Тени вишни под cнегом

Зима в Конохагакуре всегда была особенной. Снег мягко укрывал крыши, фонари мерцали тёплым светом, а в воздухе витал запах мандаринов, жареных каштанов и горячего сакэ. Дети лепили снежных шиноби у ворот, а взрослые готовились к новогоднему фестивалю — самому большому празднику года. Всё вокруг казалось сказкой, и даже самые уставшие сердца оттаивали. Сакура Харуно стояла у окна своего кабинета в больнице и смотрела, как крупные хлопья снега медленно кружат в свете уличного фонаря. Её дыхание слегка запотевало стекло. Последние недели она чувствовала странное тепло внутри — не от обогревателя, а от чего-то другого, чему она пока не могла найти названия. Ну всё, Харуно, ты официально теряешь рассудок. Сначала тебе казалось, что Хокаге смотрит на тебя дольше обычного. Потом — что он специально заваривает твой любимый чай с вишней. А теперь ты стоишь тут, как героиня дешёвой романтической новеллы, и краснеешь от воспоминаний о том, как он поправлял тебе шарф. Браво, Сакура. Следующий шаг — начать писать стихи про его волосы. Всё началось незаметно. Сначала — лишние вопросы на совещаниях. Потом — приглашения «обсудить медицинские реформы» в резиденции Учиха, где почему-то всегда был только он и она. Потом — случайные встречи у ворот больницы, когда он «как раз проходил мимо» и предлагал проводить до дома, потому что «ночью холодно и скользко». Сакура вздохнула и закатила глаза к потолку. Она привыкла думать, что её сердце давно занято — в подростковом возрасте оно билось только при одном упоминании Саске Учихи. Тогда она была глупой девчонкой с розовыми волосами и громким голосом, бегала за ним, краснела и мечтала: «Саске-кун, заметь меня!» Саске, конечно, никогда не отвечал взаимностью — он был холоден, как зимний ветер, и смотрел сквозь неё. Со временем чувства притупились, превратились в тёплую дружбу. Но где-то глубоко внутри остался маленький шрамик: «А вдруг я никогда никому не буду нужна по-настоящему? Кроме как для починки переломанных костей». И вот теперь — Итачи Учиха, Шестой Хокаге, старше её на шесть лет, человек, которого уважала вся деревня, смотрит на неё… как-то иначе. Он просто вежливый. Он со всеми так. Ага, конечно. Со всеми он обматывает шарфом и дышит в ухо? Это же Итачи Учиха! Он конечно даже с врагами вежливый, но не до такой же степени. Вчера было особенно странно. Она пришла в резиденцию Учиха с отчётом. Снег валил за окном, в камине потрескивали дрова. Итачи встретил её в тёмно-синем хаори с вышитыми веерами клана — выглядел как из старой картины. Волосы распущены, несколько прядей падали на лицо. — Сакура-сан, — сказал он тихо, принимая папку, — спасибо, что пришли в такую погоду. Его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась нотка, от которой у неё по спине пробежали мурашки. Они сидели за низким столиком. Он налил чай. Когда она потянулась за чашкой, их пальцы соприкоснулись. Сакура вздрогнула — не от холода, а от того, как тёплая кожа его руки на миг прижалась к её. Он не отдёрнул руку сразу. Наоборот — лёгкое, почти незаметное движение большим пальцем по её костяшкам. — Вы замёрзли, — заметил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, заботливое. — Немного, — пробормотала она, чувствуя, как щёки горят. Замёрзла?! Да я сейчас растаю, как снеговик на солнце! Прекрати так смотреть, Хокаге-сама, или я случайно разобью эту чашку о твою идеальную голову! Он встал, подошёл к шкафу и вернулся с тёплым шарфом — чёрным, с тонкой вышивкой красных вееров. — Позвольте. Сакура замерла, как кролик перед удавом. Он подошёл сзади, наклонился и осторожно обвил шарф вокруг её шеи. Его дыхание коснулось её уха — тёплое, ровное, с лёгким ароматом чая и чего-то древесного. Пальцы задержались у её ключицы, поправляя ткань. Всё, я умерла. Прямо здесь. Причина смерти — дыхание Хокаге в ухо. На надгробии написать: "Здесь лежит Сакура Харуно, погибла от избытка вежливости" — Так лучше? — спросил он тихо, не отходя. — Д-да… спасибо, — выдохнула она, боясь повернуться. Если повернусь, то либо поцелую его, либо врежусь лбом в его нос. Оба варианта плохие! Он вернулся на своё место, словно ничего не произошло, и они продолжили обсуждать отчёт. Но Сакура почти не слышала, о чём говорит. Всё внимание было приковано к теплу шарфа и к воспоминанию о его дыхании. Сейчас, стоя у окна больницы, она всё ещё чувствовала этот шарф — хотя давно вернула его с запиской «Спасибо, Хокаге-сама». Но тепло осталось. Дверь кабинета скрипнула. Сакура обернулась — и чуть не уронила стопку бумаг. В проёме стоял он сам. В длинном чёрном плаще, с снежинками в волосах. В руках — небольшой свёрток. — Добрый вечер, Сакура-сан, — сказал он спокойно, но в глазах мелькнула лёгкая улыбка. — Надеюсь, не помешал. — Н-нет, конечно! — она быстро отошла от окна, мысленно ругая себя: «Браво, Сакура. Ещё чуть-чуть — и ты начала бы пищать, как Наруто при виде рамэна». Он прошёл внутрь, закрыл дверь. Снег с его плаща падал на пол маленькими каплями. — Я принёс вам это, — он протянул свёрток. — Вы вчера забыли перчатки в резиденции. А сегодня мороз. Сакура посмотрела — её перчатки и… новый шарф, тёмно-зелёный, цвета её глаз, с тонкой вышивкой сакуры по краю. — Это… мне? — спросила она тихо. Если это сон, то будить меня не надо. Никогда. — Да. Тот, что я дал вчера, слишком тёмный. Этот больше подойдёт, — он слегка наклонил голову. — Если, конечно, позволите. Сакура взяла шарф — мягкий, тёплый, явно ручной работы. Он… вышивал? Сам? Нет, стоп, это же Итачи. Он наверняка щёлкнул пальцами — и шарф появился. Но всё равно… — Он прекрасный… Спасибо. Но… зачем? Итачи посмотрел на неё внимательно. Снежинки таяли в его волосах, одна капля скатилась по виску. — Потому что не хочу, чтобы вы мёрзли, — сказал наконец. — И потому что… мне нравится заботиться о вас. Тишина. Сакура почувствовала, как сердце пропустило удар. А потом мысленно взвыла: «Он только что правда сказал это вслух?!» — Я… — начала она и запнулась. — То есть… спасибо. Правда. Он улыбнулся — едва заметно, уголком губ. — Не за что. — Он сделал шаг ближе. — Завтра вечером в резиденции будет небольшой предновогодний ужин. Только семья и несколько близких. Саске просил передать, что будет рад вас видеть. И… я тоже. Сакура моргнула. Саске? Или… О боже, он только что намекнул, что хочет меня видеть? Меня? Сакуру? Ту самую, которая в тринадцать лет орала "Саске-кун!" на всю академию? — Я… подумаю, — выдохнула она. — Хорошо, — он кивнул. — Не тороплю. Спокойной ночи, Сакура-сан. Он повернулся к двери, но на пороге остановился. — И ещё… — он оглянулся. — Вы выглядите красиво, когда задумываетесь у окна. С этими словами он ушёл. Сакура осталась стоять посреди кабинета, прижимая к груди новый шарф. Сердце стучало так громко, что заглушало шум ветра. Он… флиртует? Со мной? Итачи Учиха флиртует со мной? Харуно, ты точно сошла с ума. Но… чёрт возьми, это самое приятное сумасшествие в моей жизни. Она тихо хихикнула, уткнувшись лицом в шарф. За окном снег падал всё гуще, укрывая Коноху белым покрывалом. А в сердце Сакуры что-то тихо, но уверенно начинало таять — и расцветать.

