Между Формой и Пустотой

Я по уши в проблемах. И уж если торчать в проблемах, то с шиком. Кэт Эллис.

За всё время своего пребывания в больнице не в коматозном или приближённом к этому состоянии, Авитааль оставалась наедине с собой только единожды. Первый и последний раз — лишь через сутки, когда её наконец-то перевели из коробки для душевнобольных реанимации в общую палату и бдительность медсестёр планомерно стремилась к нулю — пусть они всё ещё шарахались от неё, как от чумной, — а новообретённые «родители» в крайне вежливой форме были выпровожены врачом, настоявшим на том, что «пациенту необходим покой и тишина». В какой момент в её палате появилась ваза с лилиями, которые, не выдерживая то ли запаха хлорки, то ли общего негативного настроения временного владельца этих четырех стен, начинали стремительно увядать — Авитааль точно не знала, да и ей было, если уж быть слишком откровенной — посрать. Единственное, что она знала — что этот запах раздражает её слизистую, наталкивая не только на мысли о том, что её будто хоронят по неизвестным ей же причинам, но и на воспоминания: хорошие, о прошлых событиях в её настоящей жизни, которые были мягким напоминанием о периодах мирного существования, подальше от конфликтов. Авитааль медленно, преодолевая тягучую слабость в мышцах, спустила ноги с кровати и замерла. Пол был приятным на ощупь, холодным и бодрящим — то, чего не хватало в последние дни. Попыталась размять пальцы обычным движением «сжать-разжать» и тело слушалось, но с какой-то резиновой задержкой, словно сигнал от мозга до конечностей шел через толщу воды. Или желе. Она хмыкает себе под нос, решив списать всё на то, что при переходе её нехило так расквасило и то, что она вообще способна двигаться спустя четыре дня подобных кульбитов заместо обычных семи — просто успех в адаптации. Чтобы добраться до ближайшей «дамской комнаты» пришлось просить провести мимо пробегающую с медикаментами медсестру, которая, одарив весьма красноречивым взглядом — или она засмущалась(?) — всё же помогла в этом нехитром деле. Боже, ей просто нужно было в туалет! Банальная же человеческая потребность, к которой относились примерно так же, как если бы она вновь решила сойтись с одним из санитаров один на один, сказав об этом вслух. Зайдя в тесную больничную уборную, она первым же делом защелкнула замок, во избежание непрошеных гостей или вопросов, в ответ на то, что она тут собралась делать. Изначально Авитааль не планировала никуда идти, предпочтя просто поспать в покое и тишине, чего была лишена на какое-то время. Но из-за появления из ниоткуда «родителей», которые были, без преувеличения, действительно чем-то схожи на неё внешне, а так же мелькающих изредка перед глазами фотографий настоящего Сато Такаши с друзьями или на природе, после которых мать смотрела на неё с неподдельной радостью от находки — она задалась вопросом. Вопрос был, на самом деле, один. Весьма лаконичный в своей структуре. Что? И этот самый вопрос крутился в голове у неё бесконечное количество раз, перебираемый в голове мириад вариантов того, что могло случиться и из-за чего, в итоге, она попала в такую патовую ситуацию. Не будь обузы в лице родственников, всё было бы гораздо проще. Ей нужно было увидеть своё лицо. Убедиться. Или разочароваться. Одно из двух, так как третьего не дано. Вздохнув и выпрямившись, Авитааль уже более уверенно подошла к раковине и, не глядя сначала в зеркало, включила холодную воду: собрала ладони чашечкой, набрала воды и плеснула в лицо, умываясь и смывая остатки сонливости. Наконец, поднимает взгляд в зеркало, где-то на задворках сознания опасаясь того, что может увидеть в нём. Из амальгамы серебра на неё смотрело существо, которое было слишком совершенно для этого мира. Ладно, она была совершенна для многих миров — даже для своего родного. Это было её тело. Она знала каждую кость и изгиб мышц в каждой форме, в которой ей посчастливилось побывать хотя бы раз в своей жизни. Но разум, всё ещё подпитываемый опасениями, подкидывал дрова в огонь сомнений: «А вдруг это морок? Вдруг это просто предсмертная галлюцинация умирающего сознания, которое натянуло привычный образ и через три минуты это всё истлеет как всегда бывает перед встречей с Костлявой?» Она приблизилась к зеркалу вплотную, упираясь в фаянс раковины руками: алая окантовка век, будто киноварь нанесённая кистью безумного в любви к деталям художника, была естественной частью её пигментации — она даже специально коснулась её