хёкдже рванулся прочь, как ошпаренный. В ушах у него стоял собственный стук сердца и тихий, воображаемый звук... смеха? Нет, не смеха. Скорее, низкое, удовлетворённое урчание хищника, который знает, что его добыча пометила его в ответ, закрепив связь.       В ту ночь Хёкдже снова не мог уснуть. Он лежал в своей комнате в общежитии и смотрел в потолок. Мысли, от которых он бежал в лес, настигли его здесь, в четырёх стенах. Он ненавидел Чонуна. Он боялся его. Он желал его снова, чтобы доказать... что? Что он сильнее? Что сможет на этот раз контролировать ситуацию? Или просто чтобы снова погрузиться в тот оглушительный водоворот, где не было места думам, а было только чистое, животное ощущение?       Он поднял руку, коснулся пальцами шрама на шее под пижамой. Шрам зажил, но кожа там всё ещё была чуть более чувствительной. Он представил себе холодные губы на этом месте, острые клыки... и содрогнулся, чувствуя, как по телу пробегает знакомая, предательская волна тепла. — Нет, — прошептал он в темноту. Но это «нет» уже не было полным отчаяния. В нём была злость. Ярость на себя, на него, на эту ситуацию. Но и решимость. Бежать больше некуда. Игра, какой бы извращённой она ни стала, продолжалась.

***

      Идея родилась в просторах мозга Ким Хичоля в тот момент, когда он в сотый раз выслушивал от Хёкдже очередную тираду о «призрачных касаниях» и «хищных взглядах». Его терпение, обычно безграничное, лопнуло, как перезрелый плод. Хичоль понял: лечить надо не одного, а обоих идиотов одновременно. И, как лучший друг, решил действовать методом шоковой терапии. — Выходим, — заявил он Хёкдже в пятницу вечером, заваливаясь к нему в комнату. — Не хочу, — буркнул Хёкдже, не отрываясь от экрана, где бессмысленно листал мемы. — Не обсуждается. Ты тут уже месяц киснешь. Надышимся воздухом, пропустим по стаканчику. Вонючий барчик на окраине, народу не будет.       Сопротивление было, но вялое. Хёкдже устал от своих мыслей и от вечного ожидания в засаде. Возможно, пара стаканов действительно помогут всё смыть хоть на пару часов. Он сдался.       Бар и вправду оказался дырой. Приглушённый свет, липкие столы, тяжёлый рок из колонок и запах старого пива, смешанный с сигаретным дымом. Всё, как любил Хичоль, без пафоса и лишних глаз. Хёкдже, немного расслабившись, последовал за другом вглубь зала.       И тут его мозг, уже настроенный на режим сканирования угроз, сработал на опережение. Ещё до того, как он осознал, что именно видит, всё его тело напряглось, как пружина. В дальнем углу, за столом под выцветшей плакатной копией «Крика», сидели три знакомые фигуры. Пак Чонсу что-то рассказывал, размахивая руками, Ли Донхэ мрачно слушал, попивая что-то тёмное из бокала. А между ними, откинувшись на спинку стула, с видом вечного, скучающего страдальца, сидел Ким Чонун. Он не пил, просто вертел в длинных пальцах свой вечный стальной термос. Хёкдже замер на месте. Он медленно, с леденящей яростью, повернул голову к Хичолю.       Тот, почувствовав на себе взгляд, обернулся. На его лице была написана смесь виноватой решимости и отчаянного «да пошло оно всё». Он даже не стал делать вид, что это случайность. — Слушай, братан... — начал он, поднимая руки в умиротворяющем жесте.       Но Хёкдже уже не слушал. Его взгляд, полный немого, убийственного обещания: «Я тебя прибью. Медленно. Болезненно», был направлен прямо в упор. В ту же секунду похожая волна осознания и ужаса накатила на другой стол. Чонсу, заметивший их первым, перестал жестикулировать. Его лицо исказила гримаса крайнего раздражения и паники. Он бросил взгляд на Хичоля, в котором ясно читалось: «Идиот! Я же говорил, это плохая идея!». Донхэ просто тяжело вздохнул и опустил лицо в ладони, как человек, понявший, что сейчас начнётся апокалипсис, и ему придётся в нём участвовать.       