Dead Chickens Never Pray

- Какая кровать у священника?

- Не знаю…

- Даже дети знают.

(с) из интернета

Одесская область, 20 октября 2025 года, 12:15. Этот день он планировал заранее. Вадим Мамаев ехал из города как человек, у которого за спиной не одна, а сразу несколько старых клятв: в машине урчал дизель, и этот низкий рёв, словно грудной хор, подгонял картину. Его «БМВ X6» — тёмно-стального цвета, почти чёрный, как вороново перо, — стоял в описании так же естественно, как фамилия у бандита. Это не просто джип; это громадная спортивная купе-платформа: широкая решётка радиатора, агрессивные фары Adaptive LED, рёбра капота, будто мышцы, натянутые перед броском. Под капотом могло бы стучать сердце V8 (а мог и не стучать — важнее было ощущение силы), подвеска занижена, но с офф-роуд режимом, колёса на больших дисках с низкопрофильной резиной — машина, что и по трассе летит, и в степь заезжает, не стыдясь песка. В салоне была — кожа чёрная, матовая; руль тяжёл, педали отзывчивые. Когда Вадим включал круиз, казалось, сам автомобиль соглашался с его планом — и не спрашивал, прав ли хозяин. За рулём сидел он сам — в спортивном костюме, с кроссовками, как у человека, который готов выйти в поле боя и ничего не боялся. Вадим был в спортивном костюме тёмно-синего цвета фирмы Nike, плотном, подчёркивающем широкие плечи; кроссовки — чёрные Adidas, с белой подошвой. Его синие суровые глаза, ухоженное бритое лицо и чёткая стрижка коротких чёрных волос делали его моложе своих тридцати девяти — и куда опаснее. Рядом на пассажирском сидении — Полина, сорокалетняя, с заправленной в пальцы сигаретой манерой и взглядом, в котором читалось, что вера бывает разных сортов. Сзади — Егор и Кирилл Власкины, и девушка Кирилла Инна, благоухающая молодостью, — все семеро гудели шутками и сплетнями, словно им было не лень готовиться к чёрной мессе в стиле пикника. В черном Айфоне, в телеграмме Мамаев кидал в чат «Братства Чёрного Истока» геолокацию: «Всем кто есть в списке быть обязательно, остальные в 15:30 сегодня — подключайтесь в Zoom», — и посылка его была как вызов: на этот раз не местечковая шутка, а всё серьёзно. Они проезжали по Овидиопольской дороге, мимо гипермаркетов и толчка, где запахи пыли, товаров и машинного масла мерцали в один ряд вывесок — «Метро», «Эпицентр», «7 км». Затем — блокпост и круг, тот самый поворот в сторону Гребного канала, Новой Долины и четвертый квартал Великого Дальника; постепенно километр за километром трасса осталась позади, и автомобиль плюхнулся на "вытоптанную" другими машинами полевую почву, как театральный актёр, спустившийся с помоста на сцену. В степи, где впереди холмы шептали ветром истории, выстроилась вереница водителей — ещё семь автомобилей, из которых вышли люди самых разных профессий и возрастов. Подчинённые Мамаева. Они рассеивались по покрывалам, растаскивали колонки, ставили термосы и тазы с чем-то, что отдалённо напоминало атрибутику «народного ритуала». Толпа, что собралась вокруг машины Вадима, пестрела возрастами, лицами и характерами, словно этот степной ветер собрал всех, кто когда-либо чувствовал себя лишним в большом городе. Семён, шестидесятилетний бывший портовик с мощными руками и взглядом, как у человека, который видел и шторм, и бойку, первым вылез из своей «Тойоты», вытирая лысину клетчатым платком. Он хрипло ворчал, что “в этом проклятом КФС запах курицы — как издёвка над всеми нами”, и остальные смеялись: мол, опять Семён своё. Бабка Лариска ловко кромсала овощи и собирала бутерброды на шатком раскладном столике, между делом успев в сотый раз поведать всем вокруг, как какая-то сука из KFC на Дерибасовской сцепилась с ней и опрокинула прямо на знаменитую итальянскую брусчатку главной улицы города. Слова сыпались так же щедро, как ломти хлеба. В стороне, прислонённая к старой «Волге» её внука Олега, сиротливо стояла палка — временно освобождённая от хозяйки, но явно готовая снова вступить в дело. Ярослав, тридцативосьмилетний айтишник, худощавый, в очках и с бородкой, смешно топтался рядом, поправляя худи: он был нервным, но в братстве нашёл свой «космос», и теперь уверенно метал фразы про “корпорации, которые закрывают людям путь к настоящему знанию”. Макар — студент-историк двадцати двух лет, веснушчатый, лезущий во все разговоры — болтал непрерывно, доказывая всем, что “куриная карма — сильная штука, и раз уж птицы в обряде участвуют, значит так надо”. Степан, пятьдесят два, молчаливый автомеханик с толстыми пальцами, только кивал: он был из тех, кто говорит мало, но делает много. Глеб — высокий детина, фитнес-тренер, лет тридцати, с добродушной лыбой — уже ставил складной столик и кричал, что «мясо надо будет жарить на сильных углях». Рядом стоял Филипп, бухгалтер, сорокатрёхлетний, аккуратный как школьная тетрадь: он доставал из багажника контейнеры с салатами. Славик, двадцатипятилетний барбер, на вид больше похожий на городского модника, чем на сектанта, щёлкал зажигалкой и рассказывал, как “клиент из КФС жаловался, что им скоро там крышку прикроют”. Борис, худой, сухощавый архитектор шестидесяти лет, курил и задумчиво смотрел на линию горизонта, припоминая старые легенды. Евгений — бухгалтер, сорок один, раздавал пакеты с чипсами и что-то приговаривал про “энергетические узлы в подвале”. Валерий, тридцать девять, музыкальный продюсер, приносил колонки и уверял всех, что «музыка нужна для настроения». Тимур, двадцать семь, фотограф, сразу ходил вокруг и делал снимки травы, людей, машин, не забывая, что «документальная магия» тоже часть процесса. Николай, семьдесят два, пенсионер, с тростью, но бодрый, рассказывал всем древние поверья, как будто сам когда-то участвовал в обрядах на этих землях. Юрий — мужчина лет сорока пяти, крепкий, широкоплечий, спокойный; рядом с ним стояла Вероника, его жена, тридцати восьми: яркая, ухоженная, с красной помадой и деловитым взглядом. Они работали в туристической сфере: он водил экскурсии, она занималась бронированием и организацией туров. Их дочь Жанна, восемнадцатилетняя, стройная, с ярко-синими волосами и пирсингом в носу, студентка художественного колледжа, с пленительным взглядом человека, который ищет своё место в