tlapatla

"Чудны легенды народов отдаленных джунглей. Отрезанные от мира, живущие сами по себе, они веруют в свою, непохожую на прочие, картину мира. Братья из ордена считают их неотесанными дикарями; я же полагаю, что инаковость их отнюдь не следствие их необразованности, ибо мне довелось видеть их города и общаться с их народами. Правитель города Тиотлактлан*, в котором я смиренно пишу эти строки, позволил мне быть свидетелем их таинств, описать их и сохранить. На дальнейших страницах я постараюсь наиболее подробно передать увиденное и услышанное." Немолодой монах, щурясь от едкого дыма свечи, устало протер глаза. По сути своей, кодекс, который он начинал писать по приказу испанской короны, спас его в Новом Свете: местное население жестоко расправилось с особо ревностными крестителями, но сохранило жизнь ему, при условии, что книга знаний будет дописана и переведена. Это требование, на самом деле, удивило монаха — как и то, что правитель выделил двух писцов, дабы те обучали местному наречию и перенимали взамен испанский язык. Будто бы люди здесь знали наперед, что первая прибывшая на их берег экспедиция станет далеко не последней. Легкий ветер, приподнявший тканую занавесь, едва не потушил свечу. Монах торопливо оглянулся — писцы ушли от него на закате солнца, никаких других людей рядом не наблюдалось. На улице было невообразимо тихо. Задернув ткань плотнее, мужчина вернулся к письменному столу и размешал застывающие бурые чернила, прежде чем продолжать работу. Из-за красного древесного сока, который применяли здесь для письма, ему казалось, что он пишет кровью. "Народ заходящего солнца, как они называют себя, говорит о своей земле так: за глубокой водой, за зелеными деревьями высится над землей город, где солнце встречает землю. Красным заревом горят стены домов его днём, бирюзой мерцают озера, белизной слепят каменные мосты. Ночью же огни его отражают звезды, и, говорят, само небо сторожит покой земель под ним. Много людей живет в его стенах и еще больше приходят. Но на каждого найдется урожай и кров, и полотно; и пришедшие с миром удивляются тому, что они желанные гости. Те же, кто точит лезвие, и оказывается пленен, или повержен, удивляются: как узнали о приближении нашем, не имея дозора? Боги выбрали это место, говорят им старожилы. Боги не допустят погибели нашей, говорят им пленившие воины. Ведь ночь встречает зарю на нашей земле, и каждый видит их, и знает их. Ибо в день равноденствия нисходят они к посланникам своим, и открывают им грядущее; и весь город сердцем и кровью восхваляет их, и благодарит их за предстоящий год."