***

На следующий вечер Сакура стояла посреди своей квартиры в одном белье и с выражением лица, которое обычно бывает у шиноби перед миссией ранга S против всех Акацуки в одиночку. Вокруг неё на кровати, на стуле, на полу и даже на подоконнике громоздились кучи одежды: юкаты, свитеры, платья, кимоно, которые она купила «на всякий случай» и ни разу не надевала. Всё это походило на последствия небольшого взрыва в магазине женской одежды. — Мне нечего надеть! — трагическим шёпотом объявила она пустой комнате, разводя руками. — Всё либо слишком официальное, либо слишком повседневное, либо слишком… розовое! Дверь с грохотом распахнулась, и в квартиру влетела Ино Яманака, которую она накануне слёзно умоляла помочь. Ей даже пришлось пересказать тот неловкий диалог с Итачи в кабинете! Подруга завалилась с бутылкой сакэ в одной руке и пакетом из её цветочного магазина в другой. — Я услышала крик души на расстоянии трёх кварталов, — объявила Ино, оглядывая хаос. — Сакура, дорогая, ты устраиваешь здесь апокалипсис моды или просто репетируешь драму? Сакура повернулась к ней с видом утопающей. — Ино! Спаси меня! Он пригласил меня на предновогодний ужин в резиденцию Учиха. Только семья и «несколько близких». Саске будет. Фугаку-сан будет. Итачи будет. ИТАЧИ БУДЕТ! Ино поставила бутылку на стол, присела на край кровати и театрально приложила руку ко лбу. — О боги. Моя лучшая подруга идёт на ужин к клану Учиха. К самому Хокаге. Который, по слухам всей деревни, уже месяц смотрит на тебя так, будто ты — последний кусок данго на праздничном столе. — Он не смотрит! — пискнула Сакура, краснея до корней волос. — Он просто… заботится. О подчинённых. О медиках. О… всех. Ино фыркнула так громко, что соседская кошка за окном шарахнулась. — Ага, конечно. Он всем дарит шарфы ручной работы цвета их глаз? Всем дышит в ухо, поправляя одежду? Сакура, милая, я видела, как он смотрит на тебя. Это не забота о подчинённых. Это забота о будущей жене Хокаге. — ПРЕКРАТИ! — Сакура схватила подушку и швырнула в Ино. Та ловко увернулась, подушка врезалась в стену. — Ладно, ладно, — Ино подняла руки в знак капитуляции. — Давай по делу. Что у нас есть? Она начала перебирать одежду, комментируя каждую вещь с безжалостной честностью подруги. — Это? — подняла тёмно-синее кимоно с серебряной вышивкой. — Слишком траурное. Будешь выглядеть, будто пришла на поминки по своей нервной системе. — Это? — красное платье с открытыми плечами. — Слишком вызывающее. Фугаку-сан решит, что ты пришла соблазнять его старшего сына. Хотя, судя по всему, это и есть твой план. — Ино!!! — Шучу, шучу. — Ино хихикнула. — А это? — вытащила нежно-зелёное юкату с тонким узором из лепестков сакуры и снежинок. — Ого. Это же то, что мы покупали в прошлом году на распродаже, и ты сказала «никогда не надену»? Сакура замерла. — Я… да. Но оно же слишком… милое? — Милое — это именно то, что нужно, — Ино решительно кивнула. — Цвет подчёркивает твои глаза. Узор — намёк на твоё имя. И не слишком вычурно. Идеально для «я пришла как друг, но если что — я готова». Сакура посмотрела на юкату с подозрением. — Ты уверена? А вдруг я буду выглядеть как новогодняя открытка? — Лучше открытка, чем взрыв на конфетной фабрике, — Ино указала на розовое платье с рюшами, которое Сакура в порыве отчаяния уже успела примерить. — Это, кстати, надо сжечь. Срочно. Сакура рассмеялась, наконец расслабившись. — Ладно. Надену это. Но что с волосами? И с макияжем? И с обувью? И вообще — что я скажу, когда увижу его? Ино открыла бутылку сакэ, налила две маленькие чашечки. — Во-первых, выпей. Для храбрости. Во-вторых, волосы — распусти, слегка завей концы. Макияж — естественный, только глаза подчеркни. Обувь — те чёрные гэта с зелёной тесьмой. А что сказать… Она сделала паузу, глядя на Сакуру с лукавой улыбкой. — Скажи просто: «Спасибо за приглашение, Хокаге-сама». И улыбнись. Он растает быстрее, чем снег на твоих плечах. Сакура отпила сакэ и поморщилась. — А если я скажу что-то глупое? Типа «вау, у вас тут красиво» или «ммм, вкусно»? — Тогда он решит, что ты очаровательна в своей неловкости, — Ино пожала плечами. — Слушай, Сакура. Ты же помнишь, как в подростковом возрасте ты была влюблена в Саске, да? Сакура кивнула, краснея. — И он никогда не замечал тебя. А теперь его старший брат — Хокаге, самый умный, самый красивый, самый… — Ино закатила глаза, — идеальный мужчина Конохи — смотрит на тебя так, будто ты — единственная женщина в мире. Это судьба, детка. — Или он просто вежливый, — упрямо пробормотала Сакура. — Вежливый не дарит шарфы цвета глаз. Вежливый не приглашает на семейный ужин. Вежливый не говорит «мне нравится заботиться о вас» наверняка с тем самым голосом, от которого у меня самой мурашки. Сакура вздохнула и посмотрела в зеркало. В зелёной юкате она выглядела… хорошо. Даже очень. — Ладно, — сказала она решительно. — Я иду. Но если я опозорюсь — это будет на твоей совести. Ино обняла её. — Ты не опозоришься. Ты будешь ослепительна. А если что — я всегда могу устроить отвлекающий взрыв в своём магазине. Все подумают, что это фейерверк, побегут смотреть, а ты сбежишь. Сакура рассмеялась, обнимая подругу в ответ. — Спасибо, Ино. Ты лучшая. — Знаю, — Ино подмигнула. — А теперь иди. И не забудь написать мне потом ВСЁ. Каждую деталь. Особенно если он снова подойдёт близко и начнёт дышать в ухо. — ИНО!!! Но когда Сакура выходила из дома, закутанная в новый зелёный шарф, с лёгким макияжем и сердцем, которое билось как сумасшедшее, она чувствовала себя почти готовой. Почти. За окном тихо падал снег, а где-то в резиденции Учиха уже ждали — и один человек в частности смотрел на дверь с редкой для него улыбкой.