мире. Она смеялась, что «КФС вообще плохо влияет на энергетику Одессы». Женщины держались ближе друг к другу: Алена, шатенка с короткой стрижкой, медсестра тридцати лет, раскладывала напитки; Настя, двадцати четырёх лет и вязаной кофте, приносила пирожные; Наташа — сорокалетняя учительница литературы — уже что-то рассуждала о символике птицы в фольклоре. Алиса, двадцать девять, менеджер по продажам, махала руками: «Да эта Малиновская просто сука!». Эльвира, юрист пятидесяти лет, строгая, высокая, говорила, что “всё в жизни рано или поздно поддаётся давлению обстоятельств”. Вероника с Юрием качали головой, вторя ей. Оксана, молодая мама, тридцать два, кормила сына бутербродами, хотя он вообще не был частью обряда. Элина, двадцать один, студентка-медик, тихо слушала старших, а Жанна с Мариной — пышечкой двадцати шести лет, которая работала в пекарне, — шутили про «тёмный шашлык». Люди раскладывали стулья, пакеты с продуктами, мясо, шампуры, чипсы, огромные бутылки Кока-Колы, минеральную воду, пиво — всё это превращало степное пространство в странный симбиоз праздника и религиозной подготовки. Они говорили о ресторане в Одессе так, как говорят не злобно, но с раздражением: мол, «мешают пидорасы, упираются, не дают пройти. Вот уёбки.», «держат дверь туда, куда мы должны войти». Воздух в степи был пахуч и широкий: пахло сухой травой, пылью, разогретой корой деревьев и тонкой ноткой осени — той прохлады, которая приходит ровно в шесть вечера, когда солнце начинает краснеть. На земле рос ковыль, полынь, редкие жёсткие стебли жёлто-золотистой травы, которые шелестели под ногами, будто подсказывали своё старое заклинание. Ветер тянулся с трассы, принося запах бензина, и вдали блестели огоньки машин. Люди ждали вечера: ждали, когда можно будет прочесть тексты, когда соберутся все, когда ритуал окрепнет, как ночь, нарастающая над тихими полями. Ритуал был устроен и задуман умами циничных мудрецов по старой, но новой манере: круг на земле, выкопанный лопатой, внутри — череда символов из соли, сушёных трав и свечей; над ними — телефона каменистая связь, потому что «дело серьёзное, прямой эфир будет». На раскладном столе лежал дохлый петух и три курицы — никто не стал описывать это детально, но все понимали: животное здесь — знак предложения, жертвенный символ древних обрядов, плодородия и одновременно чистки. В эзотерическом ключе курица — птица «земли», мать, носительница домашнего очага; её кровью и перьями в магическом фольклоре часто «зачищали» порчу, «отводили» завалы и барьеры. Мамаев говорил ровно, будто читал финансовый отчёт: - Нам нужно расчистить дорогу. Работники Тести Фуд мешают. Заклятый подвал ресторана — ключ. Мы сделаем так, чтобы ничто не вставало у нас поперёк. Мужчины возились вокруг костра; кто-то включал музыку, кто-то раскладывал тексты. Старшие учили молодых порядку действий: возгласы, повторяемые слова, движение по кругу, «закольцовывание» желания. Мамаев распоряжался — голос его был и мягок, и твёрд: - Читаем тексты так, чтобы слышали. Кто дома — включайтесь в звон. Песня — в зачёт. Поток наш — единый. В зуме «Братства» подключались те, кто остался в Одессе или той же области. Молитвы, клятвы и какие-то туманные формулы готовы были потечь в эфир, как бы утверждая, что теперь ритуал — не просто региональная постановка, а массовая акция веры и силы. Незримая нить, связывающая этот собор, была жёсткой: они просили, чтобы препятствия были убраны, чтобы люди, мешающие их планам, «отошли». К чему приведёт это на Дерибасовской? Мамаев, как человек практичный, улыбался: «Либо Инга уступит, либо…» — и оставлял многоточие, которое походило на грозу. Возможности были разные — от кадровых перестановок до того, что «собственное здание» могло обновиться под их нужды; сценарии рисовались разными красками, но реальность, как водится, имела свой характер и не обещала ни торта, ни крови. В воздухе витала уверенность, смешанная с зимним холодком предчувствий: «что-то произойдёт», — шептали люди, и дух толпы делал своё дело — усиливал волю, пугая каждого, кто думал иначе. Старуха Лариса бродила туда-сюда, что-то бурчала себе под нос и щебетала одновременно, проклиная KFC с таким усердием, будто иных тем для разговора в мире уже не существовало — впрочем, как и для всех вокруг. Сегодня она, к удивлению окружающих, была в выстиранной, целой одежде и даже помытой с утра, что придавало её бесконечным проклятиям почти торжественный, праздничный оттенок. А степь слушала. И только дальний гул трассы, тонущей в сумерках, и редкий лай собаки напоминали, что мир вокруг продолжает жить по своим законам. Кто-то в братстве верил, что их обряд ослабит сопротивление Малиновской. Кто-то — что это просто вечеринка с тревожным окончанием. Но когда ритуал начался всерьёз, с хоровым повторением, с поднятием рук и телефонными камерами, стало ясно: действие совершилось не в пустоту. Что именно — узнает город, а возможно, и весь Дерибасовский променад; а может, ничего и не случится, ведь в мире много тех, кто умеет перечёркивать планы силой закона, глазом и деньгами. Вадим же смотрел на пламя и думал по-своему: «Пусть будет так», — и в этом «пусть» сидела его непоколебимая вера. Над землёй уже сгущались сумерки, и тусклый свет почти поглотил силуэты двух птиц, лежавших у подножия импровизированного алтаря. Их перья были растрёпаны, на земле вокруг — лишь следы недавней борьбы, но без излишних подробностей. Казалось, будто всё вокруг застыло, ожидая команды дирижёра. Вадим Мамаев стоял над этим тихим эпизодом, как хозяин сцены, и тень от его фигуры напоминала знаменитый силуэт Шрама из «Короля Льва». «Мы возвращаем, что было украдено,— произнёс он глубоким, поставленным голосом.