Посвящение

"Do you like these little sonnets? Cause I wrote them just for you. But how quickly they turn sour…"                                      TV girl – Not Allowed я никому не хотел доверять. ни за что и никогда. сначала я думал, что это всё ложь. потом, что это временно. сейчас мне не хочется думать вообще. в этом мире не осталось честных людей, которым я действительно могу доверять. я хожу с дробовиком наперевес, показываю руки с остатками пороха, ими же вытираю редкие слезы и смятенья, оставляя сероватые разводы на лице. не развязываю язык с пришедшими – тычу дробовиком и минут десять выискиваю подвох в выражении лица, трясущихся руках и зубах. но только не с Серёжей. только, черт возьми, не с ним. никто никогда к нему в комнату не войдёт, пока он сам этого не захочет. он благодарил меня за "доверие" в первый день, как я начал впускать людей. мне сделалось... легче. ненавижу я социум, ненавижу всё, что связано с массовыми скоплениями людей, тем более у меня в доме. но с ним мне хорошо. он... мой друг. кажется, второй друг за всю мою жизнь. с ним я готов говорить часами, никогда не довожу бессмысленными проверками – я чувствую, что он свой. я не злился на него, когда он рассказал о регулярном воровстве пива из моего холодильника – наоборот, разрешил ему (кажется, с улыбкой на лице) подходить к холодильнику и не спрашивая брать запасы. ещё предложил иногда вместе распивать его у меня на кухне. он улыбнулся, как тогда. как когда я отворил дверь в свою квартиру впервые для кого-то незнакомого. не мастер я поэтических речеописаний, но думаю, открыв дверь в свой дом для этого человека я, не осознавая это, открыл дверь и в своё сердце. никому не позволю рыться в моих вещах, но на его "могу в шкафах порыскать?" я твёрдо ответил "да". там он, видимо, нашёл мой паспорт. клялся, что ничего дальше имени и фамилии не смотрел (смотрел, я уверен. поэтому про отчество и не упомянул. ну и пусть.) потом я сорвался. перестрелял половину дома после убийства соседкой девочки, царапая тыльную сторону ладони, напился до такой степени, что дробовик оставил без присмотра, на полу и сидел на кухне, пока Серёжа не зашёл ко мне. явно удивлённый моим истерическим состоянием, поинтересовался причиной, после чего дрожащим от отчаянья и злости голосом был послан во всех известных направлениях. наверное тогда я и высказал ему всё. доверился не я, а мой затуманенный алкашкой мозг. захотелось твари мягкого плеча да поддержки. спал я в ту ночь особенно крепко. если верить часам – проснулся только к двум дня, на кресле, рядом с длинным, изучающим мои стеллажи. я смотрел в его спину, смотрел за движением рук. он делал всё тихо, аккуратно, пытаясь не разбудить меня. тишина была несвойственна его растянутой фигуре, но звуков я от него практически не слышал. только редкие перелистывания страниц. тогда я и понял, что тоже ему не безразличен. заметив, что я не сплю, спустя минут двадцать, когда я наконец удосужился встать (до этого времени я пытался вспомнить что же произошло вчера, как я здесь оказался, а главное почему меня столь сильно мутит после пробуждения) спросил, есть ли у меня ручка или любые другие письменные принадлежности. через пару минут я отдал ему пару найденных шариковых ручек, которые изначально искал для того, чтобы обучить маленькую девочку письму. не получиться теперь. и только вчера ночью я понял – я блять влюблён. не скажу, когда точно: когда зажигал сигареты, прислонив концы друг к другу, когда наши лица были по-извращенному близко, когда я смотрел на зажигалку, а он – в мои глаза, словно пытался определить красные ли они... или когда он предложил выйти на улицу, сказав, что в помещении курить неприлично и я вытащил три банки наружу – две полных, для нас, а одну пустую как пепельницу. мы сидели на ступеньках, подростками в школьные годы в подъездах. я гордился, едва ли дотрагиваясь подбородком до колен, смотрел на сгоревшие дома. чувствовал, как остаюсь один, как становится всё опаснее. изо дня в день я знал, что смерть моя приближается. и если в обычные дни это чувство глушилось, то сейчас я остро осознавал, что у Смерти на мушке и единственное, что ей остаётся сделать – спустить курок. мой дом таял в тумане, растворялся в тишине, тлел вместе с сигаретой, превращаясь в окурки. ночами было по-летнему тепло. днём