***

Сакура стояла перед воротами резиденции Учиха, кутаясь в тот-самый-зелёный-шарф. Снег тихо падал, подсвеченный фонарями, и весь квартал клана казался вырезанным из новогодней открытки. Она три раза глубоко вдохнула, мысленно повторила «я просто пришла на ужин, ничего страшного», и наконец постучала. Дверь открыл сам Саске. Он оглядел её с ног до головы, чуть приподнял бровь и уголок губ дрогнул в той редкой полуулыбке, которую Сакура знала ещё с академии. — Ты опоздала на три минуты, — сказал он вместо приветствия. — Брат уже третий раз спрашивал, не задержали ли тебя в больнице. — Саске! — прошипела Сакура, краснея. — Не начинай! — Я ничего не начинаю, — он пожал плечами и посторонился, пропуская её внутрь. — Просто констатирую факт. Он сегодня… необычно внимательный. Сакура сняла обувь в генкане, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Из глубины дома доносились тихие голоса, запах жареного мяса, специй и чего-то сладкого — наверное, моти с анко. Всё было уютно, по-домашнему, но при этом… это же Учиха. Даже их семейный ужин выглядел как маленькая дипломатическая встреча. Саске повёл её по коридору. — Отец в хорошем настроении, — сообщил он тихо. — Мама готовит свой фирменный сукияки. А Итачи… — он усмехнулся, — Итачи сегодня даже помог на кухне. Сам резал овощи. Я чуть не упал. — Ты издеваешься, — пробормотала Сакура. — Нет. Просто предупреждаю: если увидишь Хокаге с ножом в руках и в фартуке, не падай в обморок. Они вошли в большую гостиную, совмещённую со столовой. В центре — низкий стол, уже накрытый: горшочек сукияки кипел на маленькой плитке, вокруг — миски с овощами, тонко нарезанным мраморным мясом, тофу, лапшой, соусами. По углам комнаты мерцали бумажные фонарики, на каминной полке стояла маленькая новогодняя кадомацу. Микото Учиха, мать семейства, вышла из кухни с подносом и сразу улыбнулась Сакуре так тепло, что та чуть не растаяла на месте. — Сакура-чан! Как хорошо, что ты пришла! — она поставила поднос и обняла гостью. — Саске столько о тебе рассказывал. Саске кашлянул в кулак. — Мама… Фугаку, сидевший во главе стола, кивнул Сакуре с достоинством. — Сакура. Рад видеть. Садись, пожалуйста. И только тогда Сакура увидела Итачи. Он стоял у окна, в тёмно-бордовом домашнем хаори, волосы собраны в низкий хвост. В руках — поднос с чашками для сакэ. Когда она вошла, он повернулся — и его взгляд задержался на ней дольше, чем положено по этикету. Сакура почувствовала, как щёки горят. Зелёная юката была ошибкой. Или нет? Он смотрит… о боги, он смотрит так, будто я — главное блюдо. — Добрый вечер, Сакура-сан, — сказал Итачи тихо, подходя ближе. — Вы… выглядите прекрасно. Голос был ровный, но в нём сквозила нотка, от которой у неё по спине пробежали мурашки. — С-спасибо, Хокаге-сама, — выдавила она и тут же мысленно себя пнула: «Хокаге-сама?! Мы же не на официальном приёме! Дура!» Саске фыркнул за спиной. Микото мягко улыбнулась. Фугаку лишь слегка приподнял бровь. Итачи, кажется, не заметил её неловкости — или сделал вид. — Просто Итачи, — напомнил он, указывая на место рядом с собой. — Проходите, пожалуйста. Здесь теплее. Сакура села, стараясь не задеть его коленом под столом. Но стол был низкий, ноги все равно оказались близко, и она почувствовала тепло его тела даже через ткань. Ужин начался. Микото разливала сукияки, Фугаку рассказывал о том, как клан готовится к новогоднему патрулированию. Саске иногда вставлял саркастичные комментарии, заставляя мать укоризненно качать головой. Сакура постепенно расслабилась — еда была невероятно вкусной, сакэ лёгким и тёплым, компания… неожиданно уютной. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, ловила взгляд Итачи. Он не смотрел пристально — нет, это было бы слишком. Просто… иногда его взгляд скользил по её лицу, по шарфу, который она так и не сняла, по тому, как она держит палочки. И каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, передавая миску или соус, он не отдергивал свою сразу. В какой-то момент Микото спросила: — Сакура-чан, а как ты встречаешь Новый год обычно? — Ну… — Сакура улыбнулась. — Обычно дежурю в больнице. Или с друзьями — Наруто устраивает шумный ужин с рамэном. Или с Ино — пьём сакэ и жалуемся на жизнь. — В этом году, надеюсь, будет по-другому, — тихо сказал Итачи, наливая ей ещё немного сакэ. Сакура чуть не поперхнулась. Саске закатил глаза так выразительно, что Сакура едва сдержала смех. — Брат, ты сегодня особенно… красноречивый, — заметил Саске с лёгкой насмешкой. Итачи посмотрел на него спокойно. — Я просто рад, что Сакура-сан смогла прийти. Фугаку хмыкнул в усы — звук, который у любого другого был бы смешком. Микото улыбнулась так, будто знала всё на свете. Сакура почувствовала, что краснеет до ушей. Они все знают. Они ВСЕ знают. Даже Фугаку-сан. Я сейчас провалюсь сквозь пол. После основного блюда подали десерт — моти с анко и горячий чай. Итачи встал, чтобы принести ещё одну порцию, и когда вернулся, наклонился к Сакуре, ставя перед ней тарелку. Его дыхание снова коснулось её уха — совсем чуть-чуть. — Попробуйте, — сказал он тихо. — Я готовил. Сакура замерла. Он. Готовил. Моти. Сам?! Она взяла кусочек, откусила — и едва не застонала от удовольствия. Идеально сладкие, мягкие, с лёгкой коричной ноткой. — Это… невероятно, — прошептала она. Итачи улыбнулся — настоящей, тёплой улыбкой, которую Сакура видела у него очень редко. — Рад, что вам понравилось. Саске демонстративно отвернулся к окну, пряча ухмылку. Микото переглянулась с мужем. Когда тарелки были почти пусты, а в горшочке сукияки осталось только немного бульона, Фугаку отставил палочки и посмотрел на старые часы с маятником у камина. — Скоро начнут бить в колокол, — сказал он спокойно. — Если хотите послушать начало ритуала, пойдёмте на веранду. Оттуда хорошо видно храм и слышно всё. Микото тут же встала, собирая пустые миски. — Да, пойдёмте. Я захвачу пледы — на веранде прохладно. Все поднялись из-за