Остаться — тоже выбор

Подъезд пах холодом, пылью и чем-то железным — то ли ржавыми перилами, то ли кровью, которая ещё не успела выветриться из памяти. Марат сидел на ступеньках между третьим и четвёртым этажом, уткнувшись лбом в колени. Капюшон был натянут низко, почти на глаза, но это не спасало — синяк под глазом всё равно тянул кожу, пульсировал тупо и зло. Губа разбита, на пальцах засохшие тёмные пятна. Он не отмывал — не было смысла. Отшили жёстко. С кровью. С тем самым молчаливым согласием, когда никто не заступается, потому что так принято. Айгуль всплывала в голове сама — обрывками: как смеялась слишком громко, как смотрела в пол, как потом про неё говорили. «Вафлёрша». «Сама виновата». А потом — окно. Асфальт. Тишина. Марат сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Шаги он услышал не сразу. Сначала — скрип двери, потом — осторожное, почти нерешительное дыхание рядом. — Марат… Голос Андрея был тихий. Не пацанский крик, не наезд — просто имя. От этого почему-то стало хуже. — Чё тебе, Пальто, — глухо бросил Марат, не поднимая головы. — Посмотреть пришёл? Андрей остановился ступенью выше. Несколько секунд молчал, будто подбирая слова, которые всё равно не подберутся. — Я не смотреть пришёл, — сказал наконец. — Я… поговорить. Марат хмыкнул, не поднимая головы. — Поздно говорить. Всё уже сказали. Он провёл большим пальцем по костяшкам, сдирая корочку засохшей крови. — И они, и ты… все. — Я ничего не говорил, — тихо ответил Андрей. Он всё-таки спустился ниже и сел на ту же ступеньку, так, чтобы видеть лицо Марата, но не лезть в глаза. — Зря, — буркнул Марат. — Обычно все любят говорить. Молчание повисло густое, давящее. Где-то сверху хлопнула дверь, послышались голоса, но сюда, между третьим и четвёртым этажом, чужая жизнь не добиралась. — Я видел, что они сделали, — продолжил Андрей. — С тобой. Марат дёрнул плечом. — Видел — и ладно. Чё теперь. — Это неправильно. Марат резко поднял голову. — Опять ты, — в голосе сквозила злость, натянутая, как струна. — Ты чё, судить меня собрался? — Нет, — Андрей покачал головой. — Я пытаюсь понять. — Понять? — Марат усмехнулся, криво, почти болезненно. — Чё тут понимать? По понятиям я — никто. Связался не с той. Значит, сам виноват. — А ты сам так думаешь? — Андрей посмотрел прямо. Марат замолчал. На секунду. На две. Потом резко встал. — А тебе какое дело, а?! — голос сорвался на крик. — Ты вообще кто мне? Учитель? Святоша? Он шагнул ближе, нависая. Андрей поднялся следом — движение вышло резким, зеркальным. — Я друг, — выдохнул Андрей. — Был. Или ты и это уже перечеркнул? Слова попали точно. Марат дернулся, будто его ударили. Суворов отвёл взгляд первым. Челюсть дёрнулась, будто он что-то пережёвывал — злость, обиду, стыд сразу. — Друг… — он усмехнулся, но смех вышел сухим. — Друзья так не смотрят, Андрей. Друзья либо встают рядом, либо уходят. А ты… завис. Андрей сжал руки в кулаки. Не от злости — чтобы не дрожали. — Я не ушёл. — Но и не встал, — резко бросил Марат. — Когда они начали — ты где был? Андрей резко выдохнул, будто его ударили в солнечное сплетение. На секунду показалось, что он сейчас отступит — опустит глаза, как обычно. Но он остался на месте. — Я был там, — сказал он глухо. Марат усмехнулся, не глядя. — Да ладно? Не заметил. — Когда Турбо к тебе полез… — он на секунду прикрыл глаза. — Я напрыгнул на него. Вцепился, как идиот. Перед глазами вспыхнуло: крик, мат, чужие руки, жёсткий толчок в рёбра. — Он даже удивился сначала, — хмыкнул Андрей без радости. — А потом меня оттащили. Сразу. Двое. Сзади. Руки выкрутили. Он посмотрел на свои ладони, будто всё ещё видел на них чужие пальцы. — Я дёргался. Орал. Меня держали и смеялись. Сказали: «Сиди, Пальто. Не твой разбор». Марат