Щенность

— Три яблока, пожалуйста, — Чонгук достаёт кошелёк, уже вытаскивая пластиковую карту, чтобы расплатиться. На моменте поиска терминала на стойке лавочки омега вспоминает, что он прямо сейчас в горной глуши, где эти же яблоки раз в месяц человек на велосипеде приносит. — И газету, — с этими словами Чонгук достаёт крупную купюру — единственное, что есть из наличных средств. — Местные тут не платят. Убери деньги, — лавочник улыбается, передавая авоську с яблоками. — Газеты нет. Омега тут же проходится беглым взглядом по всему, что выставил напоказ единственный продавец в радиусе тридцати километров. У него рыба, птица, овощи, фрукты и ягоды. Из вещей на ветру колышутся детские пластиковые игрушки. На этом всё. — Свежих газет нет? — с надеждой в голосе спрашивает Чонгук. — Вообще. Омега, со вздохом забрав яблоки, аккуратно поворачивается к дороге, которую натоптал, пока шёл сюда. До дома идти такой же час, какой он сюда приполз. Чонгук уже представляет, как сделает несколько шагов, прежде чем из зарослей высунется мокрый чёрный нос и, виновато заскулив, объявится муж. В принципе… так и происходит. — Нет, — упрямо говорит Чонгук, начиная идти вперёд, проигнорировав огромного чёрного волка перед собой. — Единственное интересное, что я могу делать в этой глуши — гулять. Дай мне протопать хотя бы километр, наслаждаясь видами, ради которых я отказался от беременности в городе под наблюдением хорошего врача с медицинским образованием и страховкой, — он глубоко вдыхает, снова себя успокаивая. — Тогда иди медленно, — Тэхён уже в образе человека догоняет его, касаясь плеча, чтобы немного притормозил. — Ты злишься на меня? — спрашивает он осторожно, опустив голову. Если бы у него были волчьи уши — сложились бы на макушке. Чонгук не злится, нет. Он просто раздражён. И ему скучно в этом прекрасном месте, которое, судя по расцветающему здоровью, довольно приятно только для плода. Омега привык к тому, что в отношениях условия устанавливал Тэхён. Оборотень и вовсе не хотел с ним связываться. Судя по рассказам местной колдуньи, волчьи их стаи никогда не заглядывались на… человекоподобных. Чонгук добивался Тэхёна. Чонгук звал его на свидания, делал значимые для него вещи, ухаживал и всеми возможными способами показал, что влюблён и готов быть с ним. Тэхён сдался ему где-то на сто пятом признании в любви, выдав после «я люблю тебя» сразу «но я волк». На второе Чонгук сначала не обратил внимания, покивав для приличия. Где-то три месяца потом Чонгук отходил, увидев в первое же полнолуние вместо горячего загорелого альфы на кровати какого-то чёрного волка, послушно виляющего хвостом на своей стороне. Однако даже тогда Чонгук не сдался. Он не стал оставлять их отношения только потому, что вдруг назрели какие-то сюрпризы вроде второй сущности парня и пинка под зад Чарльзу Дарвину с его теорией эволюции. Пф, подумаешь. В общем… Чонгук уступал. Всегда. Он принимал сущность своего партнёра. Он же и давал толчки вперёд в их отношениях, потому что Тэхён, опасаясь неизвестности в их биологическом взаимодействии, довольно часто сдавал назад. Именно Чонгук сделал ему предложение. Чонгук же первым начал говорить о том, что хочет детей. И сейчас, наступая на очередную корягу, омега кивает самому себе, мол, сам ведь выбрал такую судьбу. Даже если хотя бы одной награды за годы терпения не виднеется на горизонте. — Я