стола. Сакура помогла Микото донести поднос на кухню, пока мужчины ушли вперёд. На обратном пути Микото тихо коснулась её локтя. — Ты выглядишь счастливой, Сакура-чан, — сказала она с мягкой улыбкой. — Я рада, что ты с нами сегодня. Сакура покраснела до ушей. — Спасибо… я тоже очень рада. Они вышли на широкую застеклённую веранду, выходящую на сад клана. Снег падал густыми хлопьями, укрывая каменные фонари и старые вишни толстым белым слоем. Внизу, за стенами квартала, Коноха мерцала тысячами новогодних огней — бумажные фонарики, гирлянды, окна домов. Вдалеке, у главного буддийского храма, уже собралась толпа: чёрные силуэты с фонариками в руках, как светлячки на снегу. Первый удар колокола раздался низко, глубоко, будто сама земля вздохнула. Звук прокатился по деревне долгим эхом. Микото разложила пледы на скамьях. Сакура села на одну из них, закутавшись в свой зелёный шарф. Итачи опустился рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала тепло его присутствия. Саске прислонился к колонне с противоположной стороны, скрестив руки. Фугаку и Микото устроились чуть дальше, у самого окна. Второй удар. Третий. Паузы между ними были длинными — секунд двадцать-тридцать. Звук успевал полностью раствориться в ночной тишине, прежде чем раздавался следующий. Сакура смотрела на падающий снег и думала: «Сто восемь… это почти час. Но почему-то совсем не скучно. Скорее… спокойно». Десятый удар. Итачи повернулся к ней чуть больше, голос его был тихим, почти шёпотом, чтобы не нарушать общую тишину. — Вы когда-нибудь оставались до самого конца? Сакура покачала головой. — Нет. Обычно после двадцатого ухожу — либо дежурство в больнице, либо друзья зовут. А вы? — Когда был маленьким — да. Мама заставляла сидеть на веранде всю церемонию. Говорила, что каждый удар прогоняет одну земную страсть или заботу. Я тогда серьёзно считал, сколько у меня «забот», и ждал, когда они закончатся. Сакура улыбнулась, представив маленького Итачи с хмурым детским лицом, сосредоточенно считающего. — И сколько их было? — Намного больше ста восьми, — ответил он с едва уловимой усмешкой. — И я решал, что в следующем году придётся приходить снова. Пятнадцатый удар. Микото тихо рассмеялась, услышав конец фразы. — Он правда считал, — подтвердила она. — И каждый год объявлял, что в этом году забот стало меньше. Сакура посмотрела на Итачи. В свете фонарей его профиль казался мягче обычного. Двадцатый. Саске оттолкнулся от колонны и потянулся. — Я схожу за горячим чаем. И, может, за теми мандаринами, что мама купила вчера. Кто хочет? Микото подняла руку. — Я помогу. Фугаку, ты тоже? Фугаку кивнул, и через минуту они втроём ушли в дом. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. На веранде остались только Сакура и Итачи. Тридцатый удар. Снег ложился на перила, на подоконник, на тёмные волосы Итачи. Одна снежинка задержалась на его ресницах, и он моргнул, стряхивая её. Сакура тихо выдохнула облачко пара. — Спасибо, что пригласили меня сегодня, — сказала она, глядя на храм вдалеке. — Я… даже не думала, что буду встречать Новый год так. — Я рад, что вы пришли, — ответил он. Голос был всё таким же спокойным, но в нём появилась новая, почти неуловимая теплота. — И моя семья рада. Это… многое значит. Пятидесятый. Паузы между ударами казались ещё длиннее, когда рядом не было других голосов. Только снег шуршал тихо, падая на крышу, и далёкий колокол. Сакура обхватила себя руками под пледом. — У вас правда очень тёплый дом. Даже когда я пришла, я волновалась до дрожи, а сейчас… как будто всегда здесь была. Итачи повернулся к ней полностью. В его глазах отражались огни деревни и снежинки. — Вы нервничали? — Ещё как, — честно призналась она и тихо рассмеялась. — Я чуть не сожгла квартиру вместе с Ино, пока выбирала, что надеть. А потом стояла у ваших ворот и думала, не сбежать ли. Он тоже улыбнулся — медленно, уголками губ. — Я заметил. Вы так крепко сжимали шарф, будто он был спасательным кругом. — Он и был, — ответила она, и они оба рассмеялись тихо, почти беззвучно. Семьдесят восьмой. Снежинка упала ей на щеку. Итачи, не раздумывая, поднял руку и осторожно смахнул её большим пальцем. Кожа его была тёплой, несмотря на мороз за стеклом. Сакура замерла. Его рука задержалась на долю секунды дольше, чем нужно. Девяносто третий. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами. В них было что-то новое — не просто забота или вежливость. Что-то глубокое, тёплое, ждущее. — Сакура… — начал он тихо, и имя прозвучало так интимно, будто он давно привык произносить его про себя в тишине. Она не дала ему договорить. Просто чуть придвинулась ближе и коснулась его щеки ладонью — лёгко, почти невесомо, словно боялась, что он растает, как снег. Сто пятый. Его дыхание коснулось её запястья — тёплое, ровное. Сто шестой. Итачи медленно наклонился, давая ей всё время в мире, чтобы отстраниться. Она не отстранилась. Сто седьмой. Его губы нашли её — сначала едва касающиеся, осторожные, как вопрос. Потом увереннее, когда она ответила, приоткрыв губы навстречу. Поцелуй был медленным, тёплым, с привкусом корицы от десерта и холодом снега, который всё ещё таял на их коже. Его рука легла ей на талию поверх пледа, её пальцы запутались в волосах у его виска, высвобождая несколько прядей из хвоста. Сто восьмой удар раздался низко, протяжно — последний в старом году. Тишина, которая наступила после, казалась абсолютной. Они отстранились лишь чуть-чуть, чтобы вдохнуть. Лбы всё ещё соприкасались, дыхание смешивалось в маленьком облачке пара. Итачи первым нарушил тишину — шёпотом, прямо у её губ: — С Новым годом, Сакура. Она улыбнулась, чувствуя, как сердце переполняется до краёв, и прошептала в ответ: — С Новым годом, Итачи. Где-то в доме послышались шаги и тихие голоса — семья возвращалась с горячим чаем, мандаринами и поздравлениями. Но у них ещё было несколько драгоценных секунд только для двоих. Он коснулся её щеки большим пальцем, убирая