большим пальцем и потёрла, после чего убедилась окончательно, что это не фальшь. Но, конечно, обычному обывателю издали покажется, будто это последствия болезни с видимым воспалением или отсутствие сна, примерно так, дня три. «Ну или как будто рыдала неделю», — меланхолично подумала она, хмыкнув. Самой заметной и в целом визитной карточкой Авитааль, кроме утонченно-андрогинной привлекательности, были глаза: насыщенный изумрудно-зелёный окантовки, переходящий в более светлый, почти лимонный оттенок вокруг зрачка. Тот, в свою очередь, если присмотреться уж очень внимательно, был не совсем круглым, человеческим — он едва заметно пульсировал, сужаясь в вертикальную, «кошачью», щель при ярком освещении люминесцентной лампы. Волосы. Белые, пушистые, мягкие на ощупь. В тусклом свете больничной лампы они вдруг поймали блик и отлили изумрудно-голубым, как перо экзотической птицы. Две длинные пряди спускались на грудь, обрамляя лицо. Всё сходилось. И всё же, недоверие повисло в воздухе тяжелым грузом. — Проверка, — шепнула она. Авитааль коснулась щеки пальцами, после чего указательным пальцем оттянула за уголок губ кожу в сторону, обнажая ряд зубов. Они были белыми, ровными, и… хищными. Клыки были чуть длиннее человеческой нормы, а коренные зубы имели заостренную форму, явно предназначенные не для пережевывания больничной баланды, а для чего-то более... твёрдого. К счастью, в закрытом состоянии это не так бросалось в глаза, но стоит ей зевнуть или оскалиться... Впрочем, это были мелочи. — Зубы мои, — констатировала она, проводя языком по острию клыка. До крови. Вкус металла немного успокоил. Затем она медленно расстегнула верх больничной пижамы, стягивая её с плеч. Ткань упала на пол. Тело было высоким по человеческим меркам — сто девяносто сантиметров, если верить её внутреннему ростомеру, но недостаточно высоким, как она привыкла — по ощущениям ей срезали почти полметра от обычной высоты. Плечи широкие, разворот грудной клетки мощный, но талия узкая, почти осиная, переходящая в бёдра, которым не хватало женской округлости, но и мужской угловатости в них было мало. Двуполость, возведенная практически в абсолют, её совершенно не смущала, так как была знакома не понаслышке: ни явных мужских вторичных признаков в виде грубых волос на теле, ни женской мягкости. Но она искала не это. Оставалось главное: то, что невозможно было скопировать или придумать даже будучи наглухо в пьяном бреду. Авитааль медленно, с замиранием и без того едва ли стучащего сердца, запрокидывает голову, склоняя её в сторону; убирает прядь волос, перекидывая за плечо, назад, и открывает тем самым длинную, бледную шею. Пальцы левой руки касаются кожи чуть ниже кадыка и ведут перпендикулярно шее. Там же, аккуратной белёсой линией, лежал шрам. След от лезвия гильотины. Своеобразная память о казни, которая не состоялась или, быть может, состоялась. С какой стороны посмотреть. Возможно, палач и закончил бы начатое, и она бы, заснув от скуки при оглашении приговора — достаточно длинный список преступлений, половину из которых она не совершала, а вторая половина строилась на её расовой принадлежности, — так и не дожила до своих лет, если бы не её родная чешуя. Она всегда могла стереть его, как делала со многими ранами; как стирают грязь с подошвы, когда та налипла, но всегда оставляла — насмешка над потугами её убить, не более. К тому же, он ей нравился: было в нём что-то особенное. — Ты здесь, — выдыхает Авитааль, и в этом шепоте было больше облегчения, чем она готова была признать. Поглаживает старый рубец почти любовно. — Значит, всё-таки я. Хорошо. Тело было её. И в то же время, она ощущала диссонанс от того, насколько они с Сато Такаши оказались различны и похожи одновременно: и только последний факт сыграл ей на пользу от того, что родители этого мальчика, будучи облачены в горе, увидели в её внешности родного человека. Человека. Это слово в голове звучало как издевательство над ней и над её величием. Ну или того, что от него осталось. — И всё же, они не будут слепы вечность, — хмыкает себе под нос, отводя взгляд в сторону. Натянув чужие лекала, будь готов после за это отвечать в случае поимки на лжи. Чёрт, будто она виновата в этом. — Но, думаю, времени хватит. Она снова посмотрела в зеркало. Взгляд был пустым и тяжёлым. Размышляет. — Прости, парень, — она криво усмехнулась одними губами — как почти всегда пародировала улыбку. Искренности в её словах не было ни на йоту. — Но в пищевой цепочке я выше.