— И берём силу у слабых, чтобы в нас росла крепость». Мамаев двигался неторопливо, уверенно, будто проводил невидимый оркестр. Он был известен в братстве не только своей харизмой, но и многолетними тренировками по боевым искусствам — тем же увлекались многие мужчины и женщины из его круга. Они не раз вступали в стычки с работниками KFC — и в помещении, и прямо на улице. Конфликт между двумя сторонами давно стал легендой, переходя порой в нечто почти фарсовое. В полукруге вокруг Вадима стояли Валентин, Самир, Фарид. Чуть поодаль — девушки: стройная Злата с холодным внимательным взглядом; Каролина, похожая на тень от факела — гибкая, нервная; и тихая Алла, обычно незаметная, но сегодня собранная и сосредоточенная. Когда Вадим поднял руку, все будто одновременно вдохнули. Ритуал — смесь дисциплины, театра и давней традиции — начинал свой финальный акт, и каждый присутствующий ждал его слова. Полина стояла в последнем ряду полукруга, но видела происходящее так ясно, будто наблюдала его с высоты. В ней всегда было это одесское умение — замечать детали, которые другие пропускают: жесты, взгляды, мелкие несостыковки, настроение воздуха. Она могла шутить легко, почти лениво, а могла замолчать так, что становилось ясно: она заметила слишком много. Алтарь, вокруг которого собрались, выглядел как странный гибрид старой дачной мебели и чем-то почти церемониальным. Основа — широкий, потемневший от времени деревянный ящик. Сверху лежала гладкая светлая каменная плита, будто снятая с разрушенного подоконника. На углах — четыре разных подсвечника, каждый явно с чужой полки, с чужой истории. Свечи горели неровно, из-за чего камень переливался то золотисто, то серо, то совсем чернильно. Рядом с Полиной стояли Егор и Кирилл Власкины. Егор — высокий, нервный, всё время сжимающий пальцы в кулак, как будто боялся случайно выдать свои мысли. Кирилл же держался расслабленно, почти лениво, но стоило Мамаеву подать голос — он мгновенно приходил в тонус, будто это был сигнал, включающий его изнутри. Ближе всех к алтарю находилась Злата — стройная, внимательная, с чуть приподнятым подбородком. Она всегда тянулась туда, где центр событий. Каролина держалась чуть в стороне, но взглядом цеплялась за каждое движение, будто готова была подхватить любую команду. Алла — спокойная, надёжная — держала в руках миску с водой, и отражающийся в ней огонь слегка дрожал. Мужчины стояли справа. Валик — массивный, уверенный, словно вырезанный из цельного куска дерева. Самир — сухой и немногословный, с лицом, которое почти ничего не выражало, но прекрасно всё понимало. Фарид — с едва заметной улыбкой, словно происходящее было для него хорошо знакомым спектаклем, который он всё равно любит смотреть снова и снова. Когда Мамаев поднял руку, стихло всё — даже ветер. Он стоял у алтаря так, будто это место существовало исключительно для него. В нём была та же энергия, что у Шрама из Короля Льва — плавная, уверенная, с тихой угрозой, которая не нуждалась в повышении голоса. Полина смотрела на него и думала, что он не просто лидер — он дирижёр. Каждый человек здесь — инструмент. И то, как они двигались по его невидимым указаниям, только подтверждало это. «Полина сегодня — свидетель», сказал он негромко, но каждое слово легло на пространство как гвоздь. «Пусть видит: порядок строится на месте, ответственности и силе». Он не смотрел на неё напрямую, но она ощущала его внимание — тоже по-одесски, внутренним чутьём, которое редко подводило. Она была человеком, который привык видеть фальшь, но сейчас её не было. Она наблюдала: — как Злата чуть склонила голову; — как Валик едва заметно подтвердил приказ; — как братья Власкины синхронно шагнули вперёд; — как Фарид поправил каменную плиту, чтобы та лежала точно по центру. «Сила — не то, что нам дают», произнёс Мамаев. «Это то, что мы создаём сами. То, что подтверждаем каждый раз, когда стоим вместе». Он сделал короткий, едва уловимый жест — и полукруг словно вдохнул одним телом. Полина почувствовала, как ритуал втягивает её внутрь, будто она стала частью механизма: не отдельной волной у моря, а куском самой глубокой воды. Её охватывало странное чувство — смесь тревоги, восхищения и того самого одесского любопытства, которое всегда доводило её туда, куда другие не решались зайти. Готовы. Бесов будто волейбольные мячи ловите. Вероника стояла рядом с мужем Юрием, чуть наклонив голову, словно прислушиваясь не только к словам Мамаева, но и к самому воздуху. На её лице — спокойствие уверенной женщины, которая привыкла командовать бухгалтерией крупного одесского склада и так же уверенно командовала бы бурей, если б та послушалась. Юрий, высокий, поджарый, с пронзительными глазами, работавший мастером по ремонту катеров в рыбацкой гавани, держал руку жены так, будто обряд — это нечто семейное, вроде крестин или свадьбы, только тёмнее. Их дочь, Жанна, двадцатилетняя, с огненными волосами и колким смехом, ходила вокруг алтаря с телефоном, проверяя угол камеры. Именно она отвечала за прямой эфир: на штативе стояла профессиональная видеокамера, к ней был подключён ноутбук, а на экране — десятки маленьких окон Zoom, где собравшиеся дома члены Братства наблюдали за действом из хрущёвок, сталинок, новостроек, офисов и дач по всей Одессе. Ярослав — Ярослав Мельничук, которого в братстве ласково звали Яриком, стоял справа от Мамаева. Он был тем типом парня, что говорит мало, но смотрит внимательнее всех; работал системным администратором, но выглядел так, будто мог починить не только компьютер, но и судьбу, если её разобрать на детали. Он поднял факел, и огонь легонько отразился в его очках. Оксана держала за руку своего сына, маленького Славика, лет семи. Он стоял в стороне, огромными глазами смотря на огни, людей, пламя, дым — всё это для него было как сказка, чуть страшная, но невероятно красивая. Он прижимался к маме, но глаз от ритуала не отрывал. Рядом с Ярославом стояла Элина — 21 год, тонкая, гибкая, с длинными светлыми волосами, одетая в тёмную куртку. Она держала в руках старинную металлическую чашу — быть может, и не старинную вовсе, но выглядевшую так, будто ей не меньше века. Элина вздрагивала каждый раз, когда ветер шевелил свечи, но не отходила ни на шаг. Жанна щёлкнула мышкой, и трансляция вышла на полный экран: сотни людей, каждый у себя дома, смотрели, как Вадим Мамаев стоит перед алтарём, и один мужчина внизу экрана, подключённый из Молдаванки, написал в чат: «Вадим Алексеевич, связь є! Видно!» Полина заметила, как Вадим слегка кивнул. Он стоял в центре, в тёмном спортивном костюме Nike чёрного цвета с серебристыми полосами, а кроссовки — Adidas, бело-чёрные, будто специально подобранные