May darkness everlasting old.

Про все это прочие ещё скажут, что погоня за славой до добра не доведет. Но они дышали музыкой со старых дисков, ароматным пряничным кофе из кафе на заправке и надеждой, что скоро все поменяется с тем гонораром, что будет получен после работы... – Нет, ты читал? Фивы. Фивы блять! А мы ошиваемся в этих забытых ебе.. – Вдох-выдох. Что тебе говорила та очаровательная женщина? – Иногда ты меня… Проехали. Раздраженно бросая планшет с открытым чатом сообщества анонимных «Охотников на приведений», где уже с пару месяцев переписывался с каким-то, по его уникальной чуйке на людей, гениальным экспертом, Бутхилл вернул обе ладони на руль и с готовностью откусил достаточно большой кусок от чужого сэндвича, предлагаемого прямо с рук. Аргенти не возражал против запаха сигарет в салоне и бешеного желания вести машину в свободном полете. Но каждый раз кусал заусенец на пальце, стоило «Свету» разойтись со встречкой едва ли не нос в нос. И молился про себя с трепетно опущенными ресницами, благодаря своего Бога, что они ещё живы. Их странная парочка из забитого до шеи татуировками и пирсингом американца и праведного немца вызывала у людей вопросы, стоило появиться вместе на месте очередного заказа. Скромная кампания из двух человек, не столь громкая в определенном круге посвященных, справлялась с успехом и получала новые дела, не столько гоняясь за рейтингом в этой нише, а “Следуя зову очищения мира на пути к красоте его сущего”. Ну или что-то такое лепетал порой чтец католического собора, Бутхилл его не особо то и слушал, а только закуривал в сторонке и кивал согласно. С праведником всегда проще согласиться, чем слушать участливое наставление длиной в час. Дорога их славы кругами исполосовала Европу. Сейчас это был Запад, где снег едва ли видели местные. Архитектура небольшого города импонировала, заставляя в шутку обдумывать покупку квартиры и иногда отдыхать в ней, если сложится снова проехать по этой симпатичной ухоженной улочке. Аргенти часто порывался выскочить из машины и поприветствовать прекрасных людей, располагающе улыбающихся туристам, весьма редким здесь, особенно накануне Сочельника и после. А вот дом по их адресу в заявке от наставника маленькой церкви на окраине подобных мотивов не внушал, с первого момента видом потертых гнилых досок предупреждая незванных гостей не входить внутрь. Два небольших этажа, запущенное годами некрасивое гнездо на крыше и кривая табличка, на которой вместо «Welcome» красовалось «We comе» под скрип ржавого гвоздя, на котором покачивалась от малейшего порыва ветра и играла своеобразную симфонию расстроенной скрипки. – Знаешь, – дверцы машины хлопнули поочередно, нарушая застоявшийся покой среди лысых серых деревьев. В противовес этой унылости голос Аргенти звучал неестественно жизнерадостно, но его напарник знал, что тот не от мира сего. Приввк. – Это так аутентично, навевает приятную ностальгию с осмыслением неизбежно уходящего времени. Когда вернёмся в Берлин, купим тот марципановый штоллен, что тебе понравился. И ярких леденцов для Раппы. А ещё... – Какой-то хозяин тут не гостеприимный, – пиная пустую пыльную бутылку от пива на пороге, Бутхилл сплюнул в сторону и развел руками, не понимая, отчего ему послан упрек в зеленых глазах, – Ладно-ладно, давай тащить аппаратуру, милашка. –...или давай уедем, – неожиданно предложил Аргенти, скользя спокойным, но вдруг печальным взглядом по окнам и не понимая, что именно его тревожит изнутри с противным ощущением, как будто насквозь продуло ледяным воздухом. С другой стороны оно не удивительно — последний месяц года. –…ты омилел, котенок? У нас весь аванс ушел в твою тачку, потому что ее «поцарапали камушки». Мы столько и за полгода не соберем, даже гоняя Банши из залов Зальцбурга. Оба понимали, в какие долги вгонят себя на отступных, если не проверят это строение, мешающее городу провести тут снос и освободить землю целой кипой черных слухов. Но порог казался Аргенти непреодолимым, словно между домом и миром, где Бутхилл с ворчанием и пошлыми шутками устанавливает камеру в штатив, есть незримая граница, а за ней…