***

Выписка из больницы спустя ещё четыре дня напоминала чем-то сюрреалистичную театральную постановку, где все актёры знали свои роли назубок, кроме главного героя, которому сценарий вручили пять минут назад, да и тот — на неизвестном языке, а декорации вот-вот должны были рухнуть на головы зрителям. Вроде бы выглядит всё очень даже неплохо, но как-то неестественно. На троечку. Хотя запах больничной хлорки ещё долго она будет со своей кожи смывать, пытаясь мылом содрать его с той стороны плоти. Врачи суетились, перекладывали и подписывали бумаги, бросая на «чудесно исцелившегося» косые взгляды: «Сато Такаши» был слишком неудобным пациентом: его показатели скакали вопреки логике, регенерация тканей пугала скоростью, а взгляд заставлял опытных медсестер лишний раз не заходить в палату без крайней нужды. Медсестры же, те самые, что ещё недавно шарахались от неё, как от чумной, теперь провожали её (его) взглядами, полными сочувствия и профессиональной жалости. «Бедный мальчик», — читалось в их глазах. — «Такой молодой, а уже мозги всмятку». Когда Авитааль, переодетая в принесенную «матерью» одежду — мешковатые джинсы и лёгкое худи, которое, кажется, могло вместить в себя двух человек её комплекции, — вышла на крыльцо клиники, первым, что ударило по чувствам, был не свежий воздух, а оглушительный шум. Префектура гудела, как потревоженный улей. Запахи выхлопных газов, жареной еды из ближайших ларьков, пыли и миллионов человеческих тел смешивались в коктейль, от которого у существа с её обонянием едва не заслезились глаза. — Такаши, осторожно, ступенька! — голос женщины, которая называла себя её матерью (имя у той было Мэйлин, как успела выяснить Авитааль из документов. Тайваньские корни), звенел тревожной струной. Она вцепилась в локоть Авитааль так, словно та была сделана из хрусталя и могла рассыпаться от порыва ветра. Отец, Кенджи, молчаливый коренной японец, с лицом, на котором отныне застыла вечная печать усталости и скрытого страха, нёс небольшую сумку с вещами. Он бросал на «сына» короткие, косые взгляды, в которых смешивалась радость от того, что тот жив, и глубокое, подсознательное непонимание: почему тот, кто всегда сутулился, сейчас идёт с прямой спиной, словно проглотил лом? Почему его походка, обычно шаркающая, стала бесшумной и плавной, как у хищника, ступающего по мху? Родители Сато Такаши — люди интересные. Или наивные. Она ещё не решила до конца. Но человеческая психика — удивительно гибкий инструмент самообмана. Если факты не укладываются в картину мира, тем хуже для самих же фактов. Видимо, горе — это самая сильная иллюзия в мире. Или же сам факт замещения реальности был настолько грубым и абсолютным, что мироздание просто «замазало» несостыковки в головах окружающих, заставив их принимать желаемое за действительное. Для них она была Сато Такаши, который просто «немного изменился» после инцидента. Они предпочли поверить в чудо мистического спасения, в амнезию, в шок, мутацию, последствия проклятия, магическую травму, в черта лысого, во всех богов, демонов и святых, что существуют в этом мире, — этот список можно было продолжать до бесконечности, — лишь бы не признавать, что настоящего Сато Такаши больше не существует среди живых. Да и мёртвых, пожалуй, тоже. — Я в порядке, — голос Авитааль прозвучал глухо. Она мягко, но настойчиво высвободила руку. — Мне не нужна помощь, чтобы спуститься. Мать вздрогнула, но тут же натянула улыбку: — Конечно, дорогой. Конечно. Поехали домой. Сато Такаши. Она перекатывала это имя на языке последние дня три. Двадцатилетний парень, что был переведённым на третий курс студентом из Тайваня, который подал свои документы в Токийский столичный техникум. «Негусто», — лениво подытожила Авитааль, садясь на заднее сиденье семейного серенького автомобиля. Хотя, возможно, она была