злюсь на себя, что так уверенно решил, будто мне будет интересно пялиться в точку сутками подряд, — Чонгук довольно честно отвечает, касаясь непроизвольно живота. Плоскость там даёт понять, что до момента, когда ребёнок родится, ещё жить и жить. Омега не хотел бы помереть тут от скуки. — В доме есть книги, — Тэхён пытается звучать утешающе. — Да, — Чонгук пожимает плечами. — Книги об устройстве трактора, выживание в горах и, — он поворачивается к мужу, — «Быть истинным для альфы. Самоучитель для благородных омег». — Ох, извини, — альфа тут же кивает. — Я принесу тебе книги. Тэхён достаточно прямой человек… можно ли вообще к ним применять слово «человек»?.. В общем, альфа из него хороший. Тэхён просто достаточно робкий. Может, даже не робкий. Он вдумчивый. Ему иногда нужен толчок в спину, чтобы понять, к чему он более расположен. До момента, когда альфа бы понял своего омегу, чтобы по одному запаху определять, что не так, прошло бы немало времени. А Чонгук… Чонгук не любит тратить время зря. Дома их ждёт идеальный порядок. Омега тут всё вылизал до блеска от безделья. Выстирал всё невыстиранное. Помыл всё непомытое. Даже бельё развесил, пока тучи не начали сгущаться. Эта внезапная активность потом почему-то сменяется нежеланием что-либо делать. Чонгук кладёт яблоки в миску с водой, взяв ножик, чтобы почистить. — Осторожно, — Тэхён забирает нож. — Давай я. — Боже, — омега вздыхает. — Я не больной, я беременный. Уж яблоко-то могу себе почистить. — Можешь. А могу почистить я. Чонгук не тянется за ножиком. Он садится на табурет, ожидая, когда почищенный кусочек фрукта будет во рту. Домик семьи Тэхёна старый, но хороший. Внутри нет ни обоев, ни картин, ни цивилизации. Здесь не хранится еда в холодильнике. На кухне только столики и тумбочки. В спальне только кровать и шкаф. В гостиной только диван и камин. Здесь даже проводки электричества нет. Благо на днях генератор занесли, чтобы хоть воду можно было разогревать. Условия чудовищные! Но малыш рад. Чонгук чувствует, что ему здесь становится лучше. В городе его впервые одолел животный страх. Тревога настолько сильно забилась в нём, что сердце разрывалось, когда он запирал двери. Дошло до того, что гудение техники Чонгук начал воспринимать как чужой рык. Местная колдунья поделилась знанием о том, что инстинкты оборотня побеждают человеческую природу Чонгука. Омега ведёт себя не как при обычной беременности. У него просыпается щенность, призванная защитить волчонка. Она же начала вызывать у Чонгука ощущение потерянности в большом шумном городе, где огни не стихают ни на один миг, а опасность поджидает в каждом углу. А к кому потом в городе идти с такой проблемой? Не скажешь ведь своему психологу, что у тебя беременность протекает странно из-за того, что отец ребёнка — волк. Вот именно. Так Чонгук, покривившись, принял решение пожить в таких условиях ради безопасности ребёнка. В просторном горном месте с густым лесом и свистом ветров волчонок внутри успокоился, убрав тревогу у Чонгука, как будто просто нажал кнопочку «выкл». Так теперь и заведено. Инстинкты диктуют — омега им следует. — Как тебе местные яблоки? — спрашивает Тэхён с опаской. Он даёт кусочек фрукта, покивав на счастливый хруст от Чонгука. — Вкуснотища! — заявляет омега довольно. Чтобы спустя три часа благополучно их выблевать, раздражённо фыркнув на предложение мужа поужинать мясом.

