цветастое в монохроме.

Рехаб. Когда Нам-гю бьётся в ломоте, появляется он — цветастое в монохроме. Танос. У Таноса добрая-добрая улыбка и совершенно нелепые ямочки на щеках. У Таноса под зипкой сеть шрамов, на ухе болтается клипса с кошачьей мордочкой — подаренной. У Таноса сиротские замашки, будто щенком выперли, и много-много светлого на душе. Нам-гю оттого и удивляется, потому что как завидел пёстрое пятнышко в дверях палаты, так в голове и крутилось одно выверенное: сосед-то его — та ещё охреневшая, самодовольная скотина. Летсплеи пялит на всю громкость, ночами хрюкает, словно заведённый. А к нему не лезет. Вот как назло. То к медсёстрам прилипнет, то зачухает слабенького в коридоре, то стенке читку зачитает. И ведь ни спокойной ночи не скажет, ни приятного не пожелает — только улыбнется добро-добро. Нам-гю рад бы рот ему зашить или ещё чего похуже, но когда его отсылают в одиночную комнатушку, без доброго-доброго он себе локти жует. Потому и улыбается в ответ, как придурок совсем. А потом Су-бон впервые заплакал. Тихонько так, как дитё потерянное, сам в простыню укутался и всхлипывал стыдливо. И тогда Нам-гю себе хотелось мозг ложкой вычерпать, лишь бы руки не тянулись к бедному. Сердцу ведь не прикажешь — оттого и потянулся. Чхве тогда будто током шибануло. Дерганный весь, на транквилизаторы бы, а он лишь к Нам-гю прижимался и сопливил в живот. Ебанутый, ей богу.

***

Запотелое личико в халате мямлит ему что-то про "баланс", но Нам-гю не слышит. В уши лупасит звон, он бегает глазами по начисто вылизанному кабинету: склянки, зелень, толстенные папки. Все колющее, режущее, словно рубит по сетчатке. Да и пижама продувает — не ахти совсем. Танос ведь свою то и дело в руки сувал, а тот все отнекивался. Дурак. —Нам-гю?—доктор вскидывает бровь, —вы тут? Нам-гю дёргается, переводя центр с пляшущих кругов на мутные очки напротив. —тут, —отвечает кротко, сухо, словно из последних сил. Как на седативные посадили, всегда такой: заперся на ключик, летает себе в пузыре, только Су-бона и пускает. Другим ответку отчиканивает и вырубается на пол дня. Пока одного ломота берет до костей, другой сопит тихонько. И Таноса это бесит, искренне. Ходил, расспрашивал, с кулаками полез, мол, почему ему такой сладости не положено. Отвечали плевком: помучайся, а там поглядим. Вот теперь и липнет мухой к вечно сонному Нам-гю, завидует. Доктор хмыкает, пишет что-то в блокнотике и продолжает: —как я вижу, вы с Чхве хорошо поладили. Это была ваша инициатива? А Нам-гю и ответить то нечего, правда. Ну как, не его, конечно. Когда к тебе лезет сопливое чудище с истерикой делать нечего, а девы встали раком так, что тот не из бессердечных. Да и шевелюра у Су-бона оказалась на редкость пушистая, зефирная, что-ли. Нам-гю то ли с бреду, то ли с голоду чуть не куснул. Он думает, чуть погодя, отрезает: —не моя, —губы поджимает и заглядывает прямо в линзы, —но он мне приятен. Приятен, как же. А по-другому и никак: Чхве стишки ему кривые читает, коли кошмары мучают, на развлекалки да кружки всякие таскает. Нам-гю, честно, эти занятия как рыбке зонтик. Полепишь часик другой зверушек, кораблик сделаешь и пиздуй себе восвояси. Но если Су-бон сует под нос кривоухого зайца из пластилина или самолётик без крыла, то сердце ощутимо колит. Балбес балбесом, а чмокнуть хочется. Чмокнуть. Чего? —сегодня у вас запланировано совместное посещение ЛФК, —доктор щелкает ручкой и гнет мерзкую улыбочку, —идете? Вот ублюдок. Тянет слащаво "совместное" будто знает все, будто над подопытными крысами ржёт. —я подумаю. Нам-гю бегло глотает пилюли с салфетки и хлопает дверью.