замер. Лицо стало каменным. — Ты… — он осёкся. — Тебя держали? — Да, — просто ответил Андрей. — Я видел всё. От начала до конца. И ничего не мог сделать. — Почему ты мне не сказал? — спросил он наконец, тише. — А что бы это изменило? — Андрей усмехнулся. — Тебя всё равно отшили. А меня бы просто сделали крайним. — Я должен был сделать больше, — резко сказал Андрей. — Мне плевать, что бы со мной сделали. Я должен был вырваться. — Хватит, — Марат вдруг повысил голос. — Хватит, понял?! Он шагнул ближе, ткнул Андрея пальцем в грудь. — Ты думаешь, мне от этого легче?! Думаешь, если бы тебя там тоже отшили — Айгуль была бы жива?! Андрей вздрогнул. — Я не… — Не надо! — Марат толкнул его. — Не надо быть героем задним числом! Толчок вышел резким, злым — на выдохе, будто Марат хотел вытолкнуть из себя всё разом. Андрей отшатнулся, сделал шаг назад и не заметил порог. Пятка зацепилась, равновесие сорвалось. Он машинально схватил Марата за куртку. — Твою ж… — вырвалось у него. Марат дёрнулся в ответ — рефлексом, на адреналине. Рывок оказался сильнее, чем он рассчитывал. Их повело, дверь, не запертая, распахнулась, ударилась о стену. Они влетели внутрь квартиры, запутавшись друг в друге, грохнулись на линолеум коридора. Удар выбил воздух из лёгких. На секунду всё потемнело. Марат вскочил первым — резко, зло. Глаза горели. — Вали отсюда! — рявкнул он. Он толкнул Андрея в плечо. Тот ударился спиной о шкаф, стекло внутри глухо звякнуло. Андрей выругался сквозь зубы и шагнул обратно — слишком близко. — Хватит! — он попытался схватить Марата за рукав. В ответ — удар. Неровный, без замаха, но с накопленной силой. Кулак задел скулу. Андрей отшатнулся, почувствовал вкус крови во рту — металлический, знакомый. — Ты чё творишь?! — выкрикнул он. — А ты чё лезешь?! — Марат ударил снова, уже целясь, плечом в грудь. Их развернуло. Они врезались в стену, потом — в тумбочку. Куртки шуршали, дыхание сбивалось. Это была не драка «по правилам» — не разбор, не показуха. Это было месиво из толчков, локтей, попыток удержать и вырваться. Андрей схватил Марата за ворот, прижал к стене — на секунду. Марат вывернулся, ударил локтем в рёбра. Боль вспыхнула ярко, резко. Андрей согнулся, но тут же ответил — толчком, ладонью в грудь. — Отвали от меня! — Марат сорвался на крик. — Не могу! — выкрикнул Андрей, снова цепляясь. — Ты меня не слышишь! Марат ударил — на этот раз по плечу, потом ещё раз, почти вслепую. Андрей поймал его руку, сжал запястье. Они замерли на долю секунды, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Марат рванул первым. Резко выдернул руку из захвата, будто обжёгся, развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Глухой туп разнёсся по коридору. Штукатурка осыпалась белой пылью. Костяшки вспыхнули болью — острой, злой, почти облегчением. — Сука… — выдохнул он и ударил снова. Ещё раз. И ещё. Каждый удар — как попытка выбить из головы лица, слова, асфальт под окном. Как будто если бить достаточно сильно, всё это можно стереть, вмять в бетон. — Марат, стой! — Андрей дёрнулся к нему. Поздно. Кулак снова врезался в стену, боль уже не резала — расплывалась тупым жаром по кисти и выше, до локтя. — Отъебись! — выкрикнул Марат и замахнулся снова. Андрей перехватил его руку на полпути. Сжал запястье обеими ладонями — крепко, до боли, но не агрессивно, скорее отчаянно. — Хватит! — голос сорвался. — Ты себя калечишь, слышишь?! Марат дёрнулся, попытался вырваться. — Плевать! — Нет, не плевать! — Андрей шагнул ближе, почти прижав его к стене. — Тебя отшили, тебя избили, а теперь ты сам себя добиваешь. Марат замер. Не сразу. Секунду он ещё дышал часто, рвано, плечи ходили вверх-вниз. Потом сопротивление ушло — будто из него резко выпустили весь воздух. — Отпусти… — глухо