***

Следующие четыре часа бесцельных обходов комнат и коридоров с придворной частью, чтобы обнаружить присутствие призрака, вышли не только утомительными за попытками Аргенти петь музыку под препдраздничное настроение, но и триумфальными — можно было завершать отчет и возвращаться в город. Привалившись на первом этаже спинами друг к другу, мужчины неспешно расправлялись с холодными жареными тостами и чаем из термосов. Хотя в том, что у напарника тот же травяной чай, Аргенти брали сомнения, потому что обычно бледное лицо начинало розоветь и выглядеть здоровее, он не упускал возможности снимать напряжение чем-то крепким вроде классики Black Jack, но охота не представляет угрозы, можно было закрыть глаза на эти нюансы и дальше рассказывать о полях, на которые хотелось взглянуть в сезон цветения тюльпанов. Бескрайних, пестрых и удушающих сладким ароматом... – Слышал? – широкая ладонь одним слитным движением накрыла говорящему рот, и коридор погрузился в напряженную тишину, нарушаемую их сбитым в ожидании неизвестного дыханием и редким шорохом одежды, пока Бутхилл мрачно высматривал что-то в тени лестницы на второй этаж и поднимался на ноги. Его взгляд... Аргенти часто видел холодную решимость, когда Бутхилл работал в полиции и гонял не мертвых, а живых. Те дни, когда жизнь из белых полос перечеркнулась жирной черной кляксой, ещё не скоро забудутся. Скоропостижное увольнение, пропажа малышки Оливии, долги. Бутхилл очень много пил, в сравнении с этим полулитровым термосом то была настоящая смерть для человека, не знавшего, ради чего оставалось жить. Разбитое и почти мертвое состояние прихожанина подтолкнуло Аргенти оставить службу в Соборе и слепо направиться за ним, чтобы уберечь потерянную душу. Сначала на какие-то мелкие работы, перебиваясь на съемной комнате, когда пришлось продать квартиру, потом случайный заказ, казалось бы, для умалишенных. Но за это действительно платили, за то, что было не под силу объяснить или увидеть кому-то другому. Его вела Вера в то, что жизнь Бутхилла станет лучше и прекраснее. И так оно происходило, только Аргенти никак не мог теперь решиться и оставить его, чтобы идти дальше новым путем, своим. Мужчины двинулись шаг в шаг навстречу бесконтрольно пищащему датчику, прикрепленному за видеокамерой на втором этаже. Хотелось верить, что это обычная крыса, хотя ни одной ими не было замечено даже в отсыревшем подвале, залитом наполовину с утонувшего от дождей участка. Изнутри дом впечатления не производил, старый, обкраденный бездомными вплоть до хорошего стула. Пока Бутхилл выбирал запись, никак не попадая по нужным кнопкам устройства, Аргенти осматривался и в моменте случайно взглянул через перила, прослеживая сбитую крошечными для их размеров шагами дорожку соли под ними внизу, ведущую к нижним ступеням. – Сильви, ты ведь обходил след? – Нет, котенок, я вдруг омилел. Тц. Камера сгорела, придется смотреть запись в машине на запасной. Пошли, если там ничего, то сваливаем. А тот мнительный пижон в узких штанишках пусть не визжит. – Ты как всегда замечаешь самое лучшее в людях, – Аргенти качнул головой с понимающей улыбкой, двигаясь за Бутхиллом обратно на первый этаж, и, успевая в секунду заметить, как дверь гостевой спальни под невидимой силой стремительно распахивается, рискуя попасть по опасно стоящему на краю лестницы, поймал мертвой хваткой ее деревянный край, выдыхая почти с болью, – Ты надел крест? – Мы все равно уходим, оставь свою прелесть, – отмахиваясь от необходимости в защите свыше, что было впрочем каждый раз, Бутхилл незамедлительно проверил ультрафиолетом дверь по периметру и присвистнул, находя на уровне пояса Аргенти отпечатки. – Давай-ка в машину, пока он тихий. Я только заберу блокнот, где ты умилительно нарисован старушкой Тэтчер. – Она очаровательно пыталась убедить нас остаться. – Ее не впечатлил твой напыщенный флирт. – Это обычная вежливость, дорогой друг... – Я старше тебя на десять лет. И поверь, то поколение точно так стрёмно и флиртовало. В раз оба неловко замолчали, распуская связывающую их хватку теплых ладоней, возникшую на почве нервозной обстановки, и наспех собирая аппаратуру, чтобы в случае чего не дать испортить ее полтергейсту. Бутхилл почти закончил сматывать шнуры и вжикнул металлической молнией куртки, как радиоприемник в руке загорелся и заиграл, тихую мелодию, точно такую же, что пел Аргенти часом ранее. Переглядываясь и синхронно кивая в немом соглашении действовать по плану, Аргенти положил ладонь на распятие, а Бутхилл медленно обвел приемником по сторонам, держа устройство на вытянутой руке и отступая в сторону раскрытого пустого блокнота на полу. – Кто здесь? Тук-тук. "- Тук-тук. Тук-тук...". Скрежещущий будто по черепной кости звук детского голоса был отвратителен до подкатывающей к горлу тошноты и продолжал повторять одно и тоже заевшей пластинкой, нарастая одновременно с желанием Аргенти достать потрепанную поездками Библию из сумки. К нему вернулось то же опостылевшее беспокойство, что и на подходе, липкое и пугающее, отдающее серостью в цвете лица, не смотря на стремление сохранить уверенную в успехе улыбку. Они проходили через встречи с демонами, сгорающими в пламени своих проклятий, скрывались от джинна в лабиринте коридоров подземной библиотеки, а сколько призраков было освобождено с руки Аргенти и его веры в лучшую жизнь для них по ту сторону. А сейчас что-то нашёптывало в траурном обличии и боролось с ним, словно именно он ненужный пазл и лишний в стенах, оскверненных присутствием духа. - Ребенок... Хорошо! А теперь сыграем в прятки? Три, два... – подталкивая обомлевшего от чего-то Аргенти идти следом и не задерживаться, Бутхилл подхватил сумку с камерой с пола, отозвавшуюся перекатывающимся бренчанием инструментов под треск неестественно дребезжащего вокруг них дома, широко пересёк порог и тут же обернулся с облегченным, но ещё нервозным смехом, – Генти, это омилеть как... "Три!". Дверь захлопнулась под невероятной невидимой силой и отрезала алый пожар волос от Бутхилла с играющим новогоднюю мелодию приемником, неуместно дополняющим детский смех в доме вперемешку с криками и ударами крепкого обитого гордым орлом плеча о доски и намертво стоящее стекло окна:

«The horse was lean and lank

Misfortune seemed his lot..»

– Аргенти!...

«He got into a drifted bank

And we, we got upset

Jingle bells, jingle bells,

Jingle all the way!..»