несправедлива. Для человеческих мерок он был, вероятно, одарённым. Видеть Нечто с младенчества — это, без шуток, дар, который чаще сводит с ума, чем делает сильнее. Дорога была долгой. Авитааль смотрела в окно, наблюдая за мелькающими бетонными коробками и мир по ту сторону стекла выглядел до одури мирным, сонным и обманчиво безопасным. В отражении она видела себя. Никакого тебе переселения душ, никакого паразитизма, никакой реинкарнации в чужую оболочку — будь всё иначе, то и дискомфорт из-за несовместимости был бы на порядок выше: было бы отторжение и «костюм» бы жал в шести местах одновременно. Авитааль касается лбом стекла и вздыхает себе под нос. Ей нужно было понять масштабы катастрофы, которую она осознала только недавно. Всё было плохо. Нет, не так. Всё было пиздец как плохо. Если раньше её внутренний резерв напоминал бушующий океан или, на худой конец, глубокое горное озеро, то теперь она ощущала себя пересохшим колодцем. Или ручейком. Или каким угодно явлением, у которого просто отказало водоснабжение и теперь она обязана перебиваться тем, что осталось в запасах. Тело ощущалось неправильно. Не чужим, нет. Мужская форма была для неё столь же естественна, как и женская, она носила её веками, когда ситуация требовала силы иного порядка или просто так хотелось. Мышцы помнили, как двигаться, кости были крепкими. Но вот суть... Это было самое настоящее фиаско. Перемещение, разрыв и столкновение срезали её потенциал наполовину. Нет, даже больше. Словно кто-то взял и ампутировал ей душу на добрых процентов девяносто, оставив лишь крохи в лице некрасивой такой культи, которая теперь ныла, заглушая все разумные доводы, в попытке сыграть профессиональный концерт на пианино перед тысячами фанатов. А, и пыталась не откинуться от перенапряжения. Она сжала кулак, чувствуя, как всё в теле отзывается вслед за мыслями, но не было той взрывной мощи, к которой она привыкла. Каналы, по которым должна течь сила, были забиты илом, и попытка протолкнуть через них хоть каплю привычной магии отзывалась мигренью и болью в солнечном сплетении. Здесь, в этом мире, энергия имела другой вкус, на языке отдавая горечью. Она была вязкой, тёмной, замешанной на страхах, гневе и ненависти, и в её собственных жилах текла вяло и неохотно. Чужеродно. «Проклятая Энергия», — вспомнила она слова из книги, которую так учтиво оставил Яга, когда в первый и последний раз её посещал. Мерзкое название для подобного суррогата, из-за которого ей, вероятнее всего, предстояло долгое и мучительное восстановление. Удручало ли это? Не то слово. И ведь дело даже не в том, что ей могло бы быть неинтересно изучать подобный феномен — от этого «феномена» зависело буквальное её выживание и вероятность возвращения в родные просторы. Если не получится понять сразу — она здесь застрянет на неограниченное количество времени, в лучшем случае, а в худшем — её ждет бесславная смерть где-нибудь в канаве. Какое перспективное у неё ближайшее будущее, однако, вырисовывается. Насколько резонным будет подать в суд на Фортуну? — Мы почти приехали, Такаши, — голос матери с переднего сиденья звучал ломко, с надеждой. Она повторяла её новое имя при каждом удобном случае, будто бы пытаясь вбить ей его под корку мозга. И, что забавнее всего, так Авитааль быстрее привыкала к новой «кличке». — Ты узнаешь улицу? Мы здесь гуляли, когда выбирали дом. Помнишь ту пекарню? Авитааль сконцентрировала внимание на проплывающих мимо взгляда зданиях. Аккуратные домики, заборы и провода, режущие небо на отдельные неровные лоскуты. — Нет, — ответ выдался односложным. В зеркале заднего вида отразились глаза отца — усталые, но полные решимости. — Ничего. Врачи сказали, память может вернуться триггерами. Дома тебе станет легче. А ещё Авитааль слышала, что память может не вернуться вообще и это же играло ей на руку.