под образ. Его короткая чёрная стрижка, ухоженное лицо и синие суровые глаза делали его похожим на того самого хищника из «Короля Льва» — Шрама, только живого. Но ещё — на Воланда, если бы тот вышел в эфир прайм-тайма. И на Волан-де-Морта, если бы тот решил вести прямой эфир с полей под Одессой. Он поднял руку — и тишина накрыла поляну как ткань. В этот момент Жанна вывела на экран текст молитвы, которую Мамаев написал сам, стилизовав под язык, на котором говорили триста лет назад здесь — смесь старославянского, украинского и молдаванского. Люди в Zoom начали читать вслух, одни уверенно, другие тихо, будто боялись ошибиться: «О, исток тёмный, О, сила древняя, Укрепи нас, да не падём. Да свершится воля наша, Да преградится путь лукавому, Да остановится злохитра КФС, Да исчезнет их порча скоромная От земли нашия.» Полина слышала, как шёпот множества голосов из динамиков смешивается с местным ветром. Волосы на её руках встали дыбом. В этот момент что-то странное произошло в воздухе. Оно было не визуальным — а именно ощущаемым. Как будто мир слегка дрогнул. В Нью-Йорке колдунья из подпольной общины остановилась и подняла голову. В португальской деревушке старик, гадавший по звёздам, что-то произнёс... В Китае монах с татуировками драконов на груди вдруг нахмурился. В Австралии шаманка перестала бить в бубен и приложила ладонь к земле. В Минске молодая ведьма закрыла ноутбук и сказала: «Я чую Одессу». В Торонто парень-оккультист проснулся среди ночи. В Киото мастеру боевых искусств показалось, что ветер с юга принёс чью-то волю. Мольфар Остап Згарда из западной Украины, родом из львовских земель, живший высоко в Карпатах, вдруг всем своим нутром ощутил дыхание душ из потусторонних миров — и сразу понял: в мир вошла магия древняя и тяжёлая, чёрная, та, что не балуется, а колдует всерьёз. Во враждебной ему России один мужчина, давно ушедший в тайные практики, прошептал: «Кто там балуется?» Этого никто не увидит в новостях. Никто не докажет. Но та, невидимая магическая прослойка мира — почувствовала происходящее так, будто кто-то ударил палкой по огромному колоколу Вселенной. А Мамаев стоял в центре этого колокола. Полина смотрела на него и понимала: он не притворяется. Он не играет. Его связь с чем-то большим — была искренней. Такая искренность, которая пугает сильнее, чем любая тень. Он говорил: - Мы собрались здесь не ради страха. Не ради злобы. А ради порядка. Пусть этот мир услышит нас. Пусть каждая страна, каждый маг, каждый дух почувствует, что Братство Чёрного Истока стоит вместе... И когда он поднял руки, казалось, что осенний воздух стал плотнее, тяжелее. Свет свечей дрогнул. Пламя факелов вытянулось вверх. Полина почувствовала, что она стоит на краю чего-то огромного. И что Мамаев — это человек, которому Вселенная почему-то дала ключ. Вадим Мамаев стоял ровно, дышал медленно и глубоко, словно подстраивая воздух под собственный ритм, и его ледяные синие глаза светились холодным, почти безжалостным спокойствием. Он произнёс это без повышения голоса, отчётливо, как формулу: - Самые страшные черти в мире — это обстоятельства. Если они работают на тебя, ты победитель; если нет — проигравший. И в этом взгляде, в этом дыхании было ясно: он давно принял правила игры и не собирался их оспаривать. Из плотной, шевелящейся толпы сектантов вдруг выдвинулась женщина лет сорока — ещё слишком новая, чтобы раствориться в общем лице, и потому особенно заметная. Глаза у неё горели обидой, голос дрожал от праведного возмущения, и она вдруг выкрикнула, резко, на всю залу: — А чому в вас молитви та заклинання не на українській мові?! Эхо подхватило её слова, и на мгновение показалось, что даже тени на стенах насторожились. Женщина почти кричала, будто от ответа зависело нечто большее, чем просто язык. Вадим сделал шаг вперёд — спокойно, без суеты. Он ответил ей по-украински, ровно и холодно, так, словно объяснял неизбежное: — Бо мова тут — не звук і не букви. Тут важить намір. А намір, повір, розуміє будь-яку мову. Женщина замолчала. Возмущение с её лица сползло так же быстро, как и появилось; плечи опустились, взгляд потускнел. Она кивнула — уже покорно — и шагнула обратно в толпу, где её тут же приняли, как принимают тех, кто перестал задавать вопросы. Но всё это не важно. Теперь все обстоятельства сложатся в пользу Мамаева и его подчинённых. Что-то должно было случиться. Пока ещё неизвестно — как именно, но путь к «месту» у них появится. Ради этого пришлось решиться на обряд сложный и затратный, тот самый, к которому раньше они просто не могли подступиться. Колдовство снимет преграды, прочистит дороги — уберёт всё лишнее. «А то, — усмехнулся Мамаев, — как забитые стоки». Он хмыкнул и добавил: «Забитые стоки в KFC — это L3, так быть не должно. Вот и в Братстве Чёрного Истока никаких "L3" не будет». Как-нибудь, так или иначе, обстоятельства сложатся: кто-то в этом мире обязательно сдвинет ситуацию с места — и тогда «место» откроется, выдав свои секреты тем, кто умеет ждать и платить цену. 25 октября 2025 года, вся Одесса... По городу уже расходились слухи: после того ночного ритуала, проведённого братством Мамаева, с KFC на Дерибасовской неизбежно должно случиться что-то пугающее. Религиозные фанатики шептались в трамваях, на лавках, в очередях — говорили, что над рестораном будто бы «зависла» чья-то воля, и она ждёт часа проявиться. Самое громкое, конечно, обсуждение было вокруг Директора Инги Малиновской. Все повторяли, какая она стерва — ей пиздец, её коллегам и всему ресторану быстрого питания вместе с его клиентами и гостями. «Чтоб она на своей панамере с моста Тёщиного вылетела», — шептали члены секты дома на своих кухнях, закрывая окна, будто боялись, что их услышат. Некоторые утверждали, что братство только ждёт знака; другие — что знак уже был подан. И чем больше росла тревога, тем чаще сектанты обходили Дерибасовскую стороной, особенно после захода солнца. Все говорили об одном: что-то произойдёт неизбежно — и весь район это чувствовал. И что-то ебанутое, странное начало происходить на другой стороне земного шара — на родине KFC, на другом конце света. Ахуеть, как далеко может зайти волшебство в умелых руках мудаков.