сказал он. Андрей не отпустил. — Посмотри на руку, — тихо, почти шёпотом. — Ты же не железный. Марат опустил взгляд. Костяшки были разбиты — кожа лопнула, снова пошла кровь, смешиваясь с белой пылью от стены. Пальцы дрожали. Не от боли — от чего-то другого. Он попытался усмехнуться. Не вышло. Губы дёрнулись. Подбородок предательски задрожал. — Я… — выдохнул он и осёкся. Следующий вдох сорвался. Грудь сжало так, будто в неё вбили клин. Марат резко отвернулся, упёрся лбом в стену — туда, где только что бил. Плечи затряслись. Он сжал раненую руку в кулак и тут же зашипел от боли, но не разжал. Слёзы прорвались внезапно — горячие, злые, беззвучные сначала. Он стиснул зубы, но это не помогло. Из груди вырвался глухой, ломаный звук — не крик, не всхлип, а что-то между. — Я должен был… — он всхлипнул, резко, судорожно. — Я должен был её защитить… Андрей осторожно отпустил его запястье и вместо этого обнял — неловко, неуверенно, будто боялся, что его снова оттолкнут. Одной рукой — за плечи, другой — придерживая раненую кисть, чтобы Марат снова не ударил. Марат сначала дёрнулся. Потом — обмяк. Он уткнулся Андрею в плечо, в пальто, пропахшее холодом и подъездом, и разрыдался по-настоящему. С надрывом, всхлипами, с судорожным дыханием, которое никак не могло выровняться. Андрей не сразу понял, что делать с этими слезами. Он видел, как Марат плачет, — впервые так близко, так открыто, без бравады, без злости. Плечо под пальто быстро намокало, ткань холодила кожу, а сам Марат дрожал весь, будто его трясло изнутри. Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы видеть лицо Марата. Тот всё ещё плакал, упрямо, зло, будто злился на собственную слабость не меньше, чем на весь мир. Слёзы скатывались по щекам, путались в ресницах, оставляли солёные дорожки на разбитой коже. — Эй… — тихо позвал Андрей. Он поднял руку. Провёл большим пальцем по щеке, стирая слёзы, одну за другой. Осторожно, как будто боялся сделать больно. Как будто Марат был чем-то хрупким, а не тем самым «Адидасом младшим», которого все боялись. Марат вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — чуть повернул голову, позволяя. Его дыхание постепенно выравнивалось, хотя грудь всё ещё подрагивала. Андрей замер на секунду — не потому что испугался, а потому что вдруг слишком остро понял расстояние между ними. Его ладонь всё ещё была на щеке Марата, большой палец — тёплый, чуть шершавый — задержался под глазом, где синяк тянул кожу. Он не убрал руку. И Марат не отстранился. Он поднял взгляд. Глаза красные, мокрые, злые и пустые одновременно. Губы дрожат — припухшие, разбитые, с тонкой корочкой крови в уголке. Совсем близко. Слишком близко, чтобы не заметить, как у Андрея сбилось дыхание. — Андрей… — выдохнул Марат хрипло, будто это имя застряло в горле. Андрей не ответил. Он наклонился — медленно, осторожно, давая время оттолкнуть, ударить, сказать «не надо». Но Марат не сделал ничего из этого. Только сам подался вперёд — на полшага, почти незаметно. Их лбы на мгновение соприкоснулись. Тёплое дыхание смешалось, чужое и своё перестало различаться. Андрей чуть повернул голову — неуверенно, почти неловко — и коснулся губами губ Марата. Сначала это был не поцелуй, а проверка. Лёгкое, почти случайное касание, будто он спрашивал разрешения. Марат замер — внутри всё сжалось, вспыхнуло, как от удара током. Сердце глухо стукнуло где-то в ушах. Потом он ответил. Не резко. Не жадно. Он просто выдохнул и прижался губами сильнее, будто в этом движении было что-то жизненно необходимое — как вдох после долгого удушья. Андрей вздрогнул, но не отстранился. Его ладонь скользнула с щеки на затылок. Поцелуй стал глубже. Медленный, тёплый, неровный — с привкусом крови и слёз, с этим странным