***

Дом четы Сато оказался строением двухэтажным — как она могла заметить, типичным для среднего класса в пригороде. Звёзд с небес не срывает, но выглядел достаточно уютно: аккуратный дворик, калиточка, умеренное количество зелени и велосипед у крыльца. — Мы дома! — с наигранным энтузиазмом воскликнула «мать», открывая перед ней дверь. — Такаши, проходи, осторожно, порожек. — Твоя комната наверху, вторая справа, — подсказал «отец», занося сумку с её немногочисленными вещами. — Хочешь отдохнуть? — Да, — коротко кивнула она. — Я… пойду к себе. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала спиной их тревожные взгляды и осевшее на корне языка беспокойство в воздухе, но решила просто проигнорировать это. Стоит вести себя как можно естественнее, насколько это возможно в её случае, и отказаться от архаизмов с командным тоном. Дверь комнаты «вторая справа» встречает Авитааль табличкой с простым «Посторонним вход воспрещен!» и рядом с надписью же красовался нарисованный по-детски черепок. «Боже, парень. Тебе что, было двенадцать?» Переступая порог комнаты, что была отведена специально под личную жизнь Сато Такаши, и закрывая за собой двери, отрезая себя от назойливой опеки, она замерла. Комната была... Тем ещё испытанием для её эстетического вкуса. Стены были увешаны самым разными плакатами, с изображением каких-то ярких названий, роботов с лазерами вместо глаз и разноцветных ниндзя, что бегали по воде. Аниме. Манга. Игры. На полках стояли фигурки. Десятки фигурок девочек волшебниц, монстров, солдатов, а на отдельной, ближе к выходу из комнаты, как гордость коллекции — большеглазые девицы с глазами-блюдцами в боевых доспехах, которые прикрывали дай бог процентов пять тела и грудью, бросающей вызов гравитации. — И это... Его? — спросила она с нескрываемым скепсисом у пластиковой эльфийки на полке с невозможными пропорциями — и брезгливо коснулась пальцем её головы. Эльфка же в ответ промолчала, сверкая на свету лакированными трусами. — Охуеть, — выдохнула резко Авитааль, после чего решила просто присесть на кровать, что, в свою очередь, жалобно скрипнула под её весом. — Надеюсь, это не заразно. Если это было всё, что ей следовало знать о увлечениях Сато Такаши в свободное от учебы время — то шансов умереть в первую же неделю у неё становилось всё меньше. С другой стороны, смерть от стыда всё ещё являлась осязаемой возможностью, если она сейчас найдет коллекцию порножурналов в одном из ящиков. Она проверила нижний ящик. Журналы были там. — Предсказуемо.