жарко, обратно Северному полюсу – ледники таяли, по всей планете катаклизмы. этот мир сошёл с ума. прав Есенин: жар у всей планеты. и неважно, это болезненный бред, последствия солнечного удара или глобальная катастрофа-потепление. мой товарищ по правое плечо резко поднялся со ступени, что заставило меня оторваться от разглядывания дальних построек и переключить внимание на него. тот выпрямился во весь рост, словно сам был многоэтажным зданием и не выпуская изо рта сигареты произнес, зажав ту в зубах: – домовладелец, слушай, – тот, кажется, мялся, но после совершенно уверенно выпалил: – как ты относишься к стихотворениям. – смотря к каким, – поразмыслив, ответил я, перебирая воспоминания, а после стал пояснять:– те, что бездумно вплетены в школьную программу я ненавидел. те, что читал сам: о войне, о любви, об одиночестве и безвыходности я люблю. с чего такой вопрос? в Есенины заделался? и действительно– Сергей Есенин передо мной. как складно то получается. любит, видимо, стихи, напивается в баре и рубашку носит. в мраке, окутавшим мой дом, он светился. после моего ответа улыбнулся. искренне. всего третий раз за всё наше знакомство и мне сделалось лучше. – а тебе когда-нибудь посвящали стихотворения? – я понимал, к чему всё ведёт и пытался сожрать заживо свои чувства и появившиеся тёплые нотки в голосе. хотелось вскочить, заключить в объятия и зацеловать сухие губы. мерзкое чувство, блять, мерзкое до невозможности... но мне нравилось. – глупый вопрос. нет конечно, – вместо поцелуев и откровений ответил я, подперев голову рукой. ещё немного и из-за этого человека я явно начну рыдать. – компромат собираешь или думаешь, куда побольнее надавить? – сгоняйка ка нахер со своим компроматом, – смеясь, небрежно бросил тот, а после поднял со ступеней ранее незамеченную мной книгу. очевидно, собирался прочитать вслух самое красивое стихотворение оттуда. но, неожиданно для меня, тот открыл корешок, на котором даже текста не было и объявил: – специально для тебя начеркал. давно я за "перо не брался. " сердце моё отчаянно заколотилось, намериваясь как заряженный патрон рвануться из груди, или вовсе неисправно разорваться в ней. мне сейчас приспичило самому начать слагать любовные баллады и клясться в вечной любви, да я опоздал – Есенин уже обо всём узнал, мне и говорить не пришлось. сухие губы раскрылись, длинные пальцы обхватили твёрдую обложку, скребя по ней ногтями, мужчина передо мной наклонил голову, прокашлялся. я онемел, ждал. – Когда будет больно к кому ты придёшь? Излить свою грешную душу? Опять до низов океана падешь Сомкнув своё сердце в стужу? Когда будет больно к кому ты пойдешь? К могилам разбитых тобою сердец. И в тихих слезах иллюзью сплетешь Как будто с тобою снова мертвец. Когда будет больно к кому ты придёшь? К камину? К костру чтоб хоть как-то согреться? Даруй мне, труп мысль "зачем ты живёшь? " От этой мысли никуда впредь не деться Я моральный урод, зачем я живу? Что бы потом оказаться в аду? Что бы потом оказаться в аду Я к смерти в объятия скорее пойду Когда будет больно к кому я пойду? Скорее умру Я очень надеюсь, что я доживу Хотя бы до завтра.... Когда будет больше к кому ты пойдёшь? Наверное, к смерти в объятья. Сырая земля схоронит мой гроб Что дальше? Я без понятия. я не знал, как бы критики оценили что-то подобное, но мне хотелось вновь и вновь слышать хриплые строфы, исходящие явно из сердца полюбившегося мне так сильно гостя. это было прекраснее всего, что я слышал ранее, да и лучшее из того, что я явно могу услышать в будущем. он невероятен. ему удалось излить на бумаге все, о чем я думал, о чем тревожился и переживал изо дня в день. я сам не заметил, как выронив сигарету, поднялся на ноги и заключил его в объятия. от того по-родному пахло сигаретами, чаем, алкоголем. единственное, что осталось у меня – надежда на чудо, которое я шпынял, но пытался выгрызть, вырвать, выдрать из окружающего меня равнодушного хаоса. я прислонил голову к его груди, замялся в рубашке. пытался скрыть то, что я вот-вот заплачу. никогда не хотел любить, но это до слез приятно. – это действительно лучшее, что я мог услышать. в этом слетевшем с катушек мире ты антидепрессант. спасибо. и он обнял меня своими тощими, длинными руками. и мне уже не хотелось ничего менять, ведь не будь бы апокалипсиса – был бы он со мной?