металлическим оттенком, который почему-то не отталкивал. Губы Андрея оказались мягкими — неожиданно. Пухлыми, податливыми, тёплыми. Они не давили, не требовали, не брали силой. Они принимали. И где-то на краю сознания Марат вдруг отметил — глупо, не к месту, но слишком отчётливо: эти губы приятнее. Гораздо. Не потому что лучше целуются — а потому что здесь не было пустоты. Не было той холодной отстранённости, которая всегда оставалась после поцелуев с Айгуль. Там он будто доказывал что-то — себе, пацанам, миру. Здесь ничего доказывать не нужно было. Здесь его держали. Марат выдохнул Андрею в губы — рвано, слабо — и сам углубил поцелуй, неловко, почти неумело. Он задел разбитой губой, дёрнулся от боли, но не остановился. Андрей тихо выдохнул ему в ответ и чуть отстранился — ровно настолько, чтобы перехватить поцелуй мягче, аккуратнее, бережно. И от этого стало совсем невозможно. Марат судорожно вцепился здоровой рукой в ворот пальто, притянул ближе. Его трясло — не от холода, не от боли. От того, что внутри наконец что-то отпускало. Слёзы снова подступили, но он проглотил их, растворив в поцелуе. Андрей не торопился. Он целовал так, будто времени было сколько угодно. Будто мир за пределами этого коридора с облупленной стеной и запахом пыли просто перестал существовать. Когда они всё-таки оторвались друг от друга, это произошло не резко — будто оба одновременно поняли, что дальше сейчас нельзя. Не потому что «нельзя вообще», а потому что внутри ещё слишком много боли, которая не про близость. Марат тяжело выдохнул и уткнулся лбом Андрею в ключицу. Просто стоял так, прижавшись, слушая чужое дыхание — живое, тёплое, настоящее. Рука всё ещё сжимала ворот пальто, но уже без судорог, без злости — как якорь. Андрей не отстранялся. Он осторожно положил ладонь Марату между лопаток и медленно, почти незаметно провёл вверх-вниз — не утешая показательно, не «жалея». — Прости… — глухо вырвалось у Марата. Неясно за что именно — за крик, за удары, за слёзы, за Айгуль, за всё сразу. — Пацаны не извиняются. Марат усмехнулся — криво, устало. В этой усмешке не было бравады, только какая-то горькая честность. Он посмотрел прямо, не отводя взгляда. — А я, — он чуть пожал плечами, — я не пацан же уже больше. Он ещё несколько секунд просто стоял, прижавшись лбом к ключице Андрея, будто собирался с силами. Потом медленно отстранился — не вырываясь, а так, как отступают от края, когда понимают, что больше не хотят падать. Он провёл ладонью по лицу, по щеке, вытер остатки влаги. Взгляд стал другим — всё ещё тяжёлым, но уже не диким. — Знаешь… — начал он хрипло и замолчал. Андрей не торопил. Просто смотрел. — Есть закон, — Марат усмехнулся коротко, без радости. — Выше, чем пацанский. Он поднял глаза. В них не было вызова — только усталое, болезненное понимание. — Я раньше думал, что если по понятиям живёшь — значит, правильно. Терпи, молчи, бей первым, не ной. А всё остальное — хуйня, — он выдохнул. — А оказывается… есть вещи, которые по понятиям вообще не проходят. Он посмотрел на стену с вмятинами, на кровь на своих костяшках. — Айгуль… — имя далось тяжело. — С ней же не по понятиям было. С тем, что с ней сделали. И с тем, как все сделали вид, что так и надо. Губы снова дрогнули, но он удержался. — И мне стыдно, — сказал он тихо. — Реально стыдно, Андрей. Что я понял это так поздно. Когда уже… — он не договорил, только сжал челюсть. Андрей медленно кивнул. — Поздно — это когда вообще не понял, — сказал он спокойно. — А ты понял. Пусть так. Пусть через боль. Но понял. Марат усмехнулся — криво, почти по-детски. — Крутое утешение. — Зато честное. Марат выдохнул. Плечи опустились, будто с них наконец сняли что-то тяжёлое. Суворов постоял ещё немного в коридоре, будто