***

"Вслед за равноденствием выбираются двое: храбрейший из плененных воинов и прозорливейший из юных жрецов. В первый день славят их, как ночь и зарю, чьими лицами станут они: перед ними жгут ароматные травы, украшают их когтями и перьями, обсидианом и бирюзой. Они оставляют прошлое за лестницей двойного храма, и новые имена становятся началом новой их жизни. Ицкуате, близнецом обсидиана, зовут посланника ночи, и Шипалликуате, близнецом бирюзы, зовут посланника зари. Во второй день разделяют их до следующего равноденствия. Ицкуате, ночь во плоти, нисходит на землю, и люди чествуют его так, будто бы он их бог: ему приносят лучший урожай, его встречают радостными возгласами, и он живет жизнь, едва ли не превосходящую царскую по роскошеству. Шипалликуате, вестник зари, наоборот, затворяется в помещении на самой вершине храма. Это место зовется на местном наречии Ситлалькалли — Домом звезд. Только высшие жрецы имеют право говорить с ним; обычным людям, вне зависимости от их сословия, дозволено оставлять свои вопросы и подношения на особых алтарях, которые называют куаукшикалли. Обычно Шипалликуате приносят бобы какао, ароматную смолу, тканые полотна. Служители же, как говорят, пускают себе кровь и оставляют ее — так как по местным поверьям божество зари, пернатый змей, питается именно кровью. И именно он открывает завесу будущего посланнику." Монах отложил перо в сторону и в очередной раз поправил фитиль свечи. За окном еще было довольно солнечно, но вместе с дневным светом улицы Теотлакили заполнялись шумом и гомоном. Этот город был гораздо больше родного Толедо; но, что поражало, мощеные светлыми камнями площади оставались чистыми даже тогда, когда на них собирались тысячи, если не десятки тысяч, людей. — Ошибочно было считать их дикарями, — пробормотал он себе под нос, — они ничем не уступают античному Риму. — Тлакуило** что-то сказал? — один из писцов поднял голову, поворачиваясь в сторону монаха. Тот лишь покачал головой и юноша, не спрашивая ничего более, вновь вернулся к своей работе. Почти полгода прошло с момента, как он оказался в Теотлакили. Близилось летнее равноденствие — один из важнейших, по словам местных, дней. Тот самый день, когда разделенные после прежнего равноденствия посланники ночи и зари должны были сойтись перед двойным святилищем вновь. "За месяц до равноденствия посланник ночи проходит очищение; так как выбирается он из числа воинов, то и проявиться в последние дни должен, как воин. Ему должно привести четырех девушек, хранимых, как сокровища, и чтимых, как богини. На месяц они становятся его женами, и свадьба их подобна дождю после засухи." Как это отличалось от проповедуемого им же самим воздержания. Подобная распущенность казалась высшей степенью блуда — что говорить, такие вольности в Старом Свете большинство даже вообразить не могли. Здесь же ритуальное многоженство считалось чем-то само собой разумеющимся... как дождь после засухи. "И, пока мы сохраняем любовь для Единого Господа, они распыляют ее и на земное, и на небесное." За стеной послышались радостные возгласы и хвалебные восклицания. Юноша-писец, даже не утруждаясь прислушаться, вскочил с места и подбежал к двери, нетерпеливо оглядываясь на монаха. — Тлакуило, нужно быстро идти! Иначе нас задавят. — К чему такая спешка? — устало произнес испанец, протирая рукавом вогнутую линзу для чтения. — Сегодня равноденствие, — пояснил писец, — очень важный день. Нужно записать этот день. Тлакуило нужно видеть теишиптла.*** — Простите, кого? — монах успел на краю страницы написать новое слово так, как услышал. — Это боги на земле. Они приходят, чтобы подняться. Крики на улице становились все громче и все ближе, поэтому монах успел подписать только "земные боги" рядом с незнакомым словом, прежде чем пойти вслед за юношей. Писец шел довольно быстро, очевидно, давно знакомыми путями. Поэтому у главной площади перед двойным храмом они оказались достаточно заблаговременно, чтобы успеть занять удобный каменный выступ. Шествие показалось на горизонте вместе с закатом, и выглядело зрелище, без преувеличения, впечатляющим. Длинные тени предшествовали процессии: заходящее солнце окрашивало улицы, здания и приближающиеся силуэты в алый. Центральной фигурой, как предположил монах, был Ицкуате, посланник ночи. Рослый юноша, выкрашенный в черный с ног до головы, за исключением полосы вокруг глаз, уверенно шел впереди. Из одежды на нем были вышитая хлопком красная набедренная повязка и шкура ягуара, укрывавшая плечи; голову украшал шлем, повторявший ягуарью пасть и, в свою очередь, увенчанный длинными черными и красными перьями. На шее блестело черное обсидиановое