Вчерашний, первый день – или все же позавчерашний? – прошел в какой-то суете, сегодня от нее остался серый мохнатый туман ночного кошмара. Помнила только черные глаза молодого санитара с испитым лицом, глаза висели на этом тумане, как два таракана на паутине, и ощупывали меня с интересом.
Елена Котова. Дневник из Кащенко.
***
Первое, что встречает её после пробуждения с мелким дёрганьем в сторону
— ужасная головная боль. С губ срывается сиплый выдох.
После головы неприятное ощущение
натяжения перекатывается на позвоночник, рёбра, мышцы и сухожилия с суставами. Они будто заново срастались, но до того же
медленно, что это было почти издевательством! С внутренними органами, по ощущениям, ситуация складывалась нисколько не лучше
— собственный желудок устраивает кульбиты, вызывая приступ тошноты, а в грудной клетке, на ощупь, зияла огромная дыра, которая никак не могла заполниться, да и, кажется, совершенно не собиралась этого делать!
Складывалось всё так, будто она не просто свалилась с неба, а ею же кто-то поводил по наждачной бумаге со всем своим заядлым усердием и красноречивой ненавистью. Возможно, всё так и было, и она таки недалека от истины.
Восстановление, как правило, всегда было процессом малоприятным, да и имело ряд своих нелицеприятных последствий, которые следовало контролировать, но уже вручную.
Сквозь тяжелые веки пытается пробиться яркий солнечный свет, вызывая приступ раздражения и рука интуитивно тянется прикрыть лицо от непрошенного гостя раннего утра, но встречается с неожиданным препятствием
— или даже тремя препятствиями.
Глаза открываются с неохотой, по одному, будто боясь, что лучи солнца выжгут сетчатку раньше, чем она успеет привыкнуть к цветопередаче. И, она почти попадает в десятку: щурится недовольно до боли в лицевых мышцах от неприятного света, поворачивая голову в сторону тени, и старается укрыться с недовольным стоном, но
завязки на кистях не дают желаемому воплотиться в жизнь.
В моменте боль отступает, а вместо вакуума вокруг головы к ней возвращаются все мирские звуки вокруг, затапливая собой сознание. Мироощущение возвращается не постепенно, а накрывая одной большой волной, сбивая с толку. Ощущения были такими, словно её решили повторно приложить к наковальне, ударяя по вискам молотом.
Секунда на задержку. Две. Три.
Глаза, несмотря ни на что, резко раскрываются, сужаясь зрачками до узких щелочек: завязи на руках и ногах к койке, нити
— капельницы — к венам, широкое открытое окно со свежим воздухом, белый поток, белые кафельные стены, серый линолеум, голубая дверь в противоположной стороне от окна, тумбочка и вешалка. И много,
много, разной длинны проводов и трубочек, что тянутся по койке к ней, а рядом
— мерно жужжащие приборы для слежения за показателями жизни. А это что,
маска для кислородной поддержки?
Первая мысль была агрессивной, ведущей: сорвать с себя весь этот мусор, отвязаться и пойти. Неизвестно куда и зачем, но пойти. Выпрыгнуть в окно, раз оно открыто, в конце концов!
И тело, повинуясь инстинкту, действительно дёргается в сторону: вкладывает силу в ослабевшие в моменте кисти и рвёт завязки на руках: маску с лица стягивает, в тоже время все возможные трубки, проводки и прочие нити просто выдирает и швыряет в сторону от себя; завязки на ногах просто раздражённо сдираются, заставляя их тем самым лопаться. Пространство палаты разрывает пищание приборов после отключения, что ужасно режет слух, но вместо ожидаемого пинка техники в экран с прямой полосой с прошлым желанием заткнуть
— ленивое прикосновение и едва заметное смещение с прошлой позиции.
Проще просто проигнорировать. Да и сейчас основная проблема явно не в этом.
С койки больничной,
— а то, что это больница, она уже смутно осознавала, — она не поднимается, а практически сползает на пол. Мир перед глазами поплыл, запестрив красками, и, чтобы пережить очередной приступ тошноты, она прикрывает веки и громко выдыхает через нос. Нижние конечности отказываются слушать собственную хозяйку, безудержно дрожа от напряжения, да и её саму, кажется, начинает потряхивать.