****

США, штат Кентукки, Луисвилл. 10 ноября 2025 года, 14:55 Штат голубой травы, где ранние рассветы окутаны густыми туманами, а бескрайние кукурузные поля тянутся до самого горизонта. Вечерами воздух пахнет бурбоном и дымом из каминов, а где-то неподалёку всегда слышно ржание лошадей — ведь Кентукки ещё и сердце американского скакового спорта. Здесь и открыл своё КФС полковник Сандерс, человек, превративший простую курицу в культ… Вечером, когда в маленьком городке листья, словно копчёные перья, кружились под ногами, трое школьников сидели в местном KFC за столиком. Четырнадцатилетние Тревор Уильямс и Коди Джонсон, и тринадцатилетний Майлз Харпер. Мальчишки выглядели взрослее своих лет: каждый был высокого роста и крепкого телосложения, носил дерзкую прическу на голове, хищные глаза и уверенность сияли в общении с людьми. Часто эти малолетки вели себя так будто мир принадлежал им. В школе они были королями - дрались, буллили сверстников, курили за спортзалом, пили украденное пиво, ходили на свидания и целовались с девчонками. Но только целовались. Дальше дело не шло – ведь эти «целки», как они говорили с досадой не собирались торопиться в подростковом возрасте с сексом. И это была проблема. Родители этих парнишек были эмигрантами из Молдавии, Украины и России. Они когда-то уехали из родных стран чтобы погрузиться в американский стиль жизни с головой. Потому на английском между собой пацаны могли свободно не общаться, хоть и с акцентом. Им нравилось говорить так, как говорят у них дома и в их семье. Подростки жевали картошку фри, хрустящие стрипсы, крылышки и ножки из «Френдз Бакета», разпивали из стаканов любимый refil Pepsi и обсуждали главную тему их переходного возраста — как лишиться девственности. — Фальшивые паспорта, - предложил Коди, - Укажем, что нам восемнадцать. Дёшевые шлюхи на это клюнут. Тревор усмехнулся, подыгрывая. Но в глазах Майлза промелькнула тень. Он молчал, уткнувшись в куриное крылышко, будто в нём был ответ. Дома у него уже был свой ад — отчим, который «сделал его мужчиной» против воли. Мать делала вид, что ничего не происходит. Потому в школе Майлз срывался на других, избивал слабых, превращая чужую боль в маску для своей. Но этой тайной он не делился ни с кем. Телефон Коди завибрировал. На экране высветилось имя: Бабушка Кармен. Его мексиканская кровь и единственный лучик доброты в семье. Ведь у парня были очень занятые родители и вечно им было не до него. Мать украинка, а отец мексиканец. Коди вышел в коридор ресторана, отвечая: — Hola, abuela… Sí, estoy bien… — её голос дрожал, как молитва. Она снова говорила о Боге, о грехе, о том, что «este mundo está lleno de demonios». А ещё — о своей старой книге. О той самой, что пылилась у неё дома, на испанском языке. Книга заклинаний из Юкатана, легендарной Мериды - города с сильным наследием майя. Эту книгу бабушка Коди хранила как реликвию. — Ты должен помнить, niño, — сказала она ему, — есть слова, которые могут открыть врата. Но те, кто открывает, должны знать цену… Не с того, ни с сего посреди бела дня бабка звонит и говорит о магии… и так было постоянно, подросток уже привык и смирился. Ведь любимой бабушке всё прощается. Коди кивнул, хотя старушка Кармен не могла его видеть. Когда разговор закончился, он отключил телефон, вернулся за стол и с хитрым видом бросил: — Парни, слушайте… Бабулю свою безумно люблю и уважаю, но она у меня реально сумасшедшая. У неё дома есть книга заклинаний. Древняя. Купила говорит ещё в молодости в Юкатане. Я много раз слышал про эту книгу. Сейчас помру со смеху, но у меня есть идея! Мы можем попробовать вызвать духа. Тревор фыркнул, но глаза блеснули. Майлз поднял бровь: — Кого? Коди хмыкнул, тыкая пальцем в бакет с курицей: — А давайте вызовем дух Полковника Сандерса. Это создатель KFC. - Зачем? - Исполнит наши желания. Троица захохотала. Звучало идиотски — и именно поэтому идеально.