***

Первые дни в доме семьи Сато тянулись, как загустевший мёд, в котором увязла муха, а каждое утро — с проверки собственных возможностей, после которых в тишину комнаты шепталась дюжина проклятий самого разного калибра и небольшого сетования на то, что тут остро не хватает одной ведьмы. К слову, о комнате. Сидя в окружении армии пластика и осматривая пространство по энному количеству раз, Авитааль чувствовала себя драконом, которого по ошибке заперли в магазине игрушек для умственно отсталых. Нет, она не осуждала — ей, по большому счету, было если не плевать, то однобоко: кто-то собирает черепа, кто-то — ножи, а кто-то что-то более безопасное, как... Это. Только вот, всё в постановке вещей кричало о том, что-то было не так. Словно первоначальный владелец пытался казаться чем-то определенным, а не просто бегающим кусочком мяса, что видит то, чего не видят другие. Казаться... Обычным? — Что-то не то, — ворчит она себе под нос, в очередной раз окинув комнату взглядом. Она подходит к стеллажам, скользя взглядом по рядам манги — цветастые корешки с самым разнообразными названиями, некоторые из которых не влезали в одну строчку. Но что-то в этом порядке царапало её восприятие, заставляя подольше присматриваться. Уж слишком всё было... Странно. Демонстративно. — Надежда семьи, милый и добрый парень, у которого были успехи и рекомендации по учебе... И вот это? Разве ему не было бы стыдно это всё показывать? Авитааль начала копать. Буквально и фигурально. Отодвинув ряд цветастых коробок с мангой «для мальчиков которым за десять», она наткнулась на второй ряд книг. Корешки здесь уже были не глянцевыми, с привлекательными обложками, а тёмными и потрёпанными. Ницше. Камю. Юнг. Сартр. «Тибетская книга мертвых». Трактаты по буддийской философии и по оккультизму эпохи Мэйдзи — редкие, дорогие издания. Психология травмы. Несколько книг на китайском, посвящённых даосским практикам циркуляции Ци — видимо, привезённые ещё с Тайваня. Несколько томов по оккультизму, причём не той попсовой ерунды для гадалок, а серьёзные исследования проклятой энергии и природы страха, написанные сухим, академическим языком старых мастеров-шаманов по дзю-дзюцу. И, что самое интересное, — старые, явно краденые книги из библиотеки о природе Проклятий. — Ага, — хищно улыбнулась Авитааль, выуживая увесистый том. — Уже получше. Такаши Сато не был идиотом, и это ей, безусловно, нравилось. Последним гвоздём в гроб программы стали рукописные дневники, переплетённые в простую черную кожу. Не те, где пишут «дорогой дневник, сегодня я поел», а тетради, исписанные мелким, убористым почерком. Если не присматриваться, текст был обычным, но со странной структурой. Читать его «правильно» было невозможно: Такаши писал, мешая кандзи, английский и китайские идиомы в хаотичном порядке. Головоломка, ключ к которой Авитааль подобрала интуитивно, следя за логикой ассоциаций: читать нужно было каждый третий иероглиф, пропуская глаголы действия через строчку. Смысл проступал медленно, но отчетливо. — Параноик, — с одобрением хмыкнула она, смотря на головную боль шифровальщика. — Значит, было, что скрывать. Авитааль села в кресло, закинув длинные ноги на стол, и начала листать. За личностью отпетого фаната выдуманных миров, что имеет в свои двадцать с лишним лет огромный список просмотренного аниме и прочитанной манги, скрывался глубоко несчастный, невероятно одинокий и пугающе проницательный юноша. Он старался относиться к своим способностям с дотошностью учёного и он боялся. Но не монстров, встреча с которыми при неправильной расстановке сил станет для него последней, а того, что сходит с ума. Такаши ненавидел свою слабость. Он презирал страх родителей, хотя и любил их. Он чувствовал себя чудовищем среди людей и человеком среди чудовищ. Достаточно классическая драма одаренного ребенка в семье обывателей из касты «Я — Великий Слепой». А чуть позже она нашла косметичку. Она была спрятана в неприметной коробке из-под обуви, задвинутой в самый дальний угол шкафа, под груду зимних свитеров. Профессиональный набор консилеров, тональный крем, тушь, дорогие уходовые средства. Рядом лежала стопка вырезок и визитка какого-то модельного агентства в Тайбэе, уже просроченная, но хранимая как реликвия. И журнал. Глянцевый журнал мужской моды, где на обложке красовался какой-то юноша в шелках. На полях страницы были заметки Такаши: «Угол челюсти можно подчеркнуть тенью...», «Поза слишком открытая, но взгляд...». Авитааль хмыкнула. Она подошла к зеркалу в пол, прикладывая журнал к своему лицу. Сходство типажей было очевидным. — Значит, модель? Или визажист? — спросила она у своего отражения. — Занятно дело, выходит. Она вернулась к дневнику. Записи последних месяцев становились всё более личными и всё более сложными для расшифровки, будто он пытался подавить в последний момент порыв вовсе об этом писать. Такаши говорил о том, что ему сложно общаться с девушками. Не из-за стеснения, как думали все. А из-за «полного отсутствия интереса». Авитааль откинулась на спинку стула и расхохоталась. Смех был тихим и гортанным, но искренним. Впервые за все эти дни в карусели гиперопеки. — Ай да Такаши, ай да сукин сын, — она вытерла выступившую от смеха слезинку костяшкой указательного пальца. — А ты был не промах! Это удивительное открытие каким-то чудом примирило Авитааль с её нынешней реальностью: во-первых, ей не придется разыгрывать героя-любовника перед какой-нибудь назойливой подружкой, если бы она даже и была, во-вторых — она не заняла место какого-то инфантильного неудачника, у которого вместо мозгов — вата и единороги, а в-третьих — хоть в чём-то они были схожи! — Тело моё, жизнь твоя, а ориентация общая, — резюмировала Авитааль после того, как перевела дух от смеха, захлопывая дневник. — Считай, мы договорились. Умный мальчик, что только притворялся глупым. Мёртвый, но понятный. Ирония зашкаливала.

