Избранник Небес, гордый и дерзкий

Чу Куан еще немного побуйствовал, а затем обмяк, словно из него вынули все кости. Он и без того был ранен, а эта суматоха отняла у него последние силы. Все с облегчением вздохнули, снова уложив его на кан. Сяо Цзяо, с недоумением поглядывая на Чжэн Дэли, сказала: — Молодой господин Чжэн, я и подумать не могла, что ты — зверь в человеческом обличье и любишь лобызаться с мужчинами. Видимо, ты его принуждал, вот он и затаил злобу, потому и укусил! Чжэн Дэли опасался, что Чу Куан лишь притворился впавшим в беспамятство и убьет его, если он выдаст его личность, поэтому замялся: — Я… это… Фан Цзинъюй молча поднял цепь, связал Чу Куану руки и ноги, приковал к опоре кана и только тогда заговорил: — А-Ли, я знаю, что ты не такой человек. Обрадовавшись, словно утопающий, ухватившийся за соломинку, Чжэн Дэли с надеждой посмотрел на Фан Цзинъюя. — Ты даже девушку за руку взять боишься. Если бы ты действительно сделал то, о чем говоришь, отец тебе бы все три ноги переломал, — сказал Фан Цзинъюй и похлопал его по плечу, жестом пригласив поговорить наедине. — Скажи честно. Он что, тебя шантажировал? (прим.пер.: про три ноги – это не опечатка, думаю, понятно, о какой третьей ноге идет речь 🙂) Чжэн Дэли последовал за ним. Услышав вопрос, он вздрогнул и, подняв глаза, встретился взглядом с Фан Цзинъюем. Этот взгляд был холоден, как родниковая вода в горах, и, казалось, мог очистить душу. Чжэн Дэли успокоился и кивнул. — Ты видел его в павильоне «Цзуйчунь»? — снова спросил Фан Цзинъюй. — Да. Похоже, он был тамошним сянгуном, но вел себя очень странно. — Что значит странно? И зачем ты ходил в «Цзуйчунь»? — Он очень силен, кажется, он воин. И еще… сказал, что Страж Юйцзи — его враг, — ответил Чжэн Дэли в нерешительности. Взгляд Фан Цзинъюя посуровел. Этот «ходячее мясо» действительно оказался тем самым убийцей, которого он встретил в павильоне «Цзуйчунь»! Чжэн Дэли снова замялся, но в итоге рассказал о том, как молодой господин Тао опорочил Сяо Фэн, и как он пошел в павильон «Цзуйчунь», чтобы отомстить. Выслушав, Фан Цзинъюй кивнул: — Этот молодой господин Тао обесчестил добропорядочную девушку, за что должен быть сослан. Не тебе с ним разбираться, я сам его арестую. — Но… но я слышал, что семья Тао очень влиятельна… — голос Чжэн Дэли стал слабым, как комариный писк. Семья Тао — знатный и могущественный род, их предки были высокопоставленными сановниками. Сейчас главой рода являлся Страж Мохэ, который в иерархии Стражей занимал седьмое место, а отец Фан Цзинъюя, Страж Лангань, не достиг такого положения. Как ни крути, Фан Цзинъюй уступал молодому господину Тао. — Чего бояться? Я ловлю преступников согласно законам Пэнлая и не смотрю на их происхождение. От его слов у Чжэн Дэли словно камень с души свалился. Фан Цзинъюй всегда был как прочная стена: закаленный невзгодами и с виду отстраненный, он все же давал ощущение надежного тыла. Чжэн Дэли почесал затылок и, взглянув на лежащего, спросил: — А с ним… что собираешься делать? В управу отведешь? — Похоже, ты не очень хочешь, чтобы он попал в руки правосудия? — вдруг спросил Фан Цзинъюй. Этот человек действительно обладал проницательностью и острым чутьем. Чжэн Дэли нервно усмехнулся, покрывшись холодным потом: — Все-таки я хотел убить молодого господина Тао и рассказал ему об этом. Если он сболтнет что-нибудь на допросе, я ведь тоже могу пострадать? — Ты ничего не сделал. Чистая совесть суда не боится. У Стражи нет причин тебя арестовывать. Да и потом, я и Сяо Цзяо — тоже чиновники Стражи, мы тебя прикроем, — сказал Фан Цзинъюй и, сложив руки на груди, добавил: — Это я говорю как служитель закона. Но если говорить от себя лично, то я не хочу его сдавать. — Его