***

В палате скулит сквозняк, Су-бону жарко постоянно, хоть раздевайся. И сейчас так. Даже как-то по-домашнему. Нам-гю только-только за порог шагает, как под кожу зяблые иголочки ползут. Морщится, фыркая, и не успевает повредничать, а к нему уже грелка скачет. —я думал тебя на выписку отправили, —Танос за чужие плечи хватается, поглаживая косточки. —еще чего, —смешки пускает и ежится с напора чужих ладоней, —я тут ещё надолго. Чхве улыбается тоскливо, голову опускает и выдавливает робкое: —меня в изолятор после обеда, again, —скользит ладошками по плечам, тускнея. Слова скрипят по ребрам, будто иголочкой по стеклу. Порезами, ссадинами, глубокими и рассыпчатыми. Нам-гю сам не знает, злиться ли тут, пожалеть — толку то. Танос и так, и так в дурнях остаётся, а ругать жалко. —надолго? —Нам-гю спрашивает мягко. Тот мнется, погодя, подбадривает унылого: —не дуйся ты так, губа отвиснет, —язвит, причем потешно совсем, лыбу давит и хлопает его по кофте, —сутки, не больше. А Нам-гю что не скажи — проглотит и не поперхнется. Вот и сейчас обещания впитывает, ведётся на добрую-добрую улыбочку, искорки в глазах. —возьми, —Нам-гю вытаскивает из вороха в карманах косой бумажный цветочек, мелко подписанный в уголке. Сует в чужие руки, пальцами накрывает и даже глянуть не даёт. Подлюга этакая. И сам ведь не знает, на кой Чхве этот огрызок. Просто, чтоб было. Чтоб вспоминал. Чтоб не поехать крышей, пока в палате пусто. А Танос в благодарность кивает, взлохмачивая чернявую макушку, хватает безымянную мятную конфету и машет на прощание. Нам-гю хочется ладонь перехватить, в своей стиснуть и не отпускать никогда-никогда. Но судьба-сучка такова и вредна. Только машет в ответ.