прислушиваясь к тишине квартиры. Она была густой, почти нереальной — ни телевизора, ни голосов, ни шагов за стенкой. Только их дыхание и слабый гул подъезда за дверью. — Пойдём, — сказал он наконец негромко. Он развернулся первым, прошёл по узкому коридору, слегка задевая плечом стену. Куртку не снял — только машинально скинул кроссовки у порога. Андрей сделал то же самое, повторяя движения почти автоматически. Комната Марата встретила полумраком. Шторы были задёрнуты не до конца, и тусклый свет фонаря с улицы резал пространство косыми полосами. Пахло табаком, стиральным порошком. Кровать у стены — не заправленная. На столе — тетради, кассета, стопка каких-то бумажек. Плакат с футболистом, слегка перекосившийся. Марат остановился посреди комнаты и вдруг неуверенно потер ладонью шею. — Мама с отцом до завтра у тётки, — сказал он, будто оправдываясь. — Вовы нет. Сам знаешь… Он криво усмехнулся. — В розыске. Прячется. Марат посмотрел на него снизу вверх — взгляд долгий, внимательный, будто он пытался запомнить это лицо. Он сел на край кровати, упершись локтями в колени. Андрей устроился рядом, оставив между ними совсем немного пространства. Марат посмотрел на свои руки. Костяшки опухли, кожа содрана, кровь подсохла тёмными разводами. — Надо бы промыть, — тихо сказал Андрей. — Потом, — отмахнулся Марат. И после паузы добавил: — Не больно уже. Это было враньё. Они оба это знали. Но Андрей не стал спорить. Васильев несколько секунд смотрел на разбитые костяшки Марата, потом всё-таки заговорил негромко. — Мне сейчас негде жить, — сказал он. — Но я не за этим пришёл. Я не хотел… чтобы это выглядело так, будто я цепляюсь за тебя именно сейчас. Когда тебе и так хреново. Марат усмехнулся уголком рта, не поднимая глаз. — Думаешь, я бы выгнал? — Думаю, ты бы имел право, — честно ответил Андрей. — А я не хотел добавлять тебе ещё одного повода злиться. Марат помолчал. Потом медленно кивнул. — Оставайся, — сказал он просто. — Хоть на ночь. Там… — он кивнул в сторону второй кровати, — Вовкина. Она пустая. Он встал первым, стянул куртку, бросил её на стул. Андрей последовал примеру. Свет выключили почти сразу. Комната погрузилась в полумрак — только фонарь за окном отбрасывал тусклые полосы на потолок. Пружины кровати Вовы скрипнули, когда Андрей лёг, повернувшись лицом к стене. Сон не приходил. Мысли крутились, цеплялись друг за друга: подъезд, крики, Марат, его сжатые губы, слёзы, этот поцелуй — осторожный, будто они оба шли по тонкому льду. — Марат… — тихо позвал Андрей спустя, кажется, вечность. — М? — отозвался тот почти сразу. Значит, тоже не спал. Андрей перевернулся на спину, уставился в потолок. — Ты не спишь? — Если бы, — хмыкнул Марат. Несколько секунд они просто лежали в тишине. Потом Андрей осторожно сел на кровати. Блондин поднялся с кровати почти неслышно. Половицы под ногами не скрипнули — будто и дом затаился вместе с ним. Он подошёл к кровати Марата и остановился на секунду. — Чё? — глухо спросил он, не открываясь. Вместо ответа матрас слегка прогнулся — Андрей сел рядом. Марат медленно сел тоже, опираясь ладонями о простыню. Они оказались напротив друг друга — колени почти соприкасались. Лунный свет из окна падал на Андрея, делая черты мягче. Марат вдруг поймал себя на странной, неуместной мысли: он всегда был таким. Мягким. Даже когда пытался быть жёстким — взгляд всё равно выдавал. Щенячий. Смотрящий так, будто он готов остаться, даже если его прогонят. Андрей молчал. Просто смотрел в ответ, внимательно. Васильев наклонился первым — медленно, оставляя Марату время отстраниться. Но тот не отступил. Их губы встретились мягко, без спешки. Андрей целовал так, будто изучал — сминал губы осторожно, бережно, запоминая форму, тепло, ответное движение. Не