ещё одну снежинку. — Это будет хороший год, — сказал он тихо, почти торжественно. — Да, — ответила она, не отводя глаз. — Очень хороший. Дверь на веранду открылась, впуская тёплый свет из дома и голоса семьи. Микото появилась первой с подносом: пар от свежезаваренного чая поднимался вверх, рядом — тарелка с очищенными мандаринами и маленькими новогодними вагаси. — С Новым годом, дети, — сказала она мягко, глядя на них с едва скрытой улыбкой. В её глазах читалось всё: она видела, как близко они стоят, как Сакура всё ещё касается кончиками пальцев рукава Итачи, как он не отводит от неё взгляд. Фугаку кивнул им обоим — коротко, но одобрительно. Саске, следом за родителями, протянул две чашки чая и ухмыльнулся так широко, что Сакура мысленно пообещала себе потом отомстить. — Поздравляю, — сказал он с притворной серьёзностью. — Колокол отзвонил, старый год ушёл. Надеюсь, новый будет… интересным. Итачи взял чашку из рук брата, не комментируя подколку, но его пальцы на миг сжали запястье Саске — лёгкое предупреждение. Саске только шире улыбнулся и отошёл к матери. Они все вместе выпили чай, съели по мандарину, обменялись тихими пожеланиями. Снег за окном падал всё так же густо, но теперь в воздухе витало что-то новое — ощущение начала. Через полчаса Микото зевнула первой. — Поздно уже. Завтра весь день гостей принимать, надо хоть немного поспать. Фугаку согласился. Саске, бросив последний многозначительный взгляд на брата, пожелал спокойной ночи и ушёл в свою часть дома. Микото задержалась на пороге, обняла Сакуру. — Оставайся сколько захочешь, милая. Дверь гостевой комнаты всегда открыта. Сакура покраснела, но кивнула. На веранде остались только они вдвоём. Снег всё падал — густой, мягкий, глушащий все звуки. Коноха внизу уже почти уснула: редкие фонарики, редкие голоса вдалеке. Сакура закуталась в шарф и посмотрела на Итачи. — Наверное… мне пора, — сказала она тихо, хотя внутри всё протестовало против этой мысли. Итачи кивнул — медленно, словно тоже не хотел этого говорить. — Я провожу тебя. Он взял своё тёмное хаори, накинул на плечи, потом подошёл к стойке у двери и снял ещё одно — потеплее, с подкладкой. — Надень, — сказал он, раскрывая его перед ней. — Ночь холодная. Сакура послушно повернулась спиной, позволяя ему накинуть хаори поверх её юкаты. Его пальцы задержались на её плечах дольше, чем нужно, поправляя воротник. Большой палец случайно — или не случайно — скользнул по её шее, у самого края шарфа. Она вздрогнула. — Холодно? — спросил он, и в голосе было что-то тёмное, заботливое. — Нет… — выдохнула она. — Наоборот. Он не ответил, только на миг сжал её плечи, потом отпустил. Они вышли через боковую калитку. Снег был глубоким — по щиколотку, и Итачи шёл первым, прокладывая тропинку, чтобы ей было легче. Иногда он оборачивался, протягивал руку — помогал переступить через сугроб или просто чтобы убедиться, что она рядом. Их пальцы соприкасались чаще, чем необходимо. Каждый раз — как искра. Сначала молчали. Только хруст снега под ногами и их дыхание — белые облачка в морозном воздухе. Потом Сакура не выдержала. — Я… даже не знаю, что сказать. Всё как в сказке. Колокол, снег, твоя семья… и ты. Итачи остановился под старым фонарём. Свет падал на его лицо — мягкий, золотистый. Снежинки таяли в его волосах, а его глаза казались совсем тёмными. — Я тоже, — признался он. — Я долго думал, как подойти. Как сказать. Боялся, что ты… не захочешь. Сакура подняла глаза. Их взгляды встретились — и задержались. — Я хотела, — прошептала она. — Давно. Просто не понимала, что это взаимно. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше ладони. Она чувствовала тепло его тела, видела, как его грудь поднимается чуть быстрее обычного. — Теперь понимаешь? Она кивнула. Его рука медленно поднялась — сначала коснулась её щеки кончиками пальцев, потом ладонью. Большой палец провёл по нижней губе, едва касаясь. Сакура затаила дыхание. Он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Поцелуй был не таким, как на веранде. Глубже. Горячее. Его губы прижались крепче, язык скользнул по её — осторожно, пробуя. Она ответила сразу, прижимаясь к нему всем телом, запуская пальцы в его волосы. Он тихо выдохнул ей в рот — почти стон. Одна его рука легла ей на талию, под хаори, притянула так близко, что она почувствовала, как сильно он её хочет. Вторая — запуталась в её волосах, слегка откинула голову назад, открывая шею. Его губы скользнули ниже — по подбородку, по чувствительной коже под ухом. Сакура тихо ахнула, впиваясь пальцами в его плечи. — Итачи… — выдохнула она. Он замер, потом отстранился — всего на несколько сантиметров. Лоб к лбу. Дыхание сбившееся. — Не здесь, — сказал он хрипло. — Не на улице. Не так быстро. Она кивнула, но не отпустила его. Её руки всё ещё лежали на его груди — чувствовала, как сильно бьётся сердце. — Завтра, — прошептал он, целуя её в уголок губ. — Я приду в десять. И мы… не будем торопиться. Сакура улыбнулась — дрожащей, счастливой улыбкой. — Обещаешь? — Обещаю. Он поцеловал её ещё раз — коротко, но глубоко, оставляя вкус себя на губах. Потом взял за руку и повёл дальше. До её дома оставалось всего ничего, но они шли медленно — словно тянули последние минуты. У порога он остановился. Она повернулась к нему, всё ещё в его хаори — оно доходило ей почти до колен. — Оставь себе до завтра, — сказал он, заметив её движение снять его. — Буду знать, что часть меня с тобой. Сакура почувствовала, как глаза защипало — от счастья, от мороза, от всего сразу. — Спокойной ночи, Итачи. Он наклонился, поцеловал её в лоб — нежно, долго. — Спокойной ночи, Сакура. Она вошла в дом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить. За дверью он ещё минуту стоял под снегом, глядя на её освещённое окно. Потом повернулся и пошёл обратно — медленно, с лёгкой улыбкой, которой никто никогда у него не видел. Новый год только начинался. А завтрашний день обещал быть невыносимо жарким.