Чонун был последним, кто поднял глаза. Его взгляд скользнул по Хичолю с лёгким презрением, а потом остановился на Хёкдже. Никакой удивленности. Никакой ярости. Только та самая привычная, ледяная аналитика. Он как будто оценивал реакцию подопытного на новый раздражитель.       В баре на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только завываниями гитар из колонок. — Ты... — начал Хёкдже, обращаясь к Хичолю, голосом, от которого по спине побежали мурашки. — Ты мёртв. После них — ты. — Ой, да хватит уже! — не выдержал Чонсу, вскакивая со своего места. — Сидите вы оба, блин, как на иголках! Всех уже заебал ваш токсичный балет! Мы тут собрались, чтобы вы наконец-то или перетрахались, или перебили друг другу морды, но чтобы это КОНЧИЛОСЬ! — Никто никого не звал на ваши дурацкие посиделки, — прошипел Хёкдже, не отрывая взгляда от Чонуна, который всё так же спокойно сидел и наблюдал. — А нас тоже никто не спрашивал, хотим ли мы быть свидетелями этого бесконечного сериала! — парировал Чонсу. — Хичоль прав! Надо вас стукнуть лбами, как двух упрямых баранов!       Хичоль, получив неожиданную поддержку, выпрямился. — Вот! Совершенно верно! Сядете за один стол, выпьете, выговоритесь... — Я с ним ничего говорить не буду, — холодно заявил Хёкдже. — А я не пью, — одновременно, таким же ледяным тоном, произнёс Чонун. Впервые за вечер.       Наступила тягостная пауза. Две группы: оборотни и вампиры стояли друг напротив друга посреди вонючего бара, как враждующие кланы на нейтральной территории. Бармен, видавший виды мужик с татуировкой дракона на плече, только вздохнул и принялся начищать стаканы, явно готовясь к худшему.       И тогда Чонун медленно встал. Все взгляды устремились на него. Он не обратил внимания ни на Чонсу, ни на Хичоля. Его взгляд был прикован к Хёкдже. — Ладно, — сказал он негромко. — Ты прав. Разговоры — скучно. Игры в примирение — для сентиментальных идиотов.       Он сделал шаг вперёд, проходя мимо застывших друзей, и остановился в метре от Хёкдже. — Ты хочешь что-то решить? — спросил Чонун, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Была только плоская, безжизненная констатация. — Тогда решай. Сейчас.Так что действуй. Или уйди и перестань ныть.       Он стоял, совершенно открытый, без тени защиты. Ждал. Вызов был брошен не на показ, не для зрителей. Он был тихим, личным и смертельно серьёзным.       Хёкдже смотрел на него. Вся его ярость на Хичоля, на эту подставу, клокотала внутри. Но перед этим спокойным, почти обречённым вызовом она вдруг потеряла точку приложения. Он мог ударить. Мог наброситься. Но что это изменит? Ровным счётом ничего. Это будет просто ещё один эпизод в их бесконечном цикле. А Чонун... Чонун, кажется, предлагал выйти из цикла. Пусть даже через самое дно. Хёкдже сглотнул. Его кулаки разжались. — Не здесь, — хрипло сказал он. — Не в этой вонючей дыре.       На лице Чонсу и Хичоля промелькнула слабая, безумная надежда. Донхэ перестал закрывать лицо руками. Чонун кивнул, один раз, коротко. — Где? — спросил он так же просто.       Хёкдже повернулся и пошёл к выходу из бара, не оглядываясь. Он не знал, куда идёт. Но знал, что не может остаться здесь, под взглядами своих друзей.       Через мгновение за его спиной раздались лёгкие, бесшумные шаги. Чонун следовал за ним.       Дверь бара захлопнулась, оставив внутри ошеломлённых, испуганных и невероятно довольных собой друзей, которые понимали, что либо только что подписали смертный приговор одному из них, либо... положили начало чему-то совершенно новому. И они боялись поставить на любой из вариантов.        Хёкдже шёл быстро, без цели, просто чтобы уйти подальше от этого места, от предательского сценария своих друзей. Гулкий звук шагов за спиной — не его собственных, а тех, других, лёгких и точных — говорил ему, что он не один. Чонун шёл следом, не пытаясь догнать, просто сохраняя дистанцию.       