***

Омега не обращает внимания на сильные перебои в организме, списывая каждое изменение на то, что его тело готовится к развитию внутри плода. И абсолютно нормально, что может одолевать токсикоз, болеть голова, нормальны усталость и сонливость, желание заканчивать с напряжённой работой пораньше, пока внутренний крик не вырвался. Наверное, нормально, когда аппетит просыпается к вещам, которые раньше вызывали бы приступ тошноты. Наверное, нормально, когда он начинает принюхиваться к собственным и чужим вещам внимательнее, будто пытается обустроить для себя комфорт. Наверное, нормально, что Чонгуку внезапно хочется больше пространства в комнате, из-за чего он начинает выводить все вещи из комнаты в гостиную, обустраивая там стол, шкаф, тумбочки. Наверное, нормально, когда хочется в своей обители видеть только свою кровать, чтобы спать на мягкой поверхности и… — Хочу навес, — вслух произносит Чонгук, смотря в потолок. Он выпрямляется, задумываясь. Вдруг захотел для удобства вынести все вещи в гостиную, потому что казалось, будто пространство сужается в набитом мебелью месте. И вызывает какое-то напряжение то, что есть препятствия, мешающие прочувствовать каждый уголок дома. А ещё Чонгуку не нравится, что в комнате есть и окно, и дверь. Ему вдруг начинает казаться, что одна дыра для прохода вполне сгодится для интерьера. Но так как забить окна было бы странно… Чонгук нашёл для себя наименее опасный и хороший вариант. — Навес? — Тэхён переспрашивает. — Да. Крючок туда прицепить и найти огромную ткань, — омега говорит так спокойно, будто вполне нормально вдруг построить в комнате импровизированную палатку. Альфа не пререкается. Он кивает, начиная выполнять прихоть на следующий же день, найдя откуда-то железный крючок, куда прицепить ткань ему уже начала помогать мать. Стая нечасто их навещает, потому что вместе волки довольно шумные и экспрессивные. Чонгук их иногда пугается, потому что громкость при общении они совершенно не контролируют. — Я, на самом деле, — мать улыбается Чонгуку, который садится рядом, чтобы помочь выпрямлять ткань, — думаю, что ущелье было бы удобнее. — Ущелье? — переспрашивает омега. — Как зайти в дверь и попасть внутрь гнезда? — Чонгук задумывается, представляя это. — Может быть. — Нет, я про реальное ущелье, — женщина показывает куда-то в сторону, видимо, указывая на горы. — Этот дом обычно служит перевалочным пунктом. Тут не живут полноценно, а выжидают время, пока волк не захочет найти укромное место для родов. — До родов? — Чонгук открывает рот. — Так долго жить в лесу? Вот так вот? — на себя показывает. А он в маечке и домашних штанах с кроликами. — Может, на недельку я и схожу посмотреть местные предлагаемые природой хоромы, но пока мне здесь нравится. — Нравится, — мать поднимает ткань, намекая, что они тут сооружают кое-что как раз таки из-за того, что кое-кому некомфортно. — Не надо, — Тэхён вклинивается в разговор, поднимая верёвкой ткань, чтобы закрепить на крючке. — Нам не сложно. Так они и закрепляют кровать. Вернее… Тэхён с серьёзным видом инженера, строящего плотину, прилаживает к стене и полу дополнительные подпорки, пока его мать подаёт инструменты. По взгляду женщины видно, что ей не нравится, что она видит в результате всего этого. Но Чонгук выглядит довольным. Омега в восторге хлопает проделанной работе, залезая внутрь. В груди расползается тепло. Безопасность, накрывшая сердце, кажется такой правильной. Омегой Чонгук не чувствует чего-то подобного. Даже во время течек. Это что-то совсем другое, утробное, незнакомое, но такое «своё». Невозможно объяснить. — Нравится? — Тэхён спрашивает осторожно. — Да, — Чонгук кивает. — Осталось только погнездиться для полного удовольствия, — мать Тэхёна останавливается на входе, не рискуя заходить внутрь. Она понимает — это чужая территория. — Ой, главная проблема с гнездом у оборотней — это как раз отсутствие понятия «одежда». Я с его пожитками вон где-то