Живой

Питер за окном задыхался в мазутном тумане. Паша Семёнов поднимался по лестнице, почти не чувствуя ног. В ушах всё еще стоял сухой хлопок, а перед глазами — чётко, как картинка в прицеле — широкие плечи в дорогом пальто, знакомый наклон головы и падение навзничь, в растекающуюся черноту. Паша вошел в квартиру, не включая свет. Прислонился затылком к холодной стене коридора и медленно сполз на пол. Его била мелкая дрожь — не от холода, а какая-то внутренняя, костная судорога. Год. Он целый год учился жить заново. Приучал себя не заезжать на их места. А сегодня утром — этот призрак чуть ли не прямо на Невском. Живой. Наглый. Паша тогда не думал — просто ударил, вложив в этот удар всю злость за прожитый год. А Фома даже не защищался. Только смотрел. А теперь его снова нет. Убили. Опять. — За что ты так… — прохрипел Паша в пустоту. Голос сорвался, дыхания не хватало. Он сидел в темноте, закрыв глаза, и просто пытался дышать. Воздух казался слишком плотным, застревал в горле. Паша тупо, ритмично ударил кулаком в пол, пока не засаднило кожу. Хотелось, чтобы эта глухая боль в груди хоть ненадолго затихла. Он поднялся, пошатываясь, и толкнул дверь в спальню. Хотелось одного — упасть и провалиться в забытье. Но в комнате было не темно. Бледный свет рекламного щита с улицы ложился на кровать, и там кто-то был. Семёнов замер. Тень на постели пошевелилась, знакомый силуэт медленно сел. — Паш… это я. Голос прорезал тишину слишком резко. Семёнов не закричал. Он рванулся вперед, сшибая что-то по пути, кажется, стул, и навалился на того, кто сидел на кровати, сминая его под собой. — Тварь… — выдохнул Паша, вцепившись в воротник его рубашки. — Ты же сдох. Я сам видел. Видел, как в тебя стреляли. — Паша, это был не я, — Фома пытался перехватить его запястья, но Семёнов лишь сильнее вжимал его в матрас. Паша не бил. Он просто держал его, тяжело и хрипло дыша, а слезы, которые он так долго сдерживал, теперь молча катились по лицу. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — голос Паши опустился до шепота. — Живой в моей квартире, мертвый в новостях… Ты кто вообще? Зачем ты это со мной делаешь, Лёха? Он замахнулся, но рука бессильно опустилась. Фома перехватил его кисть и прижал к своей шее — к пульсирующей жилке. — Чувствуешь? — негромко спросил Фома. Он был бледным, в глазах застыла глухая, тяжелая вина. — Это я. Живой. Посмотри на меня. Паша замер. Он долго смотрел в лицо человека, которого привык видеть только в кошмарах. — Покажи, — надтреснуто приказал он. — Снимай всё. Фома медленно начал расстегивать пуговицы. Рубашка сползла, обнажая плечи. Паша сам рванул ткань в сторону, открывая грудь. В тусклом свете шрамы казались почти черными — грубые, рваные следы, которые не должны были оставить шансов. Паша протянул руку, коснулся края самого крупного рубца. Пальцы заметно дрожали. Он медленно вел ладонью по коже, словно проверяя подлинность каждого шрама, пересчитывая доказательства того, что Фома действительно здесь. — Живой… — выдохнул Паша и ткнулся лбом в его плечо. — Сука, живой… Фома не шевелился, давая Паше время прийти в себя. — Я здесь, Паш. Теперь всё. Больше врать не буду. Паша не отстранялся. Он сжимал предплечья Алексея так сильно, что на коже оставались следы, — ему жизненно важно было чувствовать это сопротивление и тепло. — Ты же умер тогда, — глухо произнес Паша, не поднимая головы. — У тебя кровь шла… Столько крови не бывает, чтобы потом просто сидеть в моей спальне. Почему не сказал? Хоть бы знак подал. Ты хоть понимаешь, что со мной было этот год? Фома накрыл его руку своей, прижимая ладонь Паши к своей груди. — Нельзя было. Если бы ты знал, что я жив, ты бы не смог так искренне меня оплакивать. А за тобой следили. Все — и свои, и чужие. Моя смерть была единственным способом выжить нам обоим. — Выжить? — Паша горько усмехнулся. — Я этот год не жил. Я с ума сходил. Каждое утро вспоминал, как ты остываешь у меня на руках. Он поднял голову и посмотрел Фоме в глаза. Лицо Алексея было совсем близко, он тоже едва сдерживал эмоции. — Я когда тебя на той заброшке увидел… думал, всё, приехал. Крыша съехала. Ударил тебя, просто чтобы убедиться, что ты не призрак. А ты упал. И я полдня жил с мыслью, что сам тебя и добил. — Я заслужил, — тихо ответил Фома. — И тот удар, и твою злость. Только не ломайся больше, Паш. Я не могу на это смотреть. Паша прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Ярость уходила, оставляя после себя только выжженную пустоту и странное, болезненное облегчение. — Еще раз исчезнешь — я тебя сам пристрелю, — выдохнул он. — Не исчезну. Я дома. На кухне было тихо. Паша достал из морозилки бутылку, стекло которой мгновенно затянулось инеем. Фома сел у окна, накинув рубашку на плечи, но не застегивая её. Паша молча разлил водку по стопкам. Руки всё еще немного подрагивали. — За что пить будем? — Паша сел напротив, задевая его колено своим. — За то, что воскрес, или за то, что жизнь мне испортил? Фома взял стопку, внимательно глядя на друга. — Давай просто за то, что мы здесь. Они выпили не чокаясь. Холодная жидкость обожгла горло, немного притупляя боль в груди. Паша сразу налил вторую. — Я ведь к тебе на кладбище ходил, — негромко сказал он, глядя в стол. — Каждую неделю. Рассказывал, как Сашка, как работа… А ты где-то на солнце грелся. Неужели ни разу не хотелось весточку подать? — Каждый день хотелось, — Фома не отводил взгляда. — Я мониторил всё, что с тобой происходит. Видел, как ты меняешься, как лезешь на рожон. И поверь, это было тяжелее, чем пулю получить. Паша накрыл его ладонь своей и крепко сжал пальцы. До хруста. — Ты урод, Фома. — Знаю. — Пей, — приказал Паша, поднимая стопку. — А потом расскажешь всё. По порядку. Про скорую, про то, кого похоронили вместо тебя… Всё рассказывай. У нас теперь времени много. Фома кивнул и выпил. В глазах Паши больше не было той дикой, безумной ярости — только бесконечная усталость и слабая, едва заметная надежда, в которую он наконец-то позволил себе поверить.