Они миновали несколько пустынных улиц, уходя всё дальше от студенческого квартала. Фонари отбрасывали жёлтые, размытые круги на тротуар, покрытый тонкой ледяной коркой. Хёкдже повернул в какой-то проулок, заваленный мусорными контейнерами, и остановился, упершись руками в холодный кирпич стены. Дыхание вырывалось клубами пара. Он не обернулся, но знал, что тот остановился у входа в переулок, замер в тени. — Доволен? — бросил Хёкдже в стену, не глядя на него. — Твой придурошный дружбан тоже в этой афере участвовал. Вы всё спланировали, да? Хичоль и ваш… Чонсу. Решили, что мы, как два идиота, будем плясать под их дудку? Сзади не было ответа. Только тишина, нарушаемая далёким гулом города. — Я ничего не планировал, — наконец раздался голос. Спокойный, без интонаций. — Они действовали по своей глупой инициативе.       Хёкдже резко обернулся. Чонун стоял в трёх метрах от него, его лицо наполовину скрывала тень от карниза. В свете единственного уцелевшего фонаря его черты казались ещё более резкими и бледными. — Ты ведь их сто процентов раскусил, зачем согласился? — Чтобы посмотреть на твою реакцию, — поправил Чонун. — И на свою. На реакцию на… их вмешательство. Любопытно. — Любопытно, — с ненавистью передразнил его Хёкдже. — У тебя всё «любопытно». Как будто ты не человек, а… чёрт знает что. — Я и не человек, — просто констатировал Чонун. — И ты — тоже. Так что давай опустим этот детский лепет. Они свели нас. Что теперь, Хёкдже? Ты привёл меня в грязный переулок. Что ты хочешь сделать?       Вопрос повис в морозном воздухе. Что он хотел? Взорвать его на куски? Да. Обрушить на него всю свою злобу? Безусловно. Но эти желания были старыми, изношенными, как потрёпанная пластинка. Они больше не приносили облегчения, только усталость. После той ночи в кладовке простой ярости было уже недостаточно. Она была лишь обёрткой для чего-то другого, более тёмного и сложного. — Я хочу, чтобы ты прекратил, — прошипел Хёкдже, и в его голосе прозвучала не сила, а почти мольба. — Прекрати эти… касания. Эти взгляды. Эти намёки. Просто оставь меня в покое. Исчезни. Чонун медленно покачал головой: — Нет. — Почему?! — голос Хёкдже сорвался на крик, эхом отразившийся от стен переулка. — Чего тебе от меня надо?! Я тебя ненавижу! Ты это слышишь? НЕНАВИЖУ! — Знаю, — сказал Чонун, и сделал шаг вперёд, выходя из тени в тусклый свет фонаря. Его лицо было как маска, но глаза… глаза горели тем самым холодным, алым пламенем. — И это ничего не меняет. Твоя ненависть… она такая же яркая и неукротимая, как и всё остальное в тебе. Она не отталкивает. Она притягивает. Как магнит. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось меньше двух метров. — Ты спрашиваешь, чего я хочу? — Чонун говорил тихо, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Я хочу прекратить это… ожидание. Я устал от театра, Хёкдже. От твоего тявканья и моих язвительных реплик. От этих взглядов исподтишка. Я хочу ясности. Либо ты разорвёшь меня на части прямо здесь и сейчас и на этом всё закончится. Либо…       Он замолчал, давая недоговорённости повиснуть в воздухе. — Либо что? — выдохнул Хёкдже, не в силах отвести взгляд от его горящих глаз. — Либо ты признаешь, что всё уже решено, — прошептал Чонун. Он стоял так близко, что Хёкдже снова почувствовал исходящий от него холод. — Что в ту ночь мы не просто подрались. Мы установили правила новой игры. Игнорировать их глупо. Ты сам это чувствуешь. Каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь, ты не отпрыгиваешь от отвращения. Ты замираешь. Ждёшь. Чего, Хёкдже? Чего ты ждёшь от меня?       Хёкдже не мог ответить. Слова застряли в горле. Потому что Чонун был прав. Его тело, проклятое, предательское тело, реагировало не на угрозу, а на вызов. И на обещание. Обещание того оглушительного конца, где не нужно думать, где есть только чистое, необузданное ощущение. — Я не… — начал он, но голос предательски дрогнул.       