***

1 января, десять утра. Стук в дверь — тихий, но точный, как всегда у него. Сакура открыла почти мгновенно, сердце уже колотилось где-то в горле. Она успела только накинуть мягкий oversize-свитер кремового цвета — он сползал с одного плеча, обнажая тонкую ключицу — и удобные домашние штаны, которые обнимали бёдра чуть плотнее, чем следовало бы. Волосы были собраны в небрежный высокий хвост, несколько розовых прядей выбились и падали на лицо. Итачи стоял на пороге, подсвеченный холодным утренним светом. Тёмный зимний плащ в мелких снежинках, длинные волосы слегка влажные от мороза, инеем на кончиках. В руках — бумажный пакет и термос. Его взгляд медленно скользнул по ней — от открытого плеча, по свитеру, по босым ногам — и вернулся к глазам. В чёрных зрачках мелькнуло что-то тёмное, голодное, но тут же скрылось за привычной спокойной маской. — Доброе утро, Сакура, — голос низкий, чуть хрипловатый от холода. — Не разбудил? Она почувствовала, как тепло разливается по телу от одного этого тембра. — Нет… я уже давно не сплю, — ответила она, стараясь звучать ровно, но голос всё равно вышел чуть дыханнее обычного. — Заходи, пока не замёрз совсем. Он переступил порог. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в маленькой квартире. Итачи снял плащ — медленно, не отводя от неё взгляда. Под ним простая тёмная рубашка, облегающая плечи и грудь. Ткань натянулась, когда он повесил плащ на вешалку, и Сакура невольно проследила взглядом за линией его спины, за тем, как мышцы перекатываются под рубашкой. Она поймала себя на этом и быстро отвернулась, чувствуя, как щёки горят. Он заметил. Конечно, заметил. — Ты смотришь так, будто я пришёл с миссией ранга S, — сказал он с лёгкой, почти незаметной усмешкой, но в голосе сквозила нотка, от которой у неё по спине пробежали мурашки. Сакура повернулась к нему, стараясь собраться. — Может быть, — парировала она, пытаясь звучать игриво. — Ты принёс завтрак от самого Хокаге. Это очень подозрительно. Итачи поднял пакет чуть выше, и аромат свежей выпечки тут же заполнил комнату. — Тайяки с кремом, моти с клубникой и горячий чай с имбирём, — перечислил он. — Ничего подозрительного. Только калории… и немного заботы. Его взгляд снова задержался на её открытом плече. Сакура почувствовала, как кожа там буквально горит под этим взглядом. — Тогда проходи, — она кивнула на маленький столик у окна, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я правда умираю с голоду. Они сели напротив друг друга. Сакура разложила еду, стараясь не смотреть, как он закатывает рукава рубашки — медленно, обнажая сильные предплечья. Итачи разлил чай — пар поднялся вверх, и его пальцы на миг коснулись её руки, когда передавал чашку. Лёгкое, почти случайное касание — но оба замерли на долю секунды. — Как спалось? — спросил он, не отводя глаз. — Хорошо… но мало, — призналась она, чувствуя, как тепло от чая растекается по ладоням, а его взгляд — по всему телу. — Всё думала о вчерашнем волшебном вечере. И о… поцелуе. Последнее слово она произнесла почти шёпотом. Итачи медленно поставил свою чашку. — Я почти не спал, — ответил он тихо. — Думал о том, как ты стояла на веранде в снегу. Как твои губы казались теплыми и мягкими. И о том, как ты сказала «С Новым годом, Итачи» — чуть хрипло, прямо мне в губы. Сакура почувствовала, как низ живота сладко сжался. Она покраснела до корней волос. — Ты запомнил точно интонацию? — выдохнула она. — Каждую букву, — ответил он, и в его голосе было столько обещания, что воздух между ними стал густым. — Каждое дыхание. Она откусила тайяки — крем вытек на нижнюю губу. Сакура инстинктивно облизнула её языком. Глаза Итачи потемнели, проследив за движением. Она тихо застонала от удовольствия — выпечка была идеальной. — Боже… это лучшее, что я пробовала за последние… годы. Итачи наклонился чуть ближе через столик. Его голос стал ещё ниже. — Рад слышать, — сказал он. — Хотя я всё ещё думаю, что лучшее было вчера на веранде. Когда ты прижималась ко мне всем телом. Когда твои пальцы были в моих волосах. Когда ты тихо выдохнула моё имя… — Итачи! — она швырнула в него салфетку, но смех вышел нервным, прерывистым. Щёки пылали. — Ты начинаешь флиртовать с утра пораньше? Он поймал салфетку одной рукой, не моргнув. — Я начал ещё вчера, — ответил он спокойно, но в глазах горело. — Просто ты только сейчас заметила. Они рассмеялись — но смех вышел чуть хриплым, напряжённым. Воздух между ними искрил. Сакура отложила тайяки и посмотрела ему прямо в глаза. — Если ты будешь продолжать так смотреть на меня… завтрак может сильно затянуться. Итачи медленно улыбнулся — той редкой, опасно-привлекательной улыбкой. — У нас весь день впереди, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь. И в этот момент оба знали: напряжение между ними уже на пределе. Ещё немного — и оно лопнет. После завтрака Сакура откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Снег всё падал — крупными, ленивыми хлопьями, укрывая Коноху мягким белым одеялом. В комнате ещё витал аромат имбирного чая и сладкой выпечки, а воздух между ними был густым от невысказанного желания. — Снег всё идёт, — сказала она тихо, поворачиваясь к нему. Глаза блестели. — Погуляем? Итачи поднялся медленно, не отводя взгляда. Его рубашка слегка помялась за завтраком, и ткань обрисовывала контуры груди, когда он потянулся за плащом. — Конечно, — ответил он низко. — Только надень что-то тёплое. Я не хочу потом лечить тебя от простуды. Сакура встала, подошла ближе — почти вплотную. Она чувствовала тепло его тела даже через расстояние в несколько сантиметров. — Ты будешь меня лечить? — подмигнула она, наклоняя голову чуть вбок. Голос вышел игривым, но в нём сквозила нотка вызова. Итачи посмотрел на неё сверху вниз — медленно, от губ до глаз. Его рука поднялась, кончики пальцев едва коснулись её щеки, убрали выбившуюся прядь за ухо. — Лично, — ответил он серьёзно, но в голосе проскользнула хрипотца. — И очень тщательно. Каждую часть тела. Сакура почувствовала, как жар разливается по коже от этого касания. Она тихо выдохнула, не отводя глаз. — Обещаешь? — Обещаю. На улице было тихо и пусто — только снег и их дыхание в морозном воздухе. Они вышли, и Итачи сразу взял её за руку — пальцы переплелись крепко, ладонь к ладони. Его рука была тёплой, сильной, и Сакура почувствовала, как он слегка поглаживает её большой палец своим — едва заметно, но достаточно, чтобы по телу пробежали мурашки. Они шли по парку, снег хрустел под ногами. Сакура прижималась к его боку — плечом к плечу, иногда бедром. — Расскажи, как ты встречал Новый год обычно, — попросила она, заглядывая ему в лицо. Итачи посмотрел на неё — взгляд тёмный, тёплый. — Тихо, — ответил он. — С семьёй. А ты? — Шумно, — она рассмеялась, и смех вышел лёгким, счастливым. — Наруто всегда устраивает полный хаос. В прошлом году он пытался