Вдох-выдох-
сдох.
Она ещё раз осматривается, удерживаясь от желания тряхнуть головой
— та и без лишних движений чувствуется на плечах объектом чужеродным. Сделаешь одно и, глядишь, тут же отвалится.
Взгляд цепляется за открытое окно.
«Пора подниматься!»
Если бы только это было ещё так просто, чем просто подумать!
Несмотря на протесты собственного организма, — да и свои, что таить, тоже, — она переваливается, делая упор на койку одной рукой, становится на колено и уже с него, медленно и не спеша, поднимается. Почти выравниваясь, хватается за ближайший высокий объект — штатив капельницы, чтобы найти хоть какую-то опору в этот неблагоприятный час.
Один неуверенный шаг, второй... роняет штатив на пол, разбивая стеклянные пузырьки с лекарствами — на это внимание не обращается, несмотря на то, что звук битого стекла отзывается в ней и она щурится недовольно.
И вот, приваливается к стене, выдыхая спёртый воздух из
целых лёгких, позабыв в моменте, что ей, так-то, следует
дышать.
Сделать всего пару шагов осталось, чтобы подойти к желаемому окну и вдохнуть свежий воздух! Всего-ничего!
— Что тут происходит?!
Голос медсестры, пронзительный и сдавленный испугом, прозвучавший в дверях, заставил её остановиться и медленно, с трудом повернуть голову. В проёме стояла женщина в белом халате, с круглыми очками на переносице и с бледным, перекошенным не то страхом, не то укором лицом. В её руках был планшет, который теперь дрожал.
Глаза медсестры метнулись от разбитой капельницы и пищащих мониторов к фигуре, прислонившейся к стене — бледной, дрожащей, с венами на руках, из которых сочились капельки крови после рывка, но с таким диким, нечеловеческим огнём во взгляде, что внутри у женщины всё сжалось.
— Лежите немедленно! — скомандовала она, но голос дал трещину, выдав страх.
Пациент — нет, не пациент, а это опасное, непредсказуемое существо у окна — лишь прищурилась, её пальцы впились в шершавую поверхность стены. Она сделала ещё один шаг, отрываясь от опоры. К окну оставалось меньше метра. Свежий ветерок колыхал пряди волос, пока остальные налипли на мокрый лоб.
Медсестра, отбросив паралич, бросилась вперёд, не к окну, а к стене у двери — к тревожной кнопке. Её палец ударил по пластику раз, два, зажигая красную лампочку. Где-то в коридоре завыла сирена, приглушённая, но неумолимая.
— Санитары и доктор Хагивара в палату 307! Немедленно! Пациент в неадеквате! — женщина выкрикнула в интерком, не отрывая от неё испуганного взгляда.
Теперь главное — задержать. Удержать любой ценой.
«Стоп, подождите.
«Пациент»?»
— Успокойтесь, пожалуйста! — голос медсестры старался быть ровным, профессиональным, но тремор выдавал всё. Она осторожно, расставив руки, как бы перегораживая путь, сделала шаг навстречу. — Вам нельзя вставать. Вы серьёзно больны. Вы нанесёте себе вред! Посмотрите на себя!
Но та, казалось, не слышала. Её взгляд был прикован к распахнутому настежь окну, к кусочку неба, к свободе, что манила прохладой и запахом далёкой зелени. Она снова двинулась, её ноги подкосились, но она ухватилась за подоконник, её костяшки побелели.
— Нет! — взвизгнула медсестра и, забыв об осторожности, кинулась вперёд, обхватывая её сзади за талию, пытаясь оттянуть. Контакт был шокирующим — тело под халатом было неестественно горячим, мышцы под кожей напряглись, как стальные тросы.
Пациент издала низкое, хриплое рычание — звук, несовместимый с человеческим горлом. Резкий локоть пришёлся медсестре в грудную клетку, выбив воздух. Та ахнула, ослабив хватку, но не отпустила. В глазах потемнело от боли.
— Держись… — прошептала она себе, вцепляясь мёртвой хваткой. — Не пущу!
