merry christmas, please, i miss you

Кружка с грохотом разбивается о стену и только звук разбитой керамики возвращает Джулса в реальность. Он выдыхает: шумно, втягивая носом воздух и растерянно делая шаг назад от осколков.  Тобиас бы точно осудил его за такое. Картинка крайне живо возникает в голове. Укор, ярко выраженный в светлых глазах, лёгкий надлом бровей. Воображаемый Тобиас бы опустился на колени, чтобы собрать осколки и, что самое отвратительно – в абсолютной тишине. Собрал все молча, выкинул в мусорный пакет, да развернулся на выход, прикрыв за собой дверь практически издевательски-тихо, оставляя Томпсона наедине с его тараканами. И ответил бы только тогда, когда Джулс пришел бы сам. Обнимая сидящего со спины, терпеливо ожидающий, пока Хендрикс уберет свой чертов с планшет, чтобы выслушать чужие извинения за всплеск эмоций.  Нюанс был в том, что Джулс впервые разбил кружку таким образом, а не потому, что зазевался или руки резко поменяли свою дислокацию на филейную часть. За ним никогда не водилась агрессия такого толка; всегда сдержанный, убедительный молодой человек, который не позволял себе ничего лишнего, что можно было бы оценить не так. Он разбил кружку, потому что поругался. Потому что был расстроен. Потому что кружка эта напоминала о нем. Потому что отношения – те, которыми он дорожил, которые лелеял, теплил и взращивал – были закончены. Окончательно, а не как в прошлые разы, когда Тобиас бесшумно уходил, а после – возвращался, мягко привлекая Джулса в свои объятия. Ухо всегда опаляло чужим шепотом.  Больше так не будет. Мне не стоило уходить. Ты – лучшее, что случалось со мной, но нам нужно прийти к компромиссу. Я люблю тебя. Прости, Джулс, люблю, Джулс, прости, Джулс...  А Джулс устал прощать. Устал от этих манипуляций, от вечного чувства вины. В этот — последний раз — Хендрикс нашел весьма занимательным то, сколько времени с Нахомом проводит его врач. Конечно, он выслушал, что это связано с открытием кофейни друга, что Джулс был призван с почестями на должность гурмана-дегустатора (Нахом даже сделал для него отдельный десерт – кофейные зерна в шоколаде), что между ними ничего нет и не может быть, потому что Нахом все ещё скорбит по своей жене, и все свое внимание старается удалять сыну. Тобиас выслушал. Кивнул. И сказал, что тогда Джулс может спокойно идти и переезжать к своему дорогому «другу», помогать ему в воспитании ребенка и дальше жевать кофейные зерна в шоколаде, коль на большего ума у бариста не хватило. И ушел, мягко прикрыв за собой входную дверь и захватив с собой мусорный мешок. Улыбка, с которой Джулс все это рассказывал, рассыпалась в прах, оставив после себя какую-то пустоту. И он понял, что у них что-то определенно не так. Потому что Тобиас всегда извинялся после своих уходов, да. А Джулс шел на компромисс и убирал фактор, который вызвал недовольство в этот раз. Но как ему убрать человека? Друга? Поэтому, когда Тобиас вернулся спустя два дня и привычно раскрыл руки для объятий, готовый принять Джулса с глазами на мокром месте, то был удивлен, что в квартире никого нет. Ни человека, ни вещей, ни даже аквариума с глупой рыбой.  Аквариум с глупой рыбой занял свое старое место, сумки со всеми пожитками валялись у входа, не разобранные, а кружка, с которой Тобиас всегда пил, приходя ещё в самом начале их отношений на квартиру к любовнику, была уничтожена и напоминала о себе только цветастыми осколками. Томпсон бросает взгляд на окно: там, крупными хлопьями, падает снег. В голове стреляет осознание, что сегодня Рождество; первое, которое он проводит один, потому что уже сказал Аннет, что будет отмечать с Тобиасом. Мама на это закатила глаза, тяжёло повздыхала, пожаловалась на сердце, стребовала с него обещание потом Тобиаса все же на семейный ужин уже привести, а он стоически все пережил с тонометром наперевес, и услышал, что отмечать она будет с Дейлом и вообще сама хотела попросить, чтобы Джулс нашел себе компанию. Единственная его компания – глупая рыба, кружащая