***

И всё же... Понимание психологии покойника не решало её главной проблемы. А проблема заключалась в том, что Авитааль чувствовала себя инвалидом. Красивым таким, привлекательным, но всё ещё инвалидом. Проклятая Энергия. Она попыталась сконцентрировать её в ладони, сидя на заднем дворе дома, пока «родители» уезжали за продуктами. Ощущение было таким, словно она пыталась пропустить через вены сырую нефть вперемешку с битым стеклом. Энергия была тяжёлой и замешанной на чистом негативе — совершенно противоположная тому, к чему она обыденно привыкла и с чем жила с самого рождения. А тут... — Мерзость, — выплюнула она на выдохе, стряхивая с пальцев едва сформировавшийся сгусток тёмной субстанции. Теперь она официально была новеньким «Ferrari», в бензобак которого залили дешёвый дизель: ехать можно, но двигатель чихает, глохнет и грозится взорваться к чертям собачьим. — Восстановление займет годы, — констатировала она, глядя на собственные руки, что начали безудержно мелко дрожать. — Или мне придётся научиться жрать эту местную дрянь и переваривать её во что-то удобоваримое. Правила любого мира сводились к одному — адаптации. Только тот, кто может правильно приспосабливаться к различным ситуациям, может с гордостью заявлять о том, что он — венец эволюции. Значит, ей ничего не остается, как научиться быть «магом» в этом убогом мирке.

***

Вечером третьего, — или это всё же был пятый? — дня состоялся «Семейный Ужин». Мэйлин приготовила столько, словно пыталась закормить саму Смерть. Стол ломился от еды: тайваньская лапша, японское карри, жареное мясо, овощи. Авитааль ела механически, чувствуя вкус, который был, по её мироощущениям, слегка пресным, но сносным, и не получала удовольствия. Её мысли были заняты совершенно другим и были далёки от этого семейного времяпровождения где, по сути, она была совершенно лишней. Кенджи сидел во главе стола, нервно крутя палочки. Авитааль же, в свою очередь, ела молча, методично пережёвывая пищу. Родители переглядывались. Наконец, отец, Кенджи, отложил палочки и вздохнул. — Такаши, — начал отец, прочистив горло и глядя куда-то, в район подбородка «сына», а не прямо в глаза. — Мы тут с мамой говорили... О твоей учебе. Авитааль медленно пережевывала кусок мяса, наслаждаясь тишиной. — И? — Тебе не обязательно возвращаться, — начал Кенджи, прикрывая на долю секунды глаза. Он посмотрел на неё поверх очков. В его глазах читалась мольба. — Сынок, мы всё понимаем. Ты... особенный. Ты всегда видел то, чего не видим мы. И мы отпустили тебя в этот мир, потому что думали, что там тебе помогут это контролировать. — Но посмотри, чем это закончилось! — выпалила Мэйлин, и в её голосе зазвенели слёзы. — Ты почти погиб! Врачи сказали, это чудо, что ты вообще жив. Такаши, у тебя амнезия, ты едва ходишь... Зачем тебе возвращаться туда? Разве же ты не видишь, что это — знак свыше? Авитааль аккуратно положила палочки на подставку, стараясь сохранять максимально нейтральное выражение лица. — И что вы предлагаете? — Брось это, — быстро заговорил Кенджи. — Забери документы. Авитааль выразительно выгибает бровь: не в удивлении от произнесённой фразы, а скорее в жесте «продолжай, я слушаю твой бред». — Ты ведь красивый парень, — продолжил мужчина, не видя сопротивления, пытаясь говорить бодро, но выходило как-то жалко. Авитааль в ответ слегка щурится. — Ты всегда был видным. Даже сейчас, после... После больницы. Тебе впору на обложках журналов быть, а не гоняться за призраками. Помнишь, ты сам хотел попробовать себя в модельном бизнесе? У меня есть знакомый в рекламном бюро в Синдзюку. Они ищут новые лица. Или можем найти