там помещу гнездо, — Чонгук цокает языком, переводя взгляд с мужа на его мать. — А шерсть? — мать спрашивает так, будто люди и между собой волосами обмениваются при таком нежном взаимодействии, как гнездование. — Нет, — Чонгук звучит почти обречённо. — Человек приносит в гнездо подушки, пледы, мягкие вещи… А ещё книги, которые пахнут старыми страницами, любимую футболку партнёра и ту самую чашку, из которой почему-то вкуснее пить чай. Всё, что пахнет своим, уютом и покоем. А не… шерстью, — смотрит на свою ладонь. В этот момент он почему-то глубже осознаёт непреодолимый разрыв между человеческой душой и теми инстинктами, что в нём бушуют. Мать Тэхёна смотрит на него со странной смесью понимания и жалости. — Зато просто, — говорит она мягко. — Нашёл укромное место, начесал туда себя — готово. Пахнешь ты, пахнет безопасность. Никаких лишних движений. — В этом и проблема, — вздыхает Чонгук, обнимая свои колени под навесом. — Мне нужно создавать. Своими руками. Иначе… иначе это не моё. Это просто нора. А я хочу гнездо. Своё. Омежье. Тэхён, всё это время молча слушавший, откладывает молоток. Его взгляд становится сосредоточенным. — Хорошо, — говорит он просто. — Что «хорошо»? — непонимающе хмурится Чонгук. — Будем создавать, — Тэхён подходит к краю навеса, но не заходит внутрь, уважая границы. — Скажи, что нужно. Чонгук замирает. Вопрос настолько прямой и в то же время невероятно глубокий, что на мгновение перехватывает дыхание. Альфа не спрашивает «зачем?» или «почему так сложно?». Он спрашивает «что именно нужно?». — Моё старое одеяло из дома родителей, — неуверенно начинает Чонгук. — Оно в синем чехле, в дальнем углу шкафа. И… твоя серая кофта, которую ты носил, когда мы впервые приехали сюда. Она сильно пахнет тобой и мне нравится текстура. И… может быть, сушёные ягоды? Чтобы пахло летом, когда за окном будет холодно. Тэхён кивает, как будто получает чёткий боевой приказ. — Буду через час, — говорит он и, превратившись в волка, выскальзывает за дверь. Мать Тэхёна смотрит ему вслед, потом переводит тёплый взгляд на Чонгука. — Как мило, — произносит она тихо. — Редко вижу его таким беспокойным. Она уходит, оставив омегу наедине с новорождённым уютом навеса и с внезапно нахлынувшим пониманием. Чонгук всегда был инициатором, тем, кто толкал их отношения вперёд. Но только сейчас, здесь, в этой горной глуши, с животом, полным волчонка, и сердцем, полным смутных тревог, он увидел обратную сторону своей настойчивости. Тэхён не был пассивен. Он был внимателен. И теперь, когда Чонгук наконец остановился, выдохнул и показал свою уязвимость не натужным жестом, а тихой просьбой о старой кофте… Тэхён двинулся вперёд с такой решимостью, с какой никогда не двигался за ним сам. Через час он вернулся. Не только с одеялом, кофтой и мешочком ягод. В зубах у огромного чёрного волка бережно была зажата ветка дикой яблони с уже наливающимися плодами. Он положил её у входа в гнездо. Горьковато-сладкий, дикий и бесконечно родной для этих мест. Тэхён снова принял человеческий облик. И пока Чонгук, с комом в горле, расстилал одеяло, вешал кофту на видное место и клал ягоды в уголок, Тэхён сидел на корточках у входа и, пользуясь острыми когтями, которые ещё не успел убрать, с невероятной аккуратностью выстругивал из обломка сосновой коры… миску. Просто так. «Чтобы было куда положить ягоды» — кратко объяснил своё поведение. Это не человеческое гнездо. И не волчье. Это стало их гнездом. Чем-то между. Сшитое из человеческих воспоминаний, волчьей заботы и общей, трепетной надежды. И когда Чонгук наконец устроился внутри, обложившись этими бесценными сокровищами, он понял, что чувство безопасности исходило не от ткани или веток. Оно исходило от тихого, сосредоточенного скрежета когтя по дереву за пределами навеса. От звука, который означал одно: «Я здесь. Я делаю тебе миску для ягод. Потому что ты этого захотел. И для меня это — самый важный приказ на свете».