За спиной уже слышались тяжёлые, быстрые шаги по линолеуму, грубые мужские голоса. Помощь была близка. Но и окно было близко. Пациент, собрав последние силы, рванулась вперёд, к свежему воздуху, к падению, которое казалось ей спасением.
Медсестра, повиснув на ней всем весом, крикнула в последний раз, уже не сдерживая ужаса:
— Держите его! Он выпрыгнет!
В дверях заполыхали новые тени, в тоже время пациент находит в себе силы и вырывается вперёд, к окну, таща на себе вцепившуюся женщину.
Двое крупных санитаров в синей форме и врач — пожилой, с усталым, как выгоревший уголь, лицом.
— Иватэ-сан, отойдите! — рявнул врач, его глаза за очками быстро сканировали ситуацию: разгром, паника медсестры, самоубийственные мотивы пациента.
— Брать с двух сторон!
—
Осторожно!
Сильные, тренированные руки обхватили её, как стальные обручи — одну вокруг груди, другую выше колен, сковывая, прижимая к подоконнику, отрывая от спасительной пустоты.
—
Нельзя! — прорычал кто-то прямо над ухом.
Прикосновение жёстких пальцев к
её голой коже стало последней спичкой, брошенной в бензин. Всё внутри взревело, взорвалось первобытным, слепым негодованием.
Не трогай!
Тело среагировало рефлекторно. Рывок. Неуклюжий, но страшно мощный, рождённый паникой. Санитар, не ожидавший такой силы от больного, пошатнулся, на его лице мелькнула гримаса боли.
— Фиксируй! На пол его! — крикнул второй.
Они набросились вдвоём. Чужие руки обхватили её с двух сторон, подмышками, прижимая к полу. Борьба была яростной, отчаянной и короткой. Она дёргалась, издавая те самые хриплые, звериные звуки, пыталась выкрутиться, но их хватка была железной, профессиональной. Их веса и техники хватило, чтобы прижать её к холодному линолеуму.
— Отпустите! — хрипела она. — Вы не понимаете! Мне надо…
— Понимаем, понимаем, сейчас успокоитесь, — монотонно, как заклинание, бормотал один из санитаров, наваливаясь коленом на плечи и прижимая её к полу.
Она забилась, извиваясь, рыча отчаянно. Её кулак угодил во что-то мягкое, кто-то крякнул, но хватка не ослабла. Оттащили, подняли. Мир перевернулся, поплыл пятнами. Потолок, яркие лампы, три напряжённых лица над ней — медсестра, потирая ушибленный бок, и два санитара, сжимающие его.
После же, над ней появилось и лицо врача. Он смотрел на неё не с состраданием, а с клинической отстранённостью, оценивая симптомы: агрессия, бред, дезориентация, попытка к побегу. Суицидальная попытка побега через окно, если быть точным: это четвертый этаж.
— Острый психоз после выхода из комы, — констатировал он сухо, обращаясь к медсестре, поджав губы. — Приготовьте галоперидол, 5 мг, внутримышечно. Быстро!
Медсестра, всё ещё бледная, кивнула и бросилась к шкафу с медикаментами. Минуты возни и она подает ему шприц уже наполненный прозрачной жидкостью.
— Готово!
—
Введём седативное. Напугал и себя, и всех остальных. Ничего страшного.
Игла блеснула под светом лампы.
Укол был резким. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма нахлынула, смывая боль, ярость и чужое небо в окне, — спокойный, изучающий взгляд врача, в котором не было ни капли сочувствия.
***
Следующее пробуждение выдалось не столь сокрушительным: вновь солнечный свет, мягко заливающий помещение через закрытое окно, на периферии слуха — чужие разговоры и чьё-то
присутствие.
Осознание возвращается тупой головной болью. Некоторое время она просто смотрит в потолок, высчитывая каждую трещинку на белом покрытии, тем самым возвращая себе призрачное подобие контроля.
И только после этого позволяет себе сместить взгляд в сторону.
В сторону того, кто сидит уже продолжительное время недалеко, листая какую-то книжку.
Её наблюдение замечают не сразу.
— А, проснулся таки!
Ну что, поговорим?