взгляд скользнул по лежащему, словно стрекоза по воде. — Почему? — Потому что этот человек окутан тайной, и многое мне еще предстоит выяснить. Если я сейчас его сдам, его обезглавят у Врат Чжэньхай как убийцу, покушавшегося на Стража Юйцзи. За это я получу всего десять лянов серебра. Но у меня такое чувство, что он стоит гораздо больше, — ледяным тоном ответил Фан Цзинъюй. Чжэн Дэли всё понял, его глаза загорелись, и он взволнованно зашептал: — Да-да. А вдруг он — Владыка Янь-ван? Если это и правда тот самый демон, то за его поимку дадут тысячу лянов серебра! Фан Цзинъюй задумался. — Может, рассказать об этом госпоже Цинь? — продолжал Чжэн Дэли. Оба заглянули в комнату. Сяо Цзяо сидела, склонившись у края кана, и переписывала иероглифы, то и дело поглядывая на спящего Чу Куана. Ее веки медленно сомкнулись, будто склеились, и она, в конце концов, прикорнула прямо там в забавной и милой позе. Огонь жаровни осветил ее лицо, бледные щечки теперь стали похожи на спелые красные сливы. Фан Цзинъюй помолчал немного, а затем покачал головой и сказал: — Не надо. — Почему? — У нее язык без костей, она может случайно ему проболтаться, — Фан Цзинъюй медленно подошел к кану и холодно посмотрел на лежавшего без чувств Чу Куана. — Сначала я заманю его в ловушку.

***

Чу Куану казалось, что он бредет во тьме один. Чем дольше он шел, тем жарче становилось вокруг, щеки саднило, словно их опалило солнцем. Он открыл глаза и увидел несколько балок под потолком. Отведя взгляд в сторону, он заметил жаровню, в которой потрескивали ветки ююбы (прим.пер.: китайский финик). Это была маленькая, но чистая комната, посередине стоял столик из кедра, на нем — поминальная табличка, подношения из фруктов и три палочки благовоний. Чу Куан огляделся, слез с кана, прошелся по комнате и вдруг услышал шаги за дверью. Он быстро залез обратно на лежанку и осторожно укрылся одеялом. Высокий, стройный, как сосна, человек открыл дверь и молча посмотрел на Чу Куана. Спустя мгновение Фан Цзинъюй сказал: — Ты очнулся. Чу Куан захрапел и невнятно пробормотал: — Некоторые кажутся проснувшимися, но они все еще спят. — Хватит притворяться. Я хочу с тобой серьезно поговорить. Чу Куан, помолчав, наконец открыл рот и хрипло спросил: — О чем говорить? Пока он лежал без сознания, Фан Цзинъюй внимательно разглядел его лицо. Находясь в покое, молодой человек был прекрасен, словно сошел с картины. Если бы он привел себя в порядок, то, наверное, стал бы выглядеть как изящный, утонченный господин. Но сейчас, когда он открыл глаза, этот пронзительный взгляд с двойным зрачком разрушал все ощущение мягкости и тепла. — Я Фан Цзинъюй, второй сын Стража Ланганя из семьи Фан, чиновник Стражи Пэнлая, — он подошел, сел на подушку перед каном, поправил одежду и спокойно спросил: — Кто ты? Чу Куан резко сел и, скрестив ноги, надменно ответил: — Я твой дед… — Я спросил, как твое имя, — прервал его Фан Цзинъюй. Чу Куан невольно вздрогнул. Взгляд молодого человека в черном словно окатил его ледяной водой, пробирая до костей. Он помолчал немного и наконец неохотно буркнул: — Чу Куан. Меня зовут Чу Куан. — Подходящее имя, — равнодушно заметил Фан Цзинъюй. Чу Куан, казалось, был подавлен его величественной наружностью, он сидел на кане, покорно опустив голову, словно побитый заморозками росток. Фан Цзинъюй продолжил: — Я тебя встречал раньше, — в его словах не было ни тени сомнения. Чу Куан широко распахнул глаза, медленно поднял голову, и его черные, как смоль, зрачки наполнились отражением Фан Цзинъюя. Он поджал губы, не зная, что сказать, и, лишь спустя мгновение выдавил: — Ты? Меня встречал? — В павильоне «Цзуйчунь», не так ли? Убийца, покушавшийся на Стража Юйцзи, — сказал Фан Цзинъюй. Как только