Чонун уловил эту дрожь. Его губы тронула едва заметная, безрадостная усмешка. — Ты боишься. Не меня. Того, что я в тебе раскрыл. Твоей собственной… податливости.       Это слово, сказанное с такой ледяной точностью, стало последней каплей. Стыд, ярость и это чёртово, неистребимое влечение смешались в один взрывной коктейль. — Заткнись! — рявкнул Хёкдже и рванулся вперёд.       На этот раз это не была попытка ударить. Это был захват. Его руки впились в отвороты дорогого чёрного пальто Чонуна, с силой прижимая его к стене. Кирпичная крошка посыпалась под ударом. Хёкдже дышал ему в лицо, его глаза горели чистым жёлтым пламенем, в котором теперь не было растерянности, только решимость. — Ты прав, — прошипел он. — Театр надоел. Так что давай без слов. Ты хочешь ясности? Получи.       И он прижался губами к его губам. Жёстко, агрессивно, без тени нежности. Это был не поцелуй, а акт агрессии, попытка заставить замолчать, поглотить, утвердить власть. Но в этой агрессии уже не было чистого отторжения. В ней было признание. Признание силы противника. И его власти. Чонун не сопротивлялся. Он принял этот яростный, безмолвный вызов. Его руки поднялись и сомкнулись на бёдрах Хёкдже, не отталкивая, а притягивая ближе, углубляя контакт. Его ответный поцелуй был таким же требовательным, холодным, но в нём появилась та самая, долгожданная ясность. Ясность голода, который больше не нужно скрывать.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, между ними всё ещё висело напряжение, но теперь оно было другого качества. Не враждебное, а… заряженное. Согласованное. — Так лучше? — хрипло спросил Хёкдже.       Чонун смотрел на него, его алые глаза были невероятно яркими в темноте. — Определённо, — он провёл большим пальцем по разбитой, уже заживающей с нечеловеческой скоростью нижней губе Хёкдже. — Куда лучше, чем нытьё твоего друга. Но это всё ещё переулок, Хёкдже. И на дворе зима.

***

      Квартира Чонуна оказалась не тем готическим склепом, который рисовало воображение Хёкдже. Это был стерильный, минималистичный лофт с панорамными окнами, за которыми плыли огни ночного Сеула. Всё было выдержано в оттенках серого, чёрного и холодного белого. Ничего лишнего. Никаких признаков жизни. Только большой диван, пара кресел, стол с мощным компьютером и стеллажи, заставленные книгами и архитектурными макетами. Воздух пах чистотой, дорогим деревом и едва уловимым сандалом. Это было пространство, созданное для одного, и оно подавляло своим холодным совершенством.       Как только дверь закрылась, оставив их в безмолвной тишине, вся показная решимость Хёкдже начала трещать по швам. Дерзость, с которой он прижал Чонуна к стене в переулке, осталась там же. Здесь, в этой стерильной клетке, он чувствовал себя загнанным зверем. Он стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки, чувствуя, как его грязные ботинки оскверняют идеально гладкий бетонный пол.       Чонун, не обращая на его дискомфорт внимания, снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку. Он двинулся к мини-бару, но не для того, чтобы налить выпивку, а чтобы поставить на мраморную столешницу свой термос. — Расслабься, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты не на экзамене. Хотя, учитывая твоё состояние, разница невелика. — Не говори мне, что делать, — автоматически рявкнул Хёкдже, но в его голосе не было силы, только защитная агрессия.       Чонун обернулся, облокотившись о бар. В свете встроенных светильников его бледность казалась почти сверхъестественной. — А что, мне нужно твое формальное разрешение? После переулка? Мило.       Этот тон, эта насмешка, даже смягчённая интимностью обстановки, вновь задели за живое. Гордость и злоба вспыхнули, как спичка. — Ты думаешь, раз я сюда пришёл, то теперь буду вилять хвостом? — Хёкдже сделал шаг вперёд. — Ошибаешься, вампир. — Я ни в чём не ошибся, — парировал Чонун. Он оттолкнулся от бара и медленно пошёл к нему. — Я просто вижу тебя насквозь. Вижу этот страх под бравадой. Вижу, как ты хочешь одновременно наброситься на меня и убежать. Это… забавно.       