***

День, два, третьи сутки. В чашке дымится седьмой пакетик фитоседана. Вечерело вроде — Нам-гю застрял в дыре, скользкой и беспросветной. "Тик-так, тик-так" отдается в ушах грохотом. В череп бьют приливы, шепчут что-то на морском, что-то очень нехорошее. Они шепчут всегда, слышно. Шепчут стены, перья подушки, собственные губы. Шепчут и таблетки. Где — не поймёшь. Оно и плачевно: на лбу пот отливает, коленки в трясучке и совсем чуть-чуть хочется плакать. Нам-гю дышит загнанно, на циферблате мигает 02:13. Вены горят, будто линии метро — ярко красным, ядреным. Он ворочается с бока на бок час... второй? третий? Все, что поймёшь: мышцы судорогами ходят под кожей, в горле засела тошнота. А глаза открывать страшно. Ещё днём заметил: посреди коридора темное пятнышко, длинной метров два, качается и в руках крутит нечто. Перепугался так, что не развидел — врачи потом откачивали. Вроде кто-то в затылок дышит, Нам-гю головой мотает, скулит в подушку, пытается глюки согнать — тщетно. Вода. Ванная. Умыться. Вставать боязливо — за ногу схватят, бедро выкрутят, засядут в мозг. Но глотка спазмит рвотой, а санитары тут дело ворчливое. Кости скрипят, когда тело покидает кровать — пол липкий, вот-вот затянет. Благо, дверь в метрах пяти, а все равно коленки трещат. Заваливается в ванную, белизна плывет черными кругами. На ощупь находит кран, —руки не слушаются, —напором включает ледяную. Похуй. Сейчас бы инсульт не отхватить. Холод воды шипами жалит кожу, мурашками перебирается на лицо. Нам-гю, честно, не чувствует. Ничего, кроме боли. А, нет, чувствует. Взгляд. Сзади. —свали уже! —Нам-гю срывается. Рывком отдергивает себя от раковины, сердце отбивает все 140, идёт в свистопляску. Промаргивается, озирается по сторонам: потолок, кафель, душ. Дверь. Стреляет взглядом на нее, сам того не хотя. Танос. Нам-гю скользит взором: лицо бледное, идёт трещинами, щеки впалые, на глазах краснота и мутняк. Не живой какой-то, что-ли. Скользит вниз: скулы, шея, раны до костей, грудь. Стоп, обратно. Снова выше: раны до костей, металлическое в шее. Нож? Нет, вилка. Вон, зубчики в мясо впиваются. Су-бон стоит, руки по бокам прижав, бурчит глухое под нос. Губы как мантра, неразборчивое внедряют, будто паразит. Нам-гю хватается за волосы, пряди оттягивает и стучит кулаком в череп. Вжимается спиной в стенку, почти не дышит — только срывается на судорожные вздохи. Бьёт, бьёт, глаза слезятся, а открывать страшно. И нервы сдают, когда его цепляют за запястья: —да угомонись ты! —голос рвется, терпение тоже. Танос обрывается на крик,—Нам-гю, please, послушай! Больно. Смотреть, чувствовать, держать израненные запястья — больно. Больно за Нам-гю. Чхве его кисти скидывает, к себе прижимает крепко-крепко, кажется, вот-вот расколет позвонки. Шепчет успокаивающее, хрипотцой своей ласковой, словно убаюкивает. Руками очерчивает лопатки, качается туда-сюда, как с маленькими на пеленках. Не верь. —отпусти, сука! —Нам-гю в его хватке брыкается, локтями колит куда извернется. Всхлипывает куда-то в хлопок чужой рубахи, размазывает влагу, головой стуча об грудь. Боль везде и нигде — пузырь лопнул, нутро распято. Его выворачивает, крутит на 360. Пальцы цепляются за Су-бона, как за спасательный буй. Потом отталкивают, скребут по ткани. Он весь — сжатый комок мышц, нервов. Главное — не сдохнуть под Таносом. Все же под Таносом? Робко подглядывает одним глазком — и вправду: Чхве румяный, на лице морщинки ползут, губы ободранные. Ими заговаривает дрожь, а Нам-гю, правда, не вникает совсем. Падает взглядом на шею — от кровавого и вилки ни следа. —все хорошо, я тут, вернулся, живой, —убеждает в макушку, будто прямо в мозг. Касания отрезвляющие, чуткие, всё ещё держит его в тисках, как бы не капризничал. А Нам-гю и не капризничает более — лишь горячим лбом в шею зарывается, хнычет на ушко. Только Су-бону. Потому что на других шипит и когти пускает. Теперь позволяет себе растечься лужицей — спазмы отходят, пульс стихает до нормы. Танос считывает все. Каждый бит, всхлип, вздох, выдох. Семплы запоминает, поди. —не молчи, пожалуйста, —Нам-гю просит отчаянно, вздрагивая на словах. Чхве кивает, губами мажет по чужому пробору и щекой чешет. Сам удивляется, откуда столько ласки — не ест нихуя, желудок ежедневно наизнанку, а все равно ластится. —ты когда-нибудь был на Сораксан? Нам-гю смеётся низко, в противовес слезам, давится между истерикой и смешками. —не был. А у Су-бона в голове не укладывается — как так? Цокает, головой мотая, обещает: —как выйдем, свожу обязательно. И тогда Нам-гю сдался окончательно: Танос — его хрупкое "все будет хорошо".