запустить фейерверки прямо в квартире. Чуть не спалил всё, включая мои брови. Итачи рассмеялся — редкий, искренний смех, низкий и тёплый, от которого у неё внутри всё перевернулось. Он сжал её руку сильнее. — Хочу это увидеть когда-нибудь. Хотя бы издалека. — Только если будешь меня защищать, — сказала она, прижимаясь ближе. Её плечо коснулось его груди. — Всегда буду, — ответил он тихо, и в голосе было столько уверенности, что она поверила сразу. Они остановились у старого деревянного моста через замерзшую реку. Никого вокруг — только снег и тишина. Итачи повернулся к ней полностью, другой рукой коснулся её талии поверх куртки — легко, но пальцы задержались. — Можно? — спросил он тихо, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось её губ — тёплое, с лёгким ароматом имбирного чая. — Давно можно, — прошептала она, поднимаясь ему навстречу. Он поцеловал её — медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Губы тёплые, мягкие, но требовательные. Его рука на талии притянула её ближе, её ладони легли ему на грудь — почувствовала, как сильно бьётся сердце под рубашкой. Поцелуй длился, углублялся, пока оба не начали дышать чуть тяжелее. Когда отстранился, его лоб остался прижатым к её. Сакура тихо рассмеялась — счастливо, беззаботно. — У тебя снежинка на ресницах. — Убери, — попросил он хрипло. Она поднялась на носки и поцеловала веко — нежно, губами едва касаясь кожи. Потом второе. Потом уголок губ. — Так лучше? — Намного, — выдохнул он и снова поймал её губы — на этот раз короче, но с обещанием. Они гуляли ещё час — медленно, не торопясь. Заходили в маленький пустой храм, где пахло ладаном и старым деревом. Сакура бросила монетку в ящик, хлопнула в ладоши, поклонилась. Итачи стоял рядом, наблюдая за ней с мягкой улыбкой. — Загадала желание? — спросил он, когда она повернулась. — Да. — Какое? — Не скажу, — она улыбнулась, подходя ближе и беря его за руку. — А то не сбудется. Он притянул её к себе — одной рукой обнял за талию, другой убрал снег с её волос. — Я и так знаю, — сказал он тихо, глядя в глаза. — Откуда? — она подняла бровь, но сердце уже стучало быстрее. — Потому что загадал то же самое. Сакура рассмеялась и уткнулась носом в его шею — просто потому что могла. Обедали горячими каштанами у старого уличного лотка. Итачи чистил их для неё, передавал из руки в руку — пальцы соприкасались каждый раз чуть дольше необходимого. — Ты когда-нибудь катался с горки во взрослом возрасте? — вдруг спросила Сакура, жуя каштан и глядя на него с лукавством. — Только в детстве, — ответил он. — А сейчас? Он посмотрел на небольшую горку в парке — покрытую свежим снегом, безлюдную. — Сейчас могу. Они подошли. Сакура села первой на импровизированные «сани» из куска картона, который нашла у лотка. Итачи сел сзади — плотно, обхватив её за талию обеими руками. Его грудь прижалась к её спине, подбородок лёг на плечо. — Готов? — крикнула она, отталкиваясь. — Нет, но поехали! — ответил он, и в голосе было столько мальчишеского счастья, что она расхохоталась. Они помчались вниз — визжа, хохоча, цепляясь друг за друга. В конце перевернулись и упали в глубокий сугроб. Сакура оказалась сверху — ноги по сторонам от его бёдер, руки на его груди. Снег сыпался на них сверху. Она посмотрела вниз — волосы растрепались, щёки горят, дыхание сбившееся. — Ты тяжёлый, Хокаге-сама, — заявила она, не вставая. Итачи улыбнулся — широко, счастливо. Его руки лежали на её бёдрах, пальцы слегка сжимали. — А ты тёплая, — ответил он хрипло и притянул её вниз. Поцелуй в сугробе был горячим — снег таял на губах, а его руки скользили под куртку, находя кожу. Когда они наконец встали — мокрые, счастливые, смеющиеся — оба знали: этот день только начинается. Вернулись домой ближе к вечеру — разгорячённые от бега по сугробам, с красными щеками и растрёпанными волосами. Снег таял на их куртках, оставляя мокрые следы на полу. В квартире было тепло, уютно, пахло имбирным чаем с утра и чем-то новым — их общим запахом мороза и счастья. Сакура сняла куртку, повесила рядом с его плащом. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, тёплый, пока стягивала шарф и встряхивала волосы. Итачи стоял у двери, не двигаясь, просто смотрел — медленно, от кончиков пальцев до губ. — Я заварю свежий чай, — сказала она, стараясь звучать обычно, но голос вышел чуть хрипло. Он кивнул, подошёл ближе, пока она возилась с чайником. Его руки легли ей на талию сзади — легко, но пальцы сразу нашли кожу под свитером. — Не обязательно, — прошептал он у её уха. Дыхание горячее, коснулось шеи. — Я и так разогрет. Сакура повернулась в его руках, прижалась спиной к столу. Чайник забыт. Но затем она села на диван, поджав ноги, и похлопала рядом. — Расскажи что-нибудь, чего никто не знает, — попросила тихо, глядя на него снизу вверх. Глаза блестели — от света лампы, от счастья, от предвкушения. Итачи сел рядом — близко, бедро к бедру. Его рука легла на её колено, большой палец медленно рисовал круги по ткани. Он задумался на миг. — Я боюсь высоты, — сказал наконец, голос низкий, почти интимный. Сакура моргнула. — Серьёзно? Ты? Хокаге, который прыгает по крышам? — Да, — он слегка усмехнулся, но в глазах мелькнула уязвимость. — Когда был геннином, однажды застрял на высокой крыше во время тренировки. Не мог спуститься. Шисуи нашёл меня через час. Смеялся неделю. Она рассмеялась — тихо, нежно, и обняла его за шею, прижавшись ближе. Её грудь коснулась его, и оба замерли от этого контакта. — Милый, — прошептала она ему в шею, целуя кожу под ухом. — Смелый, но с секретом. Итачи прижал её сильнее — рука скользнула по спине, пальцы запутались в волосах у затылка. — А ты? — спросил он, голос стал ещё ниже. — Чего боишься ты? Сакура отстранилась чуть, чтобы посмотреть ему в глаза. Её ладонь лежала на его груди — чувствовала, как сердце бьётся быстро. — Одиночества, — призналась она тихо. — Всегда боялась, что останусь одна. Что никто не захочет остаться. Он посмотрел на неё долго — серьёзно, нежно. — Теперь не будешь, — сказал он, и в голосе была такая уверенность, что у неё перехватило дыхание. — Никогда. Поцелуи начались сами собой — словно воздух между ними стал слишком густым, чтобы дышать порознь. Сначала лёгкие, почти невесомые: губы едва касаются губ, только тёплое дыхание смешивается, и каждый выдох одного становится вдохом другого. Сакура почувствовала, как его нижняя губа чуть дрожит, когда он задерживается на мгновение дольше. Она приоткрыла рот первой — приглашая. Итачи принял приглашение: его язык медленно скользнул к ней, нашёл её, обвил — нежно, но с такой сосредоточенной страстью, что у неё по спине пробежала дрожь. Его рука тем временем поднялась по её бедру — неторопливо, под свитером, пальцы прошлись по ткани штанов, потом нашли край кожи. Горячую. Гладкую. Он провёл ладонью вверх, по внутренней стороне бедра — медленно, словно запоминая каждый миллиметр. Сакура выдохнула ему в рот — прерывисто, прижимаясь всем телом ближе. Её грудь прижалась к его груди, соски уже твёрдые под тонкой тканью. Она не выдержала — медленно, чувствуя каждое своё движение, оседлала его колени. Почувствовала его под собой: твёрдый, горячий, напряжённый. Итачи тихо выдохнул — почти стон — когда она опустилась плотнее. Его руки тут же легли на её бёдра — пальцы впились в ткань, сжали, притянули ещё ближе, словно боялся, что она исчезнет. — Итачи… — прошептала она, отрываясь на миг. Губы опухшие, влажные, глаза потемневшие от желания. Он смотрел на неё снизу вверх — зрачки расширены, дыхание тяжёлое. — Да? — выдохнул он, голос хриплый, низкий, почти рычащий. — Я хочу тебя. Сейчас. Не могу больше ждать… Он не ответил словами. Просто посмотрел ей в глаза — долго, глубоко, проверяя каждую тень сомнения. Не нашёл ни одной. — Ты уверена? — спросил тихо, но в голосе уже дрожала сдерживаемая страсть. — Более чем, — прошептала она и наклонилась, коснувшись его губ своими. — Я горю. Тогда он поцеловал её — уже без всякой сдержанности. Жадно, глубоко, язык проникает, исследует, требует. Руки стянули свитер через голову — медленно, намеренно: он отрывался от её губ только чтобы посмотреть, как открывается каждый новый сантиметр кожи. Свитер упал на пол. Под ним — тонкая майка, облегающая грудь. Соски проступали сквозь ткань, твёрдые, чувствительные. Он провёл большим пальцем по одному — через ткань, потом сильнее. Сакура выгнулась, тихо застонала, прижимаясь к его ладони. Майка полетела следом. Его губы тут же нашли обнажённую грудь — сначала один сосок, обвёл языком, посасывая нежно, потом сильнее, покусывая. Сакура запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, выгибаясь навстречу каждому движению его рта. Он перешёл ко второму — то же самое: язык, зубы, губы — пока она не начала дрожать. Её пальцы тем временем расстёгивали его рубашку — нетерпеливо, но он не помогал, позволяя ей самой растегнуть её. Пуговица за пуговицей. Когда ткань распахнулась, она провела ладонями по его груди — по твёрдым мышцам, по старым шрамам, по горячей коже. Он вздрогнул, когда её ногти слегка царапнули сосок. Тихий рык вырвался из его горла. Они поднялись — почти упали — на футон, не разрывая контакта. Одежда слетала слой за слоем: его брюки, её штаны, бельё. Каждый раз, когда открывалась новая часть тела, он останавливался — целовал, проводил языком, руками. Кожа к коже. Жар к жару. Пот уже выступил на их телах. Итачи уложил её на спину — медленно, нависая сверху. Его губы начали путешествие вниз: шея — долгий поцелуй в ямку у ключицы, грудь — снова, но теперь без преград, живот — язык обвёл пупок, вызвав дрожь. Он спустился ниже — по внутренней стороне бедра, целуя, покусывая кожу. Сакура раздвинула ноги шире — сама, без просьбы. Когда его язык наконец коснулся её центра — сначала легко, едва касаясь клитора, потом глубже, проникая — она выгнулась дугой, впиваясь пальцами в одеяло, в его волосы. — Итачи… — простонала она, голос дрожал. — Пожалуйста… я… Он не торопился — язык кружил, посасывал, проникал пальцами — сначала одним, потом двумя, медленно растягивая удовольствие, пока она не начала дрожать всем телом. Только тогда он вернулся вверх — целуя дорогу обратно, оставляя влажные следы на коже. Его тело накрыло её — тяжёлое, горячее, напряжённое. Он вошёл — сначала только кончиком, дразня, глядя в глаза. Сакура выдохнула его имя. Потом глубже — медленно, сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть, чувствуя, как она обхватывает его тесно, горячо. — Ты чувствуешь, как сильно я тебя хочу? — прошептал он хрипло, когда вошёл полностью, оставаясь неподвижным на миг. — Да… — выдохнула она, обхватывая его ногами за бёдра, притягивая ещё ближе. — Ещё… двигайся… Ритм начался медленным — глубоким, позволяющим чувствовать каждый толчок, каждое движение внутри. Его бёдра прижимались к её, её ноги обвивали его крепче. Пот стекал по их телам, дыхание сбивалось, стоны становились громче. Он ускорился постепенно — толчки стали сильнее, точнее. Рука скользнула между ними — большой палец нашёл клитор, кружил в такт движениям. Сакура задрожала — волна нарастала, неумолимо, сладко, невыносимо. — Итачи… я… сейчас… — она впилась ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Он рыкнул её имя — глухо, отчаянно — когда она сжалась вокруг него в оргазме, волна за волной. Ещё несколько глубоких толчков — и он последовал, изливаясь в неё, тело напряглось до предела, потом расслабилось. Они лежали — потные, дрожащие, переплетённые так тесно, будто боялись, что пространство между ними снова появится. Пот медленно остывал на коже, оставляя лёгкую солоноватую влагу. Дыхание Итачи всё ещё было тяжёлым — оно обжигало её шею, когда он прижимался губами к ямке под ухом. Сакура чувствовала, как его сердце стучит у её груди — быстро, потом всё медленнее, в унисон с её собственным. Он не спешил отстраняться. Его ладонь медленно гладила её спину — от лопаток вниз, по изгибу поясницы, до ягодиц и обратно, словно запоминая каждую линию тела. Пальцы слегка дрожали — от пережитого, от нежности. Потом он поднял голову. Глаза — чёрные, глубокие, сейчас мягкие, как никогда. Он коснулся губами её лба — долго, благодарно, будто благодарил за то, что она существует. Потом скользнул ниже — по виску, по щеке, оставляя тёплые, влажные следы. Наконец губы — медленно, без спешки, просто держал их на её губах, чувствуя вкус друг друга, вкус только что пережитой страсти. Ни слова. Только дыхание — постепенно выравнивающееся, становящееся одним на двоих. Сакура провела кончиками пальцев по его щеке, по линии скул, по губам. Он поймал её руку, поцеловал ладонь — нежно, потом внутреннюю сторону запястья, где бился пульс. — Я люблю тебя, — прошептал он тихо, прямо у её губ, так близко, что слова коснулись её кожи. — Уже очень давно. С того самого вечера под дождём, когда ты пришла с отчётом. И каждый день после этого — всё сильнее. Голос его был низким, чуть хриплым после стонов, но в нём не было ни капли сомнения — только тепло, только правда. Сакура почувствовала, как слёзы счастья жгут глаза. Одна скатилась по виску в волосы. Он поймал её губами — поцеловал след соли. — И я тебя, — ответила она шёпотом, прижимаясь ближе, так что их сердца снова оказались друг напротив друга. Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая предназначалась только ей. Притянул её к себе крепче, укрыл одеялом, словно хотел спрятать от всего мира. — Останься со мной, — прошептал он в её волосы. — Не только сегодня. Всегда. — Останусь, — ответила она, целуя его в грудь, прямо над сердцем. За окном снег всё падал — тихо, бесконечно, укрывая Коноху белым покрывалом, словно благословляя их начало. А внутри было тепло от любви, которая наконец-то нашла свой дом.