Он оказался перед ним. Так близко, что Хёкдже снова почувствовал холод. Но теперь к нему примешивался едва уловимый, возбуждающий запах — тот самый, смесь сандала и чего-то древнего, кровяного. — Так что же, Хёкдже? — прошептал Чонун. Его пальцы легли на застёжку куртки Хёкдже, не расстёгивая, просто касаясь. — Будешь продолжать этот спектакль? Или наконец признаешься, чего хочешь на самом деле?       Эта фраза была ключом. Она обнажала всё. Хёкдже ненавидел её. И ненавидел то, что она заставляла его чувствовать. Не просто злость, а жгучую, нестерпимую потребность. Потребность, которую удовлетворить мог только этот человек перед ним.       С рычанием, в котором смешались ярость и капитуляция, Хёкдже снова схватил его. Но на этот раз не для того, чтобы прижать к стене. Он притянул его к себе и впился губами в его губы, в его шею, в любую доступную часть холодной кожи, как будто пытался укусить сам холод, сам контроль, который тот олицетворял.       Чонун принял его атаку, но не как пассивную жертву. Он встретил её своей собственной, выверенной силой. Он легко развернул его, повалил на тот самый огромный диван, сковывая движения не грубой силой, а точными, неумолимыми захватами, знающими слабые места. Он не просто подчинял. Каждым прикосновением, каждым шёпотом на ухо он одновременно и усмирял его дерзкую ярость, и разжигал её снова, переводя в иное, более управляемое русло. Он заставлял Хёкдже бороться, но борьба эта быстро теряла цель, превращаясь в ритуальный танец, где поражение было слаще любой победы. — Ненавижу тебя, — стонал Хёкдже, впиваясь зубами в его плечо, когда тот сводил их тела воедино с медленной, неумолимой точностью. — Знаю, — дышал ему в ответ Чонун, и в его голосе звучало тёмное удовлетворение. — И продолжай. Пусть твоя ненависть будет топливом.       И в какой-то момент, когда боль, наслаждение и ощущение полной потери контроля достигли пика, из груди Хёкдже вырвался сдавленный, хриплый звук, даже не слово, а мольба: — Укуси… снова. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Признание того, что именно эта боль, этот акт метки и обладания, были тем самым якорем в бушующем море его чувств.       Чонун не заставил себя просить. Его клыки вонзились в уже знакомое место, и белый взрыв боли смешался с финальным, сокрушительным спазмом наслаждения, поглотившим всё: и ненависть, и стыд, и страх.       Когда всё закончилось, тишина в квартире казалась оглушительной. Хёкдже лежал на спине, глядя в тёмный потолок, ощущая медленно остывающий жар в теле и пульсирующую боль на шее. Постепенно, как ядовитый туман, к нему возвращалось осознание. Осознание того, где он. С кем. И что они только что сделали. И, самое главное, кто он был в этом действе.       Паника накрыла его с новой, свежей силой. Он резко сел, срывая с себя простыню. Его глаза дико метались по комнате. «Блядь. Блядь-блядь-блядь. Опять. И я… я попросил. Я сам попросил!». Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось вырвать себе глотку. Он вскочил и начал метаться по квартире, подбирая с пола разбросанную одежду. — Где… где мой свитер, чёрт возьми, — бормотал он, голос дрожал.       Чонун, лежавший рядом и наблюдавший за его метаниями с тем же спокойным интересом, наконец поднялся. Он был голым, но в его позе не было ни капли уязвимости. Он просто преградил Хёкдже путь к выходу, когда тот, натянув джинсы, уже шагнул к двери. — Куда? — спросил Чонун ровно. — Домой! Прочь отсюда! — Хёкдже попытался оттолкнуть его, но рука его не поднялась. Он был опустошён, разбит, и его сопротивление было беспомощным. — Зачем? Чтобы снова закопаться в своих мыслях и завывать на луну? — Чонун склонил голову набок. — Мы прошли через это. Ты уже месяц бежишь. Куда дальше? — Я не бегу! Я… мне нужно подумать! — крикнул Хёкдже, но это звучало как детская отмазка. — Думать? — в голосе Чонуна прозвучала лёгкая насмешка. — Твоё мышление, Хёкдже, напоминает бег белки в колесе. Оно никуда не ведёт. Только выматывает. Ты не хочешь думать. Ты хочешь забыться.       