Красное на алых губах

«Англетер» — не гостиница. Это аквариум. Ты плаваешь в мутной, теплой воде одиночества, стукаясь лбом о стекла, за которыми мелькают чужие, безразличные лица. Они подают еду, убирают пепельницы, иногда спрашивают: «Как дела, Сергей Александрович?» — с той же интонацией, с какой спрашивают о погоде. Им нет дела. Никому нет дела. Айседора далеко. Ее безумная, всепоглощающая любовь оказалась таким же миражом, как и все остальное. Она любила образ, зверька, игрушку. Настоящего, треснувшего, смердящего страхом и водкой Есенина она не смогла полюбить. Да и кто сможет? Он пришел той ночью. Сказал «до свидания». И ушел. И это было правильное, последнее, что он мог сделать. Он отрезал последнюю ниточку, на которой я еще болтался над пропастью. Теперь я могу падать. Без оглядки. Не спеша. Все в тумане. Не в алкогольном — хотя и он тоже. В тумане бытия. Дни перестали иметь значение. Утро наступает только для того, чтобы принести головную боль и тошнотворное воспоминание о вчерашнем. Потом поиски первой рюмки, чтобы заткнуть эту дыру. Потом вторая, третья… и вот уже вечер, и ты снова в компании таких же потерянных, таких же пустых, говоришь громкие, бессмысленные слова, смеешься над чем-то несмешным, затеваешь дурацкую драку. А потом ночь. Долгая, бессонная, когда стены смыкаются, и на тебя смотрит Он. Черный человек. Не тот, из стихотворения. Тот, что живет внутри. Он садится на край кровати и начинает свой монотонный, безжалостный допрос. Зачем? Чего добился? Кого обманул, кроме себя? Она ушла. Он ушел. Твои стихи — это плач по тому, чего уже нет. Ты — плач по тому, чего уже нет. Призрак. Шепот в пустой комнате. Тебя уже нет, Сергей. Ты просто еще не лег. Я вскакиваю, включаю свет, наливаю еще. Чтобы заглушить. Но голос не заглушить. Он становится только тише, от этого еще невыносимее. Я брожу по коридорам. По этим длинным, пустым, пахнущим пылью и отчаянием коридорам «Англетера». Мои шаги глухо отдаются в тишине. Иногда встречаю другого такого же ночного бродягу — опухшего, сизого, с пустыми глазами. Мы киваем друг другу, не здороваясь. Мы — члены одного ордена. Ордена обреченных. Его лицо. Оно возникает передо мной не как воспоминание, а как видение. То огромное, грубое, некрасивое лицо с умными, мучающимися глазами. Я ненавидел его. Я обожал его. Я боялся его. Теперь я его… жалею. Да. Жалею. Потому что он обречен еще больше меня. Мне осталось только упасть. Ему — продолжать стоять. Нести на своих плечах этот свой железный мир, который он выдумал и в который сам же перестал верить. Его план рухнул. Рухнул в тот момент, когда он сказал мне жениться. И теперь он живет среди обломков, притворяясь, что это и есть здание. Какой же он дурак. Железный, гениальный дурак. Он думал, что любовь можно запланировать, как пятилетку. Что чувства — это ресурс, который можно распределить. Что можно разорвать человека на куски: один — для показухи, другой — для тайны, третий — для истории. Он разорвал. И теперь держит в руках окровавленные клочья, не зная, как их склеить. А я… я и склеивать не буду. Зачем? Пусть ветер развеет. Иногда я беру бумагу. Пытаюсь писать. Но из-под пера выходят не стихи, а одна сплошная кровавая слеза. Бесконечный рефрен о том, что все кончено. Все. Любовь. Дружба. Поэзия. Жизнь. Остался только этот странный, тягучий отрезок времени между последней рюмкой и первой. Между последним вздохом и первым хрипом. Я пишу письма. Глупые, пьяные, полные тоски и упреков. Пишу ему. Но не отправляю. Рву. Бросаю в камин. Он не должен этого читать. Не должен знать, как низко я пал. Пусть думает, что я просто сбежал. В «страну березового ситца». Пусть думает, что его план сработал, и я наконец нашел свое место. Но нет места. Есть только эта комната. Этот номер в «Англетере». Эта последняя станция перед небытием. Сегодня утром я проснулся от странного ощущения. Не похмелья. Тишины. Абсолютной, гробовой тишины. Черный человек молчал. Страх ушел. Тоска ушла. Даже боль ушла. Осталось только холодное, ясное, безразличное понимание. Понимание того, что пора. Я встал, умылся. Долго смотрел в зеркало на свое осунувшееся, чуждое лицо. Потом сел к столу. Взял перо. Не для стихов. Для прощального письма. Но кому? Айседоре? Она не поймет. Ему? Он не простит. Друзьям? Им будет все равно. И тогда я написал не письмо. Я написал последнее стихотворение. Не для публики. Для себя. Для того Сергея, который когда-то верил, что может любить и быть любимым. Который когда-то дрался и мирился с железным Гулливером в типографском цеху. Который когда-то думал, что его слезы и его стихи что-то значат. До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Странно. Никакой пафосной тоски. Только простая, усталая констатация. Как будто я не о себе, а о постороннем человеке. Как будто все уже случилось, и я лишь подвожу черту. Я дописал. Посмотрел на строки. Они были кривыми, как моя судьба. Я сложил листок, сунул его в карман пиджака, висящего на спинке стула. Пусть найдут. Пусть прочтут. Пусть догадаются. Или не догадаются. Уже не важно. Я подошел к окну. На улице — обычный зимний ленинградский день. Серый, низкий, бессмысленный. Где-то там, в этой серости, он. Строит. Пишет. Гремит. Притворяется, что все идет по плану. Мне его не жалко больше. Мне его… завидно. Потому что у него еще есть силы притворяться. А у меня — нет. Я оглянулся на комнату. На пустые бутылки. На смятую постель. На клочки недописанных стихов. Ничего своего. Ничего настоящего. Только шелковые рубахи, которые когда-то рвали его пальцы. Они висят в шкафу, бессильные и ненужные, как крылья у запертой в клетке птицы. Все кончено. И эта мысль не пугает. Она успокаивает. Как морозная тишина за окном. Как последний, глубокий вдох перед погружением. Я подошел к столу, взял веревку. Не дрожал. Рука была твердой. Веревка была знакома, почти родной. «До свиданья, Володя, — подумал я. — Прости, что не смог быть частью твоего плана. Прости, что был живым». И все. Больше не о чем думать. Не о чем жалеть. Время собирать камни и бросать их в последнее, тихое озеро своей жизни. Чтобы круги разошлись. И чтобы потом — тишина. Я сделал то, что должен был сделать. Последний, единственно верный поступок в этой цепочке ошибок. Я вышел из плана.