***

Запах жареного мяса, который раньше сводил его с ума, теперь казался чужим, почти отталкивающим. Он нависал в доме тяжёлым, чужим облаком. А вот там, снаружи, где Тэхён разделывал тушу оленя на широком пне, витал другой аромат. Чистый, резкий, дикий. Он врывался в окно струей холодного горного воздуха, смешанного с медной нотой крови и тёмной сладковатой плотью. Чонгук стоит сейчас у окна, пытаясь почистить ягоды в миске, и не может оторвать взгляд от процесса. Руки Тэхёна, с лёгкостью орудуя ножом, обнажали слои тёмно-красного мяса. В горле неудержимо сгущалась слюна. Это был не голод. Это был зов. Примитивный, идущий не из желудка, а из самой глубины, оттуда, где тихо посапывал его волчонок. И казалось, будто тело требовало не пищи, а ощущения вкуса жизни. Смотреть уже невозможно. Чонгук вытирает руки и выходит на крыльцо. Тэхён, услышав шаги, оборачивается, вопросительно приподняв бровь. В его глазах обычная готовность помочь. — Всё в порядке? — спрашивает он. Чонгук делает шаг ближе, его взгляд прилипает к идеальному, крупному куску вырезки, который лежит отдельно. — Дай мне… попробовать, — говорит омега. Тэхён замирает на секунду. Он не спрашивает «сырого?» или «зачем?». Он просто смотрит на Чонгука проницательно, считывая не слова, а дрожь в его руках, расширенные зрачки, едва уловимое напряжение в плечах. Потом кивает один-единственный раз. Альфа отрезает небольшой, но толстый ломоть. Чонгук аккуратно берёт мясо. Оно тяжёлое, выглядит одновременно аппетитно и отвратительно. Омега выдыхает и подносит мясо ко рту, на миг задержав взгляд на Тэхёне, который смотрит на него с невозмутимой сосредоточенностью. Чонгук, смотря на своего альфу, вонзается зубами в мясо. Холодная текстура, которая с хрустом отдалась в передних зубах звоном. Чонгук зажмурился, издав короткий, сдавленный звук, но не от отвращения, а от потрясения. Это было невероятно. Это было правильно. Так правильно, что каждая клетка его тела отозвалась тихим, мощным гулом одобрения. Чонгук открывает глаза. Тэхён стоит всё так же близко, не шевелясь. Он медленно поднимает руку, большим пальцем аккуратно стирая каплю сока, скатившуюся по подбородку Чонгука. — Как тебе? — спрашивает Тэхён тихо. И в его голосе нет ни тени насмешки или тревоги. Только спокойное любопытство. — Это… — Чонгук выдыхает, всё ещё переживая послевкусие. — Это именно то, чего он хотел. Тэхён кивает. Не надо уточнять, кто «он». Они оба сразу понимают «кто». С тех пор маленький кусочек мяса стал неотъемлемой частью ужина. И каждый раз, принимая эту дань, Чонгук чувствовал не звериное удовлетворение, а нечто большее — глубокую, молчаливую связь с природой своего ребёнка и с мужем, который не просто принял эту его сторону, а почтительно уступил ей место за их общим столом.

***

Тэхён сдерживает обещание. Альфа приносит книги. Целую связку. Чонгук устраивается поудобнее в своём гнезде под навесом и с любопытством начинает открывать красивые книги. Его пальцы скользят по потёртым корешкам, вытягивают на свет одну книгу за другой. — Где ты их надыбал? — У стаи, — короткий ответ с горящими ушами. — Самое интересное, что нашёл. — Блеск, — Чонгук кивает. — «Вышивание крестиком для начинающих», — поднимает толстую и скучную энциклопедию узоров. — «Автономная газификация частного дома». Кто из стаи это читает? У вас даже частного дома нет. — Дед был смешной, — Тэхён смеётся. — «Тайны пирамид: инопланетный след». Ну… я не удивлён, что меня интересует только это, — омега поднимает книгу с кричащей обложкой, заляпанной чаем. И наконец один потрёпанный мягкий томик без обложки. Чонгук открывает наугад страницу, читая: «…его взгляд пылал страстью, как два уголька в печи заброшенной усадьбы…». Боже. Любовный роман. Наверняка забыт кем-то из стаи после одного из редких визитов. Чонгук фыркает. Он откладывает книги, отодвигает стопку ногой подальше. Читать сейчас такое… Нет. Мысли отказываются цепляться за строчки. Но Тэхён видит. Видит этот жест, это отторжение. Он не говорит ничего. Просто подходит, садится на корточки рядом, берёт первую попавшуюся книгу. — Вместе прочтём. — Про вышивание? — Чонгук улыбается. — Почему бы и нет? И вечерами у камина теперь звучит его голос. Он зачитывает вслух инструкции по подбору ниток мулине для изображения сирени. Или с абсолютно каменным лицом озвучивает теорию о том, что пирамиды — это древние космические антенны, построенные под руководством рептилоидов с какой-то планеты, названной рандомными цифрами. Он читает это так, будто это сводки погоды или священные тексты. Серьёзно. Вдумчиво. И, судя по комментариям, вникает в каждую деталь. А Чонгук лежит, укутанный в плед, и смеётся. Сначала тихо, потом всё громче. — Существование утконосов доказывает скрещивание видов, — Тэхён кивает, будто согласен с этим. — А вдруг нас сюда послали инопланетяне? — Тебя и утконоса на одном корабле? — Чонгук закатывает глаза. — Но раз уж на то пошло — и правильно сделали, — омега обнимает его за шею, прижавшись щекой ко лбу. А потом наступает вечер, когда Чонгук особенно беспокоен, не может найти позу, ворочается, раздражается на собственное тело. Тэхён откладывает книгу про газификацию. Он не предлагает читать дальше. Просто кладёт руку ему на лоб, смотрит в потолок, где танцуют тени от огня, и начинает говорить. — Хочешь послушать сказку, которую рассказывают волчатам? — Тэхён шепчет, касаясь голых ножек Чонгука, потирая их. — Говорят, что высоко на горе живёт огромный орёл… Его голос течёт, как тёплый мёд, неторопливый и образный. Он не цитирует — он помнит и делится. И это оказывается лучше любого кино, лучше любой профессионально прочитанной книги. Потому что это для него. Чтобы успокоить, отвлечь, создать мир чуть прекраснее, чем тот, что за стенами. И Чонгук затихает, перестаёт ворочаться, слушает, уткнувшись носом в подушку, и чувствует, как эта тихая, спокойная сказка обволакивает его, как второй плед.