Он сделал шаг вперёд, заставляя Хёкдже отступить обратно в гостиную. — Так что хватит. Хватит этого цирка. Ты не хочешь быть человеком с его глупыми сомнениями прямо сейчас? Не будь им. Хёкдже уставился на него, не понимая. — Что? — Превратись, — сказал Чонун просто. Его взгляд стал пристальным, пронзительным. — В волка. Ты же знаешь, как это делать. Ты же целые каникулы так и жил, если верить Хичолю. Хёкдже остолбенел. Откуда он…?       Чонун, будто читая его мысли, едва заметно ухмыльнулся. — Твой друг не только организует дурацкие встречи в барах. Он ещё и весьма… экспрессивен в мессенджерах. Присылает видеоролики. Например, где большой волк спит у камина и храпит. Довольно мило, если отбросить сантименты.       Хёкдже покраснел до корней волос. Этот предатель Хичоль! Он… он что, вообще… — В твоей человеческой форме сейчас слишком много шума, — продолжил Чонун, его голос стал тише, почти… убедительным. Это был не приказ. Это было предложение. Выход. — Слишком много «что», «как» и «почему». В волке — проще. Там есть только «здесь» и «сейчас». И усталость. И тишина. Разве не этого ты хочешь?       Хёкдже стоял, сжимая и разжимая кулаки. Вся его сущность восставала против этого. Превращаться здесь? Перед ним? Это было как снять последнюю защиту, обнажить самое уязвимое, дикое, неконтролируемое ядро своей сути. Но… но Чонун был прав. В мыслях был хаос. Тело ныло и просило покоя. А образ большого, сонного волка у камина манил невероятным, обманчивым ощущением безопасности. Он закрыл глаза. Сопротивление уходило, как вода в песок. Он ненавидел это. Ненавидел, что Чонун видит его насквозь. Ненавидел, что тот предлагает единственное, что могло помочь.       Без слов, с глухим, сдавленным стоном, Хёкдже позволил трансформации захватить себя. Это было не резкое, болезненное изменение, а скорее сброс маски. Кости с мягким хрустом изменили структуру, тело покрылось густой пепельно-серой шерстью, сознание затуманилось, отступая, уступая место простым ощущениям.       Через минуту на дорогом ковре перед диваном стоял большой волк. Он потряс головой, сбрасывая последние остатки человеческой формы, и неуверенно огляделся. Его жёлтые глаза были теперь менее осмысленными, более животными. Он посмотрел на Чонуна, который наблюдал за ним без тени удивления, только с тем же холодным интересом.       Волк тяжело вздохнул и, пошатываясь, подошёл к дивану. Он не лёг рядом с Чонуном. Он свернулся калачиком на ковре у его ног, положив тяжёлую голову на лапы, и закрыл глаза. В его волчьем обличье не было места стыду за ориентацию или роли. Была только усталость, тепло от тела и странное, немое принятие присутствия другого хищника в своём непосредственном пространстве.       Чонун смотрел на спящего волка. Потом медленно опустился на диван рядом. Он не стал его гладить. Он просто сидел, глядя в окно на ночной город, одинокая бледная фигура в стерильной квартире, рядом с которым, наконец, стих буйный шторм, приняв форму большого, уставшего зверя. В тишине комнаты не осталось ни ненависти, ни страха. Только тяжёлое, ровное дыхание и хрупкое, временное перемирие, достигнутое на территории, где слова были бессильны. — Только не надейся, что я позволю тебе каждый раз вот так сбегать из реальности Ли Хёкдже. — произнес Чонун, заставляя волка поднять на него взгляд желтых глаз. — Ты примешь все все это и окунешься в это с головой, я тебе обещаю, а пока отдыхай. — легкая улыбка тронула уголок гук Чонуна. А волк на него лишь рыкнул, явно нехотя соглашаясь на правила игры вампира.