эти слова слетели с его губ, комната словно покрылась инеем. Чу Куан молча уставился на него, но в его темных глазах, казалось, заплясали холодные отблески лезвий. Помолчав, он начал отнекиваться: — Тьфу! Какой еще Страж Юйцзи? Не знаю я такого! — Можешь трепать языком сколько угодно. То, что ты сделал, известно небесам, земле, тебе и мне. Короче, я не собираюсь с тобой препираться. Сразу перейду к делу: я считаю, что ты опасный преступник, но пока не знаю, кто ты и откуда. Поэтому, пока не найду достаточно улик, ты будешь неотлучно находиться при мне. Глаза Чу Куана распахнулись. Он что, шутит? Беглый преступник, привязанный к чиновнику Стражи, — это все равно что мышь, пляшущая перед носом у кота. Он гневно скривился: — Чушь собачья! С какой стати ты будешь держать меня взаперти в этой дыре? Отпусти меня! — С того, что у меня твой договор о продаже в рабство, — холодно сказал Фан Цзинъюй и достал сложенный листок бумаги. Чу Куан, вскочил, словно взведенная пружина, пытаясь выхватить его: — Это была принудительная сделка, она не считается! К тому же, ты не зарегистрировал меня в управе, так что это незаконное содержание рабов! — Зачем мне идти в управу? Я сам чиновник Стражи. Едва Чу Куан дернулся, как цепь сдавила ему шею, перехватив дыхание, и он оскалился от боли. Опустив взгляд, он увидел, что его руки и ноги накрепко скованы. Он стиснул зубы, яростно пытаясь разгрызть цепь, но, едва не сломав их, понял, что из логова тигра в павильоне «Цзуйчунь» он угодил прямиком в волчье. — Советую не сопротивляться. Я заковал тебя в самую прочную цепь из черного металла, эту плотницким топориком не разрубить, — сказал Фан Цзинъюй. Видя, что бороться бесполезно, Чу Куан неохотно опустил цепь, но, все еще не желая сдаваться, слез с кана. Фан Цзинъюй настороженно следил за ним, опасаясь внезапного нападения. Но Чу Куан, словно бесшумно ступающая пантера, приблизился к нему и зубами ухватился за его кожаный пояс. — Ты что творишь?! — воскликнул Фан Цзинъюй и поспешно оттолкнул его, но тот, развернувшись, начал тереться об него и проговорил: — Скажи, что мне сделать, чтобы ты меня отпустил? Заработать для тебя грязных деньжат? Хочешь, вылижу тебе яйца? Или пересплю с тобой? Фан Цзинъюй оттолкнул его, черты его лица, словно выточенные из льда и нефрита, исказились от едва сдерживаемого гнева: — По-твоему, я похож на того, кто любит спать с мужчинами? Твое тело меня не интересует. — Совсем не интересует? — Ни капли. — А может, давай сразимся? Если я выиграю, ты меня отпустишь! — С какой стати мне с тобой драться? Достойный человек с собакой не дерется, — произнес Фан Цзинъюй ледяным тоном, но его взгляд внезапно вспыхнул. Он увидел, что одежда на груди Чу Куана оттопыривается, а в штанах тоже что-то выпирает. Чу Куан, заметив его взгляд, довольно оскалился: — Говоришь, не интересует? Глянь на себя, похотливый кобель, ты же меня взглядом раздеваешь! — Что это? — Фан Цзинъюй дотронулся до его груди. — Это мои пышные груди и пухлые ягодицы, — заявил Чу Куан. Фан Цзинъюй рванул его одежду, и на пол с громким стуком посыпались кумкваты и абрикосы. Он поднял глаза и посмотрел на поминальный столик: половины подношений там уже не было, осталось только пара надкусанных красных абрикосов, поминальная табличка его старшего брата Фан Миньшэна оказалась опрокинута, а сверху нее лежал кусок кожуры. Чу Куан, хитро ухмыляясь, бросился собирать фрукты и запихивать их обратно за пазуху, выкрикивая: — Ты оторвал мои пышные груди! Внезапно в комнате словно повеяло холодным ветром. Фан Цзинъюй схватил Чу Куана за запястье, и голос его зазвенел льдом: — Ты ведь хотел со мной сразиться? Его взгляд был подобен холодной осенней росе. — Хорошо, я с тобой сражусь.