Красное на алых губах

Два года. Машина работала без сбоев. Грохот. Строчка. Выступление. Поездка. План. Ровно два года с того дня, как перестало биться его беспокойное, пьяное сердце. За это время я стал памятником самому себе. Меня бронзовели при жизни. «Глыба». «Титан». «Голос эпохи». Я соглашался с этими эпитетами, потому что они были удобны. Они были частью плана. Но машина начала давать сбои. Сперва мелкие, почти невидимые. Критика в партийной печати: «Маяковский отрывается от масс». «Увлекается формализмом». Потом крупнее — провал выставки «20 лет работы». Пустые залы, злые шепотки: «Выдохся». «Не актуален». Потом — личное. Лиля. Все было кончено уже давно, но теперь это оформилось в холодную, официальную реальность. Двери закрылись. И везде, как тень, его ухмылка. Не живого — того, из памяти. «Ну что, лакировщик? Краска облезает? Каркас прогнил?» Он оказался прав. В том, о чем кричал тогда в «Стойле». Я действительно стал тапером. Тапером, который играл один и тот же марш, пока публика не разошлась, а начальство не махнуло рукой: «Надоело». И план… план оказался бумажным. Он рассчитал все, кроме одного — что мир, который мы строили, будет безжалостен не только к «есенинщине», но и к любой индивидуальности, к любому голосу, выходящему за рамки хора. Мой голос стал слишком громким, слишком узнаваемым, слишком… личным. А личное в новом мире подозрительно. Оно напоминает о том, что где-то там, под кожей, у всех нас бьются сердца, а не шестеренки. Сегодня утром я проснулся от привычного чувства — тяжести в висках, пустоты в груди. Но сегодня это было не фоном. Это было содержанием. Я встал, прошел в кабинет. На столе — письма. Деловые бумаги. Приглашение выступить где-то. Все это требовало ответа, действий, энергии. А энергия кончилась. Она ушла вместе с ним, а я не заметил, слишком занятый тем, чтобы изображать ее присутствие. Я подошел к окну. Весна. Солнце. Москва жила своей шумной, равнодушной жизнью. И вдруг я с абсолютной, леденящей ясностью понял: я чужой здесь. Чужой в этой комнате, в этом городе, в этой эпохе, которую я так яростно воспевал. Я не строитель. Я — призрак на стройке. Призрак, который продолжает размахивать мастерком, хотя стены уже возведены, и в них нет ни одной моей настоящей, живой кладки. Все — фасад. Все — для вида. Я открыл ящик стола. Там лежал «Наган». Холодный, тяжелый, простой. Инструмент. Не для жеста. Для работы. Последней работы. Страха не было. Не было даже печали. Было только то самое логическое завершение, которое я предчувствовал два года назад. Цепочка умозаключений сложилась в безупречный силлогизм: Если жизнь определяется полезностью. И если моя полезность исчерпана. То и жизнь моя исчерпана. Но это был лишь каркас мысли. Настоящая, последняя мысль пришла не из головы. Она пришла из памяти, прорвавшись сквозь все плотины воли. Я вспомнил его лицо. Не мертвое, из газет. А живое. Той первой ночи в типографии. Когда он смотрел на меня с обнаженным ужасом и надеждой. Когда его губы, пахнущие портвейном, прошептали: «Громила…» И я, вместо того чтобы ответить, заставил его замолчать поцелуем. Грубым, злым, отчаянным. В тот миг не было планов. Не было статей, вражды, законов. Были только мы. Два чудовища, нашедшие друг в друге и приговор, и спасение. Почему мы не смогли этим остаться? Почему я решил, что нужно строить мост, вместо того чтобы просто быть тем островом, на котором он мог бы удержаться? Почему я выбрал логику вместо безумия, план вместо жизни? Ответа не было. Было только понимание, что я выбрал неверно. И что за этот выбор нужно платить. Он заплатил своей кровью. Я заплачу — своей. Это будет последняя справедливость в нашей несправедливой истории. Я взял револьвер. Металл был холодным, успокаивающим. Он не требовал решений. Он и был решением. Я подошел к письменному столу. Надо было оставить записку. Объяснить. Но объяснять было некому. Лиля? Она поймет по-своему. Партия? Им будет все равно. Друзьям? Они станут гадать. И тогда я написал не оправдание, а последнюю строфу. Ту, которую не допел. «В том, что умираю, не вините никого, и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил…» Сплетни. Да, их будет много. Свяжут с его смертью? Наверное. Скажут — не вынес. Может, и правда. Но не его смерти. Ее предвестия. Того, что мы оба были мертвецами, притворявшимися живыми, и он просто оказался честнее. Я положил перо. Взвесил в руке револьвер. Вокруг была тишина. Та самая, которую он предрекал. Пустота построенного мира. Я поднял ствол. Не к виску. К сердцу. Туда, где когда-то билось что-то живое, пока я не заменил его чертежом будущего. И в последнюю секунду, когда палец уже лежал на спуске, я увидел не Лили Брик, не трибуны, не строки своих плакатов. Я увидел его улыбку. Редкую, беззубую, мальчишескую, той самой первой ночи. И его глаза, синие, как отчаянное небо, в котором нет ни дирижаблей, ни планов, только боль и надежда. «До свиданья, Сергей…» — подумал я. И это было не прощание. Это было обещание. Обещание, что там, где нет планов, статей и законов, мы наконец сможем быть просто собой. Двумя поэтами. Двумя врагами. Двумя любовниками. Без масок. Я спустил курок. Выстрел был негромким. Сухим. Точно таким, каким должна была быть точка. Не в стихотворении. В нашей с ним общей, недописанной, прекрасной и ужасной повести. И пока сознание гасило свет, последним ощущением был не боль, а странное, почти невесомое чувство освобождения. От плана. От роли. От железа. И где-то в наступающей тьме мне почудился знакомый, хриплый смех. И чьи-то пальцы, запутывающиеся в моих волосах. --- (За кулисами жизни, там, куда не долетают ни аплодисменты, ни свистки, они стоят наконец лицом к лицу. Без курток, без масок. Просто Володя и Сережа. И тишина между ними — не враждебная, а полная. Та самая, которой так не хватало.) — Ну что, громила, — говорит тот, что поменьше ростом, и в его голосе нет больше яда, только усталая нежность. — Долго же ты собирался. — План, — хрипит тот, что побольше, пытаясь улыбнуться. — Нужно было… довести до конца. — Дурак. Самый большой на свете дурак. С железной башкой и картонным сердцем. — А ты? С шелковой душой и стеклянными нервами. Они молча смотрят друг на друга. И нет больше нужды говорить. Нет нужды враждовать. Нет нужды прятаться. Есть только они. И бесконечность, которая наконец-то принадлежит им двоим. Не по плану. Просто потому, что так вышло. И это — единственная правда, которая имеет значение.) (КОНЕЦ)