по своему аквариуму со спокойствием буддийского монаха. Ее мало волнует очередной переезд, только соблюдение графика кормления. Джулс отпинывает один из осколков в сторону и падает на стул, опирается локтями о стол и зарывается пальцами в волосы. Он старается держаться, но не может. В глазах медленно, но верно, плывет, слезы капают на стол, и внутренний голос, подозрительно напоминающий Тобиаса, ласково укоряет: «снова развел сырость, Джулс, ну сколько можно? Вытри слезы, выпей чаю, садись, попробуй уснуть». Грудь сжимает спазмом от новых рыданий, что он практически даже не слышит мелодию звонка: телефон напоминает о себе вибрацией, и практически добирается до края стола, когда врач все же берет его в руки. Пропущенный от «Тобиас». Руки дрожат. Джулс трет глаза рукавом свитера, всхлипывает и убирает проклятый гаджет подальше от себя, но он снова вибрирует, оповещая о звонке. Мужчина уже психует: он переключает на беззвучный, отодвигает стул с грохотом и, все же захватив мобильник с собой, уходит в гостиную, где падает на диван и переворачивает телефон экраном вниз. Джулс сидит так некоторое время, подтянув колени к груди, старается успокоиться, справиться с дрожью, убеждает себя, что это провальные отношения. Они изначально таковыми были: глупо было повестись на влечение к этому мужчине, глупо было полагаться на человека при власти, глупо было надеяться, что Хендрикс, не взявший его в ординатуру из-за личных додумок, будет...  Тобиас всегда это делал: додумывал. Он считал себя умным и проницательным, со скрипом признавал свои ошибки, а если и признавал, то это превращалось в целые акты самобичевания, от которых Томпсон чувствовал иррациональную вину, где отвлекать Хендрикса приходилось поцелуями, мягкими касаниями и после – стонами в подушку, в которую Джулса вжимали лицом. Всегда срабатывало. Он перестает плакать. Только шмыгает опухшим носом и бросает взгляд на телефон, открывает: ещё пять пропущенных. И сообщение. Задумчиво закусывает губу, борется с собой несколько минут, но все же открывает, чтобы прочитать. Взгляд цепляется за список покупок, который Джулс кидал Тобиасу еще до разрыва, только потом – на новое сообщение.  Тобиас: Ответь. Джулс кратко хмыкает. Повелительный тон чувствовался даже сквозь бездушные пиксели на экране. Он долго печатает и стирает; стирает и печатает. Замирает, но после все же нажимает на «отправить». Ответ приходит практически моментально.  Джулс: Счастливого Рождества. Пожалуйста, не звони.  Тобиас: Но что, если я позвоню? И ты ответишь, и мы поговорим. Тобиас: Счастливого Рождества. Я скучаю. Джулс практически задыхается.  Он отбрасывает телефон на диван, и тот приземляется на обивку экраном вверх. Видно очередной чертов звонок. Сверлит взглядом и имя контакта, и аватарку – домашнюю, где Хендрикс слегка растерянно улыбается, растрепанный, в растянутой футболке и с кружкой кофе в руках. Может это правда был последний раз? Может быть, у них ещё есть шанс? Ведь Тобиас он... Он особенный. И он не виноват, что у Джулса был отец-мудак, и теперь поведение этого мудака он проецирует на собственные отношения. Возможно, им правда стоит просто поговорить. Просто надо думать рационально, быть спокойным, не кричать, высказать свою позицию. И получить укор, что сбежал.  А может быть, Джулс уже слишком созависим. Может быть, он просто теплит надежду в глубине души, потому что так легче, так проще и… Почему все так сложно? За столько тысячелетий человечество не придумало ничего лучше гадальных карт и кубиков, которые могли бы помочь в принятии выбора, но у Джулса ничего из этого не было, потому что оно его не интересовало и Кеннеди считала это чушью. Боже, надо было просто уйти куда-нибудь. В «Пампушки», например. Ему не нужно было возвращаться домой, не нужно было отвечать вообще на сообщения и...  Джулс берет телефон в руки. Очередной звонок и что-то ему подсказывает, что это последняя попытка Тобиаса дозвониться.  Палец замирает над дисплеем, и он делает то, что должен.