брал — принимал. Марат выдохнул ему в губы — низко, тянуще — и ответил. Поцелуй стал глубже, плотнее, но всё ещё нежным. Мир снова сузился до этого касания, до тепла, до медленного ритма дыхания. Марат вздохнул, когда пальцы Андрея медленно скользнули под край футболки, осторожно, словно проверяя реакцию. Сначала это было едва заметно — лёгкое прикосновение к коже, но хватило, чтобы отозваться дрожью по всему телу. Пальцы сжали край простыни, дыхание стало чуть сбивчивым. Андрей не спешил. Рука осторожно скользнула ниже, гладя живот. Из него вырвался тихий, томный выдох — непроизвольно, почти стыдно. Он прикрыл глаза на секунду, позволяя этому ощущению пройти сквозь него. Кожа под пальцами Андрея отзывалась слишком остро, слишком живо. Рука Андрея опустилась ниже и остановилась у края боксеров. Он медленно потянул ткань чуть вниз, исследуя осторожно, почти робко, оставляя Марату возможность отдернуться. Пальцы скользнули по коже. Марат замер, ощущая тепло рук Андрея, их мягкость и точность, каждое движение словно волна, проходящая через него. Ему было так хорошо, что сердце чуть не вырвалось из груди. В голове всплыло первое впечатление от Андрея — день их знакомства. Он сидел у пианино, а пальцы того бегали по клавишам легко, изящно, почти невесомо. Марат тогда даже не заметил, как учебник английского остался закрытым на коленях — всё внимание ушло на эти руки, на каждый изгиб, на то, как они умеют оживлять звук, превращать музыку в дыхание комнаты. Теперь, когда пальцы Андрея скользили по нему, не играя на клавишах, а вызывая совсем другие ощущения, Марат мысленно сравнивал их с чудесами света. Он никогда бы не подумал, что те же руки, что могли играть такую прекрасную музыку, могут приносить столь странное, почти запретное удовольствие. В груди щемило и разливалось тепло, смешиваясь с лёгким, почти непостижимым волнением. Он ловил себя на том, что мысли сами собой уходят куда-то глубже, и хотя всё происходящее оставалось тихим и почти осторожным, внутри что-то рвалось и горело. Рука Андрея медленно двигалась на члене брюнета, иногда замирая, будто нарочно задевая пальцами разгорячённую плоть, а затем возвращалась и начинала двигаться чуть интенсивнее. Почти доведя его до пика, Андрей убирает руку — и следом раздаётся скулёж парнишки напротив. Умоляющий, требовательный. В глазах младшего Суворова проступают слёзы. Слушать этот звук было удовольствием, а ещё большим — осознавать, насколько сильно Марат сейчас в нём нуждается. Хотя подобного опыта у светловолосого раньше не было, чужая реакция болезненно приятно била по самооценке, заставляя её подниматься всё выше. Особенно потому, что эти вздохи принадлежали человеку, который ему уже давно симпатичен. Из раздумий и бесстыдного созерцания раскрасневшегося брюнета его выводят неожиданно сорвавшиеся слова: — Андрей… пожалуйста, — тихо произносит Марат, умоляюще глядя на него. Его собственный вид в этот момент совершенно не волновал: влажные пряди, слёзы в уголках глаз и тот самый почти щенячий взгляд. Андрей не отвечает — лишь возвращает руку и постепенно ускоряет движения. Марат больше не сдерживается: стоны срываются сами собой, и, кажется, его совсем не заботит, что о нём подумают соседи. Существует только этот момент, только ощущение здесь и сейчас; всё остальное можно будет обдумать потом. Блондин медленно перемещает руку к головке, касается кончика указательным пальцем, слегка надавливая, а затем обводит выступившие вены. Это становится финальной точкой: тело Марата вздрагивает, и он кончает прямо на ладонь Андрея. Тот подносит руку к лицу и слизывает несколько белых капель с указательного и среднего пальцев. В этот момент Васильев надеется, что сумел помочь снять стресс своему «другу».