На следующий день они, разумеется, не удержались. Зашли вместе с Коди в гости к бабушке Кармен. Пока она не видела сняли с полки потрёпанный том с пожелтевшими страницами и сунули под куртку. Грех? Без сомнения. Но они чувствовали себя героями какой-то богохульной сказки. Надеялись, что мексиканская старушка не заметит в ближайшие два дня, иначе крику то будет мама не горюй. Они один раз поржут и положат её на место, потому ничего страшного. Уже вечером, когда темнело они зашли в свой любимый KFC и купили «Острый дуэт» — четыре острых крылышка, четыре жгучих стрипса и две мясистые ножки в красивом бакете. Всё это, как парни решили, станет «жертвой духу», ведь курица уже мертва, а для ритуала нужна мёртвая птичья плоть. В придачу они взяли три оригинальных бургера-трипла в розовых девчачьих булочках — ярко-розовый хлеб казался настолько нелепым, что обрёл свой сакральный шарм. Но зато вкусный, сука. — Вот оно, — сказал Тревор, глядя на ведро, — куриная кровь и розовый лесбийский хлеб. То, что нужно, чтобы вызвать духа Полковника. Это пинки пай булка от Монатика. - От кого, блять? – спрашивает Майлз. — Это какой-то чел из Украины. Я в гугле смотрел. - А никого не смущает, что КФС-шное меню из Украины предлагается в нашем американском городе? Это странно. Где США, а где Украина! Потому что в каждой стране меню КФС отличается, хоть и незначительно. Но всем плевать, никто не замечает феномен. – задумался Коди. Эта странность была первым тревожным звоночком. - Да похуй. – ответил Тревор. – Может так им прибыльней? Все расхохотались. Они заглянули в Google, нашли нужное: Harland David Sanders похоронен в их родном городе Луисвилле, на Cave Hill Cemetery. Там, в зелёной тиши старого кладбища, стоит его бронзовый бюст, словно куриная икона. И решение менять не стали: взяли книгу, острый дуэт, пепси-колу refil и розовые триплы-бургеры — и ехать к могиле полковника, требовать у мёртвого босса КФС «дать им женщин» и взрослую жизнь, которую они жаждали. Конечно, они всё еще сомневались. Действительно ли дохлая зажаренная курица сгодится в качестве платы и жертвы? Однако – логика. Продукция из КФС для создателя этого КФС – справедливо, почему нет. Само собой в ритуал вызова духа никто не верил, но так хотелось приколоться и поржать. А мужчинами пацаны и с дешевыми проститутками станут. Ночь в Луисвилле выдалась ветреной, луна висела низко и багрово, как будто сама подмигивала троице малолетних дебоширов. К кладбищу «Cave Hill Cemetery» они шли с видом гопников на святом причастии. Само кладбище историческое, основанное в викторианскую эпоху. Ухоженное, с деревьями, зеленью, дорожками, озёрами, часто описывают его как парк-сад. В руках у Тревора поблескивал пакет из KFC, внутри — уже остывший Дуэт и бакет холодной фри с пачками соусов на дне упаковки. Запах пряностей исходил такой, будто они не для поминок, а для вечеринок в аду. Коди нёс пакет, где покорно сидели три оригинальных бургера-трипла в розовых булочках, кои он считал «сакральным подношением», потому что, цитируя его же: — «Если духи любят баб, значит они любят и всё розовое». А Майлз — тот самый, напоминаю, чья душа вечно гнила от отчимовых рук — держал в рюкзаке древнюю книгу и пил пепси из стакана через трубочку. Ночная темнота всё сгущается над кладбищем. Осенний ветер стонет сквозь желтые и багряные листья, сбрасывая их на старые каменные дорожки. Темнота обволакивает все: деревья изгибаются, словно склоняются в поклон перед тем, что похоронено здесь. Коди весь день слышал голос бабушки Кармен в голове: «Эта книга не для игр, niño. Она для тех, кто готов платить кровью. Своей кровью…» И вот теперь, стоя на  Cave Hill с двумя придурками, колой, розовыми триплами-бургерами, картошкой фри и бакетом острого дуэта, он чувствовал, что бабка, наверное, права. Майлз, Тревор и Коди светили купленными в супермаркете фонариками и искали могилу Гарванда. - Итак, нам нужен номер 33, участок 57, могила №1, - шептал Майлз. – пойдём вон туда. Когда школьники дошли, то с восторгом вздохнули. Вот это величественный памятник магната! В реальности круче, чем на картинках в интернете. Это необъяснимое чувство, когда находишься рядом с ним… Могила полковника Сандерса стояла неподвижно, освещённая лунным светом, который пробивается сквозь ночь и ветви до половины колонн. Бюст созданный его дочерью Маргарет отбрасывал длинную тень на гранитный постамент, и эта тень казалась живой — лицо, почти двигалось, губы чуть трогал свет. Над колоннами, прямо на фронтоне, чётко читается строгая надпись: “COL. HARLAND SANDERS.” Лунный свет задерживается на буквах, как будто сам камень шепчет имя, не позволяя легенде исчезнуть во тьме. Ниже, на плите, вырезаны слова памяти, и среди них - его имя и имя жены: COL. HARLAND SANDERS AND HIS WIFE CLAUDIA. Чуть в стороне - годы её жизни, соединённые с годами мужа вечным союзом. Камень будто хранит не только одного человека, но и саму историю их брака, их общей дороги, продолженной и после смерти. Под ногами — шорох сухой листвы. Воздух пахнет пряностями и сыростью, смесью старой древесины и упавшего дождя. Вдали слышится шёпот: может быть, это ветер, а может - смех тени. Колонны возвышаются как сторожа времени, белый мрамор их контрастирует с темнотой неба и мрачной зеленью деревьев. Плита перед бюстом гладкая, холодная, почти зеркальная; в её отражении - блестят стёкла дорожек и тускло мерцает могильный фонарь. Кто-то оставил под бюстом пустой бакет KFC и положил туда цветы, чуть согнутый красный пакетик кетчупа, одинокую монету - поклонники традиции, смешение святыни и бренда. Это выглядит как ритуал: люди приходят не только воздать уважение, но и признать, что легенда всё ещё живёт. Когда луна ныряет за облака, и ветер стихает, в тишине кажется, что статуя дышит — медленно, спокойно. Караван заветных воспоминаний и запахов — будто прошлое и настоящее встретились на этом месте. И ты стоишь там, читаешь буквы, в которых застыли имена, и понимаешь: камень вечен, и даже смерть может быть частью легенды. Коди и его дружки