лезвие, оплавленное золотом, на руках и ногах звенели каменные браслеты все из того же обсидиана, нефрита и бирюзы. В одной руке он нес традиционный меч, в другой — небольшой круглый щит. За ним следовали четыре девушки — их лица почти не были видны за причудливыми венками из больших цветок, а одежды их развевались на легком ветру, как паруса. Их сопровождали музыканты, игравшие затейливые мелодии на барабанах из тыквы, трещотках из скорлуп и ракушек, и флейт из тростника. Правитель города, что удивительно, в шествии участия не принимал. Видимо, монах слишком явно высматривал его в толпе, ибо писцу пришлось осторожно дернуть его за рукав. — Глава и верховный служитель в Доме Ночи, — полушепотом объяснил юноша, — он спрашивает богов, примут ли Они теишиптла. — Разве они не... воплощения богов? — так же тихо спросил его седой монах. — Они — подношение Им. На вершине лестницы, ведущей к святилищу, также показались пять фигур. По бокам стояли жрецы: двое справа от жертвенного камня и двое слева. В отличие от мужчин внизу, они были одеты в белые балахоны, больше похожие на античные туники, и расшитые красными и зелеными нитями. Лица их скрывали маски, похожие на черепа, из макушек которых торчали длинные разноцветные перья. "Вполне возможно", — подумал монах, разглядывая их через линзу, — "это и есть черепа." Фигура в центре, прямиком за жертвенным камнем, выделялась среди них. Его одежды были не белые, а скорее зеленовато-синие, с нашитыми поверх золотыми узорами; украшение на голове напоминало клюв большой птицы, а волосы полностью скрывались за длинными синими, зелеными и темно-красными перьями. Это, как предположил испанец, был Шипалликуате, посланник зари. "В закат равноденствия ночь встречает зарю. Город дарит сердце и кровь богам, что предвещают и защищают нас." Только сейчас монах вдруг понял, о чьих именно сердцах и крови говорилось в легенде. Но что ему оставалось делать? Он мог только смотреть. Откровенно говоря, ему и хотелось бы только смотреть — в данных обстоятельствах роль стороннего наблюдателя ему казалась наиболее подходящей. Ицкуате остановился у подножия лестницы, и с треском разбил щит о каменные ступени. Шипалликуате распростер руки в ответ, и в ярком свете факелов стало заметно оперение, почти повторявшее птичьи крылья, подвязанное к его запястьям и локтям. Ицкуате, выставив меч перед собой, громко и пронзительно закричал, после чего разбил о ступени и его. — Ночь отгоняет зло, — продолжил объяснять юноша-писец, — ночь приводит звезды, они дают свет. Девушки, окружавшие Ицкуате, поднимались по лестнице первые; каждая из них несла высоко над собой факел. Поднимаясь, они зажигали факелы по обеим сторонам широкой храмовой лестницы, и действия их выглядели так слаженно, будто они всю жизнь только и готовились к этому ритуалу. Но еще больше поражало то, что казалось, будто бы ночная тень действительно идет вслед за Ицкуате: стоило ему пройти три ступени, как одна из них скрывалась за темнотой ночного неба. — Это... таинство специально проводится на закате? — монах, произнося вопрос, даже не посмотрел в сторону писца. Он наблюдал за восхождением Ицкуате. Он должен был наблюдать, чтобы потом записать все в подробностях. — Заря знает, когда приходит ночь. Происходящее на вершине, у жертвенного камня, удавалось с трудом разглядеть только через линзу. Но монах видел, как четверо жрецов держали воплощение ночного бога за руки и ноги, удерживая того выгнутым над жертвенным камнем. Как воплощение зари сорвал острие с шеи посланника ночи, и быстрым движением вспорол грудную клетку, с невероятной для тонкого юноши силой вырывая сердце и поднимая его высоко над собой. Толпа у подножия храма затихла, и только бой барабанов и вой флейт раздавался над площадью. Двое жрецов поднесли Шипалликуате каменную чашу, в которую тот положил еще бьющееся сердце. Возможно, в чаше была смола — иначе не объяснить, что сначала из нее пошел черный дым, а потом и вовсе вырвалось пламя. В этот момент толпа у подножия храма разразилась радостными возгласами; мужчины и женщины прыгали, целовали друг друга, хлопали и кричали в такт бешеному ритму барабанов. — Ночное небо принял жертву! — радостно закричал и писец, подскакивая на месте, — год будет хороший! "Нас призывает Господь к смиренной жизни, скромной и лишенной почестей на земле. Мы переносим тяготы земные в ожидании блаженства Царства вечного", — размышлял монах, глядя на радостную толпу, — "в то время как они окружают своих жертв блаженством земным, и закалывают, подобно мясникам. Но разве не видят они, что в жертве своей подобны они овцам, заблудшим в дикий лес?" Солнце полностью скрылось за горизонтом.