***

Как-то раз, уже ближе к ночи, Чонгук лежит на спине, глядя в темноту под навесом, на причудливые тени, которые отбрасывает на ткань тлеющее полено в камине. Тишина вокруг густая, убаюкивающая, нарушаемая только потрескиванием углей и ровным дыханием Тэхёна рядом. Вопрос зреет где-то глубоко внутри, назревает уже несколько дней, и сейчас, в этой безопасной темноте, он наконец вырывается наружу: — А кем он будет? Человеком? Или… как ты? Тэхён не отвечает. Чонгук слышит, как тот перестаёт дышать на секунду, замирает. Альфа не спит. Он обдумывает. Слышно, как он медленно переворачивается на бок, чтобы смотреть на Чонгука. Его молчание не является знаком замешательства. Тэхён так много думает. Омега понимает, поэтому терпеливо ждёт ответа. Тэхён звучит негромко, но с какой-то несокрушимой ясностью, будто он не придумывает ответ, а просто читает то, что было высечено навеки на чём-то внутри него. — Мне совсем неважно. Он делает паузу, дав этим словам проникнуть в темноту. — Для меня останется неизменным одно… то, что ты рядом. Ты здесь. С нами. Ещё пауза. И следующая фраза звучит уже не просто как констатация, а как обет. Тихий, но настолько плотный, что его, кажется, можно потрогать. — А это… это самое главное. Чонгук лежит, и в его груди что-то переворачивается, сменяясь тёплой, спокойной тяжестью. На него будто только что положили невидимое одеяло. Это не был красивый монолог. Не было клятв в вечной любви к их будущему ребёнку. Это было нечто большее. Это была декларация верности их миру. Миру, центром которого был Чонгук. Любой исход, любая форма их малыша — всё это вторично, всё это просто часть ландшафта. Неизменной осью, точкой отсчёта, самой сутью этого нового мира Тэхён выбрал присутствие Чонгука. И омега понимает, что это самая глубокая, самая безусловная и самая лучшая декларация любви из всех, что он мог бы когда-либо услышать или представить. Она не горит ярким пламенем — она светит ровным, немеркнущим светом, как звезда, по которой можно сверять путь. И в этой темноте, под своим самодельным навесом, он чувствует себя в безопасности так, как никогда прежде.