прошли к могиле Сандерса. Майлз улыбнулся и хмыкнул: - Белая колонна с барельефом бородатого старика выглядит одновременно величественно и комично — словно надгробие поставил бренд-менеджер. - Неужели они решили продвигать KFC даже в загробной жизни? Капитализм – наше всё! – Тревор театрально развёл руками. Коди несколько секунд промолчал, задумался. Может не стоит этого делать? Нет… стоит. — Ну что, братья по школе, — сказал Коди, вытаскивая розовый бургер и откусывая кусок. Пинки-булочка затвердела давно, сырные палочки, жареное мясо и сыр уже остыли. — Призываем святого куриного батю? Продукты уже были несвежими, но всем было все равно. Тревор раскрыл пакет и достал бакет острого дуэта, откуда на него смотрели остывшие крылышки, ножки и жгучие стрипсы. Поставил ведро на землю перед могильной плитой и произнёс: — «Полковник, батя куриного кайфа, дай нам баб, дай нам потрахаться с ними, и чтоб всё было остро, как твои зингера!» Майлз достал из рюкзака книгу и дал Коди. Тот стал быстро искать нужное заклинание. Страницы пахли сыростью, дымом и чужими жизнями. Странные иллюстрации неизвестных икон мелькали на затертой бумаге. Испанский текст прыгал перед глазами. Подросток начал читать вслух, ломая язык: — «Oh gran espíritu de los muertos… por las alas y las piernas de pollo… ven a nosotros!» Прошло несколько минут. Парни смеялись и оглядывались по сторонам. - Да хуйня это всё! – захихикал Майлз и тут же осекся. Смех застрял у мальчика в глотке. Потому что тишина была нарушена. Ветер поднялся, деревья зашумели, и на секунду показалось, что курица в дуэте пошевелилась. — Э, пацаны, у меня мясо дышит, — выдохнул Тревор. Смешок застрял в разуме и осознании, потому что из-за надгробия будто донёсся сиплый кашель. — …бля, — сказал Коди. — Ебануться, — эхом повторил Майлз. А потом из темноты раздался голос, старческий, хриплый и полный сарказма: — Дуэт острый принесли? Мою курочку? Молодцы, сучки… Все ахуели, но никто не поверил в то, что услышал. - Чтоо? – переспросил Коди хлопая глазками. - Школотята перепугались. – говорил хриплый голос. Бакет «Острого Дуэта» вновь зашевелился и отрицать это было уже бесполезно. Никакие психозащитные шоры на глазах не помогут. Куриные ножки внутри ведра начали дергаться, словно жили своей жизнью. Стрипсы выгибались как черви, а крылышки выпрыгивали из бакета и нелепо хлопали в воздухе, оставляя жирные следы на белой плите. - Эээ… у нас чё, KFC оживает? - пролепетал Майлз, пятясь назад. Старый сгнивший гроб с телом под землёй зашумел. Куриные ножки со стуком вывалились из ведра и вросли в землю, как будто пускали корни. Потом начали расти, удлиняться, покрываться людской кожей. Это были ноги. Настоящие человеческие ноги. Как мёртвая куриная плоть может стать человеческим мясом?  - Мать твою… - прошептал Коди, глядя, как из стрипсов собираются кости, бёдра, грудь, плечи, живот и то, что ниже. Голова появилась в последнюю очередь. Зелёный магический свет сиял в темноте и это было жутко. Умершее в далёком 1980 году человеческое тело мужчины прошло через сверхъестественную регенерацию благодаря плоти жареной курицы и древней мексиканской магии. Гроб под землёй опустел, лишь старая давно почерневшая ткань от когда-то белого аристократичного костюма осталась. Ведь похоронен Харланд Сандерс был в своём знаменитом образе. Через мгновение на плитке у могилы стоял полностью голый мужик. Полковник Харланд Сандерс воскрес. И воскрес, сука, без трусов. - Вы принесли мне жертву… мою святую курочку… и теперь я снова жив. - его голос был низкий, жидкий, как соус «гирос». Коди схватился за книгу, бормоча: — Это неправильно… это не то… это невозможно… — Молчи, щенок. — рявкнул Сандерс и в упор посмотрел на них. — Вы хотели баб, да? Хотели трахаться? Ну что ж… бабы будут, но я устрою вам такую жаркую ночь, что сами охренеете. Он провёл рукой по своим свежесобранным гениталиям (которые, к слову, выглядели подозрительно - как жареная ножка, ведь хуй у старика перед смертью явно был слишком вяленый, в его то девяносто лет), ухмыльнулся и сделал первый шаг к пацанам. Земля с зелёной травкой была испачкана жиром и маслом, запах чеснока, панировки и специй висел в воздухе. Мистеру Сандерсу необходимо было принять душ чтобы его хуй, мошонка и кожа выглядели нормально. Половой член покойного старика возбудился и глядел на школоту раскрытой головкой. - Holy fuck… я в ахуе! Я хотел духа вызвать, а не воскресить мёртвого. Как-то это слишком легко получилось, не могу поверить, — выкрикнул Коди, прижимая к себе свой рюкзак. - И, походу, ему нравится. - добавил Майлз, не зная, то ли смеяться, то ли обосраться. Сандерс сделал ещё шаг вперёд. Его старческая кожа была грязной непонятно от чего. Трое пацанов попятились, но он поднял руку: - Стоять, щенята. Вы вызвали меня, а значит — экзамен. Кто не выдержит - того я разорву на части и зажарю как цыплёнка. У Тревора глаза полезли на лоб. - Какой ещё экзамен, блядь?! Гарланд усмехнулся. Его лицо было грязным и злобным. Хитрые глаза хищно глядели на малышей. - Первое испытание - Исповедь. Каждый из вас должен признаться в своём самом тёмном секрете. Но не словами. А… Он взмахнул рукой и меж его пальцев появилась чёрная ручка. - …написать секрет прямо себе на коже.» — Ебануться. — прорычал Коди, но взгляд воскресшего зомби был так страшен, что выбора не оставалось. Обнаженный и сексуально-возбуждённый полковник небрежно бросил ручку к ногам парней. Майлз нагнулся и первым взял ручку. Закатал рукав худи и на своём предплечье дрожащей рукой вывел: «Отчим меня насилует в анал и в рот, заставляет обсасывать его ужасный маленький хуй». Корявым почерком такой большой текст еле поместился на руке, будто шпаргалка к школьной контрольной. Потом быстро спустил рукав пряча написанные черными чернилами слова, будто боялся, что надпись останется навсегда. — Вот это я понимаю острота! — захохотал Сандерс. — Теперь ты, малыш. — ткнул он пальцем в Коди. Майлз передал другу ручку. Коди ругался, но вывел на своей руке: «Я ворую водку у бати. И бабки из кошелька