***

В глубокой ночи затихли улицы Тиотлактлана. Горожане продолжали праздновать свершившееся приношение до тех пор, пока не затухали факелы храма. После же они расходились по домам — в конце концов, духи их предков также нуждались в почтении. — Ты можешь показаться, померкшее солнце ветра. Черный дым от алтарной чаши сгущается вокруг фигуры Шипалликуате, застывшей у жертвенного камня, подобно статуе. Он постепенно принимает знакомые черты: хищные когтистые лапы, широкая плечистая фигура, темные, как далекие звезды, глаза. — Я знаю, что это Ты. Это ведь всегда Ты. Шипалликуате запрокидывает голову, глядя в темные глаза с хитрым прищуром и широкой улыбкой. И в следующее мгновение резко разворачивается, подставляя шею острым когтям ягуара. — Я и не бегу от Тебя, мрак ночного неба. Тело посланника зари сброшено, как старая кожа; и кровь его, хлещущая фонтаном из раны, красными узорами растекается по светлому змеиному хвосту. Пернатый змей является неспешно; плавно расправляет скошенные крылья, замысловатыми кольцами хвоста оплетает жертвенник. В его глазах — пурпур наступающего за ночью утра, синева предрассветного неба. — Но Ты все рвешься выше положенного Тебе. — Как и Ты стремишься присвоить большее, чем причитаетс-с-ся. Рык ягуара раздается громом, шипение змея шелестит, подобно листве на ветру. Тело посланника зари развеяно пеплом; на каменных плитах храма — следы от когтей. Ягуар берет верх и лапой прижимает змея к камню; спиной, заставляя выгнуться. Так же, как воплощение зари держал воплощение ночи. — Я беру то, что мое по пр-р-раву! Заря не поднимется выше третьего неба. — Как и ночи не суждено стать солнцем, — с придыханием отвечает змей, — но к чему вспоминать это сейчас? Нас обоих сместила дальняя звезда. — Которая должна быть повержена, — рычит ягуар, — ее место не на небе, но среди пожирателей неверных. Которых становится все больше. На наши земли пришел чужак! Пернатый змей пытается взмахнуть крыльями, но когтистая лапа сильнее надавливает на его грудь. Он тянется к темным волосам тонкими пальцами, ухватываясь за них и вынуждая смотреть себе в глаза. — Им суждено было прийти. Они первые, но не последние. Так Я говорю тем, кто слышит Меня. Ягуар недовольно шипит и невольно подставляется бледной ладони. Раздается стук камня о камень; бог ночного неба задевает жертвенник обсидиановой ногой, почти что седлая будто бы замершего в неподвижности змея. — Они придут с другого конца света, и будут ослеплены, и прозреют, лишь оказавшись во тьме. Они захотят познать, и найдут тишину; возжелают богатства, но найдут погибель. — Они забудут Нас. — Им придетс-с-ся вспомнить. Все последующее происходит слишком быстро. Змеиный хвост сдавливает темное тело, и ягуар ослабевает хватку всего на миг; но этого хватает для того, чтобы оба бога покатились по каменным плитам, и чтобы уже пернатый змей придавливал к ним своего соперника. — Они познают пятое солнце и попытаются его усмирить. Они познают его, и вспомнят страх; и в страхе этом вспомнят Нас, и восхвалят Нас, и, попытаясь вознестись, вновь покорятся Нам. — Они привезут своих богов. — Я знаю, что грядет; и с сотворения земли известны Мне ее пути. — Твои слова яд; зная о первом солнце, Ты молчал о других. — Сокрытие не ложь. Все, что должно произойти, свершается. Бог зари протяжно выдыхает, не вызволяя ягуара из своего хвоста. Но склоняет голову на его грудь и слушает чужое сердце. — Я могу разделить с Тобой то, что грядет, — говорит наконец змей, очерчивая окровавленными пальцами чужие губы, — ибо грядущее сокрыто во Мне. И яд Мой покажет каждому то, что состоится. Ягуар скалится в улыбке, и крепкие белые клыки показываются за губами. — Ты захочешь что-то взамен, змей. — Захочу. Бог зари растягивает губы в ответной улыбке. — Согрей Меня. Пока солнцу еще не суждено подняться. — Оно поднимается после зари, — рычит бог мрака, — а заря отдает себя ночи. Ночь же завершится, когда Я так решу. Острые змеиные клыки вонзаются под темную бархатистую кожу.

***

На следующее утро люди Тиотлактлана чествовали новых посланников ночи и зари. Прежних, как завуалированно объяснил писец, поглотили боги и люди. — Шипалликуате вознес солнце, — юноша показал на алеющий горизонт, — потому от него не осталось ничего, кроме пепла. Седой монах, пристально глядя тому в глаза, медленно кивнул. — Ицкуате, — продолжил писец, — богу ночи отдал сердце вместе с черным дымом. А плоть его взял новый Ицкуате, чтобы принять часть бога в себя. — Благодарю, что вы... так подробно все рассказываете. Юноша посерьезнел. — Шипалликуате сказал, что Тлакуило понесет наши знания через мир. Мир должен знать, что боги смотрят за землей заходящего солнца. Испанец вымученно выдохнул, дописывая абзац и в очередной раз устало протирая глаза. "Бедный юнец. Он даже не представляет, что именно подумает об их богах цивилизованный мир."