***

Тэхён совершил подвиг: отыскал на ближайшей возвышенности скалу, где ловился призрачный, но всё же интернет. Теперь раз в несколько дней он превращался в огромного чёрного волка, Чонгук взбирался ему на спину, вжимаясь в тёплую шерсть, и они мчались туда. Чонгук заряжал до вылазки телефон, а там смотрел тиктоки, читал смешные комментарии и чувствовал связь с другим, шумным миром. А потом они возвращались домой, и Чонгук, свешивая ноги с волчьей спины, смотрел на лес уже другими глазами. Однажды он увидел белку. Рыжую, пушистую, лихорадочно роющуюся в хвое. Внутри что-то дрогнуло. Не голод, нет, боже упаси. Это был азарт. Чонгук сполз со спины Тэхёна и, затаив дыхание, на цыпочках, стал подкрадываться. Белка, конечно, удрала. Но Чонгук не расстроился. Он стоял, слушая, как в ушах стучит кровь, чувствуя, как смешно и прекрасно это новое, животное любопытство, просыпающееся в нём. Он повернулся к Тэхёну и улыбнулся. Тот, всё ещё в волчьем облике, вилял хвостом. В его глазах светилось счастливое понимание. Месяцы текли, сменяя друг друга, как страницы в книге, которую Тэхён читал вслух. В июне они выбрали имя. Точнее, выбрал Чонгук, а Тэхён, поводив носом по воздуху, как будто пробуя его на вкус, сказал: «Да. Пахнет правильно». В июле был первый ощутимый толчок. Чонгук вскрикнул от неожиданности, а потом положил руку Тэхёна себе на живот и заставил ждать целый час, пока малыш не толкнулся снова. В августе обоняние Чонгука обострилось до невероятности. Он мог по запаху определить, кто из стаи был у их дома три дня назад, и требовал проветривать комнату, если ветер приносил «какой-то странный, тревожный запах тмина» (как выяснилось, тмин цвёл в пяти километрах от них). В сентябре живот стал большим и тяжёлым. Передвигаться было трудно. Но Чонгук теперь редко раздражался. Его мир сузился до гнезда, звуков леса за стеной и тёплого, надёжного присутствия Тэхёна. И вот однажды утром Тэхён, принёсший завтрак, обнаружил, что Чонгук не в силах даже высунуться из-под навеса. Он просто лежал там, огромный, уставший, смотрел на него и слабо улыбался. — Ну, всё, — хрипло сказал Чонгук. — Кажется, я прилип. Тэхён не стал ничего говорить. Он просто осторожно забрался под навес, обнял, прижал к своей груди, давая опору, и просидел так несколько часов, пока Чонгук дремал, чувствуя, как его спину окутывает глубокое, беззвучное мурлыканье — волчий способ успокоить свою пару. А ещё через несколько дней Чонгук проснулся среди ночи. Не от боли. От внутреннего толчка, тихого, но властного зова. Он осторожно выбрался из гнезда. Тэхён мгновенно проснулся, но не сделал ни звука, лишь встал и пошёл следом. Чонгук вышел из дома. Лунный свет заливал лес серебром и чернильной тушью. Воздух был холодным, хрустальным, пахло хвоей, мхом и сырой землёй. Он шёл медленно, прислушиваясь к себе, к зову, который вёл его. Он прошёл знакомую тропинку до закрытой лавочки, наблюдая за горящими вдалеке огнями города. Его квартира там. И место, наверное, тоже. Но Чонгук повернул голову к Тэхёну, кивнув ему, мол, всё, нагулялся, сказав тихо: — Идём домой.

***

Малыш родился крепким, с громким криком, который скорее напоминал возмущённый щенячий визг. И у него, когда он плакал, на макушке вздрагивали два крошечных, мягких, тёмных комочка, которые совсем не были похожи на человеческие уши. Местная колдунья приняла роды искусно. Чонгук, слушая завывания малыша, немножко побаивался. Он, конечно, понимал, что ребёнок будет необычным, но полностью подготовиться морально так и не успел. Лежа позже в своём гнезде, уже без огромного живота, с теплым свёртком у груди, Чонгук смотрел, как Тэхён, движения невероятно нежные для его размеров, поправляет одеяльце. Омега в этот момент думал, что этот малыш, их сын, — не его лучшая награда за годы безответной любви и стараний на пути к завоеванию Тэхёна. Наградой был каждый день этих месяцев. Каждый раз, когда Тэхён, не задавая лишних вопросов, приносил сырое мясо или зачитывал вслух книгу. Каждый их медленный путь к скале с интернетом, каждое понимающее молчание, каждая ночь, когда Чонгука просто держали, потому что знали — так нужно. Наградой стало непоколебимое знание: этот вдумчивый, робкий оборотень любил его всей своей двойной сущностью. Любил так, что ни на секунду не усомнился в его странностях, не испугался его щенности, а просто шёл рядом, подставляя плечо, согревая шерстью, успокаивая тишиной. И глядя сейчас, как Тэхён кончиком носа осторожно трогает крошечную ладонь сына, Чонгук подумал, что с таким оборотнем он готов провести сто лет. Рядом с ним даже вечность в горной глуши не казалась скучной. Она казалась домом. — А теперь сходи и скачай мне мемасики про роды, — Чонгук говорит тихо, протягивая телефон. Альфа смеётся, ныряя в гнездо с ребёнком на руках.