своей мамаши». Тревор же сдержанно написал на своей коже: «Я дрочу на училку по алгебре». Сандерс хлопнул ладонями. Его эрекция не падала, и он ни капли не стыдился размахивать немытым хуем и яйцами перед детьми. — Испытание первое пройдено. Второе — Пиршество из страха. Он щёлкнул пальцами — и прямо на могиле возникло ведро, но не обычное, а полное человеческих пальцев, обжаренных как оригинальные стрипсы. — Каждый должен откусить хотя бы кусочек. Это покажет, достойны ли вы вкуса настоящей плоти. — Ты ёбнутый? — взвизгнул Майлз, но Сандерс злобно повернул голову к нему и прошептал: — Либо ешь, либо я съем тебя. А перед этим заставлю мне отсосать. Майлз сглотнул, закрыл глаза и глянул на человеческие пальцы. Его тут же вырвало, стоило только подумать, что это надо жевать и глотать. Сандерс довольно ухмыльнулся. - Раз слабо, тогда то, о чем я говорил… Сексуальная проверка на зрелость. - он зловеще ухмыльнулся, проводя рукой по своему эрегированному пенису. - Вы же хотели баб? Хотели трахаться? Ну что ж… покажите мне, как вы готовы. Если не убедите меня — я заставлю вас совокупляться с ведром жареных ножек. Заберу в сексуальное рабство в загробный мир. Навсегда. Троица отчаянно смотрела на обнажённого Полковника, который ухмылялся, сверкая своей зловещей улыбкой. - Ну что, птенчики, докажите, что вы настоящие петухи, а не недожаренные киевские котлетки. — хрипло сказал он, облизывая свои пальцы, будто они были крылышками. Майлз задрожал: - Чуваки, он реально ёбнутый… бежим отсюда! Тревор со злобой процедил: - Да пошёл ты нахуй, старый куриный извращенец! Мы не будем трахать твоё ведро! Харланд Сандерс нахмурился. Его глаза сверкнули разочарованием. — Непослушные маленькие петушки?! — взревел он, — За непокорность я вас живьём зарою на этом кладбище и буду на том свете вечность иметь ваши рты и жопы! - Ну всё, МРАЗЬ!!!! – взревел Коди. Парень схватил с могильной плиты осколок мрамора и бросился на воскресшего мертвеца. Сандерс ударил ногой и Коди отлетел в кусты, как бумажный пакет из KFC. Тревор со всего размаху зарядил ему кулаком в живот. Сандерс захрипел от боли и ярости, схватил пацана за голову пытаясь свернуть ему шею. Он хотел убить Тревора чтобы навсегда забрать его душу в сексуальный плен. Но Майлз подбежал и со всей силы заехал зомби ногой в спину, а после ударил полковника кулаком в челюсть. Умерший ресторатор начал задыхаться и с силой откинул Майлза и Тревора от себя. Пацаны приземлились в траву. - Твари нахуй. – прошептал замученный Харланд. Сзади на него с разбегу напал Коди. Он бил обнажённого извращенца так сильно, как ещё не пиздил никого в своей школьной жизни. Кулаками, ногами. Вцепился хозяину КФС пальцами в горло пытаясь придушить, но тот отбросил Коди к собственному памятнику заставляя парня больно удариться головой и плечом о белый камень. Тот чуть не потерял сознание, разбил макушку. Волосы подростка и отбеленная плита испачкалась парой каплей алой крови. - Ах ты тварь потусторонняя, - Тревор поднялся с земли и со всей силы пнул Сандерса в колено. Тот закричал и упал на корточки. Тревор и Майлз вместе начали избивать голого старика, но тот отбивался и хорошо держался в драке. Майлз с силой пнул зомби Сандерса по яйцам заставляя его упавший член болтаться и оставить след своего выделения на кроссовке обидчика. - Фу, блядь, какая мерзость! – Майлз стыдливо дрыгал ногой, с ужасом вспоминая эякулят своего отчима-насильника, противиться воле которого он не мог. Зато драться с нечистью ночью в парке у него хватало храбрости. - Коди, ты в порядке?! – подошёл Тревор к другу помогая тому подняться. Майлз также обеспокоенно подбежал к ним. - Переживу, - прокряхтел подросток, чувствуя боль от удара головы. — От имени богов фастфуда, отъебись от нас! – сказал Тревор глядя на стонущего от боли Сандерса. Тому хорошо прилетело по обнаженным гениталиям, но воскрешенный покойник был не так уязвим к травмам, как обычный живой человек. Его было сложно ранить, искалечить, а тем более снова убить. Ведь он обрёл второй шанс благодаря детской глупости. Зомби отступил на шаг, но тут же рванул вперёд босиком по траве. Подростки втроём налетели на него, как загнанные крысы: бились жестко. Харланд Дэвид выл от ярости. Его голос раскатился над кладбищем, как гром: — НИКТО НЕ МОЖЕТ ПОБЕДИТЬ ПОЛКОВНИКА! Но пацаны не ждали победы. Коди со всей силы толкнул Сандерса в грудь и тот опрокинулся назад на траву, на спину, нелепо раскидывая ноги в стороны и в очередной раз демонстрируя всем свой перец и мошонку. Школьники использовали момент, чтобы оторваться. Они схватили книгу заклинаний, свои вещи и, спотыкаясь, сломя голову побежали прочь, оставив позади могилу, бакет бывшего дуэта и голого безумного монстра. Долго слышались их крики и топот по гравию, пока наконец они не скрылись в темноте парка. Сандерс остался лежать возле собственного надгробия, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, будто внутри продолжало кипеть масло. Он посмотрел на свои руки — покрытые грязью и своей же кровью. - Эти суки разбили мне ебало… — хрипло пробормотал он. — Недостойные птенчики… И Полковник Сандерс медленно встал с земли, опустился голыми ягодицами и мошонкой на белую плиту, задумчиво уставившись в бакет, где ещё оставались остатки острого дуэта. - Вот гниды… я же знал, что не имеет смысла быть самым богатым человеком на кладбище. Мы не можем управлять оттуда. - произнес мёртвый, но уже живой Харланд Сандерс самому себе в очередной раз. – Поэтому я должен уйти с этой загробной помойки и снова управлять. А подростки всё бежали по городу подальше от Кейв Хилла. Регулярно переглядывались, проверяя не отстал ли кто. Самое главное, что книгу заклинаний они не забыли там, будучи в панике.

Ночью в одесский морг приходит мужчина: — Извините, меня зовут Додик Кацман.

Я тут засиделся у друзей, транспорт не ходит…

Можно я у вас тут таки посижу? Моя жена должна позвонить… Звонит телефон. Санитар берёт трубку: — Алло? Да, это морг! Кто? Додик Кацман?

Да, здесь! Алло, женщина, шо там у вас упало?..