агента в Тайбэе. Авитааль тихо выдыхает. Они предлагали ей стать моделью — тем, чего так хотел настоящий Сато Такаши, но осознанно обрывал связи со своей мечтой. Они не хотели магии. Они хотели нормальности. Пусть сын будет моделью, геем, художником, безработным — да кем угодно, лишь бы не шаманом. Лишь бы не частью того мира, который чуть не отнял его у них. Ну как, «чуть не». Без чуть и без не. Самое смешное, что часть её — та самая, тщеславная и самовлюбленная, что достается от драконьей сути в комплекте при рождении — на секунду даже задумалась. Жизнь в привычной роскоши, поклонение, отсутствие необходимости драться с монстрами в канализациях и в целом тихая, идеальная жизнь… Звучит привлекательно. Но это был прямой путь в великое никуда. Без доступа к информации о проклятиях, без понимания законов этого мира, она останется слепым котёнком и вероятнее всего сгниёт, но уже в дорогой одежде где-нибудь на Карибах. Техникум был ей нужен почти так же, как воздух. Только он даст ей всё, что может предложить магическая изнанка этого мира, в то же время как модельная карьера — ничего толкового, кроме, может, толпы поклонников, которых нельзя будет даже съесть без последствий. — Нет, — Авитааль использует весь свой хвалебный контроль, чтобы придать голосу как можно более мягкий баритон, на который только была способна, но без жалкого звучания — только авторитет. — Я не могу. Мэйлин сжалась. — Я ценю вашу заботу и понимаю ваши чувства, — Авитааль склонила голову, копируя жест вежливости, подсмотренный в кино. — Но я не могу. — Почему?! — всхлипнула Мэйлин. — Потому что то, что я вижу, не исчезнет, если я перестану учиться, — солгала она. Точнее, сказала полуправду. — И потому что я ничего не помню. Мне нужно вернуться туда, где мне могут объяснить, кто я такой и что я умею. Иначе я стану опасен и для себя, и для вас. Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым грузом. Она знала, куда бить. Страх за него смешался со страхом перед ним, ведь, как бы «родители» клятвенно не молились за её безопасность, они всё ещё боялись за свою жизнь больше. Кенджи побледнел. — Я всё решил, — она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у медсестер в больнице стыла кровь. Чуть шире, чем нужно. — К тому же, за мной уже приехали. За окном послышался шум мотора. Тяжёлый, солидный рокот автомобиля, явно не принадлежащего соседям. — Хорошо, — глухо сказал Кенджи. — Но если ты почувствуешь, что не справляешься... Обещай, что вернёшься домой. — Обещаю. — легко соврала Авитааль. Сначала она разберется с Токийским Техникумом Магии. Модельный бизнес подождет.

***

На фоне сумерков машина выглядела почти как влитая: чёрная тонировка, в строгом стиле и без излишеств. Чего ещё требовалось для комфортного перемещения, казалось бы? Так как нужных вещей у Авитааль было не то чтобы сильно много, она обошлась самым необходимым минимумом: дневник Такаши, косметичку (она чувствовала, что она ей просто жизненно будет необходима), пару книг из теории про Проклятую Энергию и дзю-дзюцу, и одежду, которая не выглядела на ней как мешок из-под картошки и была в приземленной форме, без принтов и прочей шелухи. И телефон-раскладушку. Остальное осталось стоять в комнате и пылиться на полках — в знак памяти прошлому хозяину. Всё влезло в обычную спортивную сумку. Сейчас Авитааль могла по достоинству оценить того, кого звали Ягой Масамичи, и не находясь при этом в полу-трезвом наркотическом угаре после непродолжительной комы. Тогда он казался ей просто хмурой горой. Высокий и широкоплечий мужчина с квадратной челюстью и короткой стрижкой. В этот раз — без тёмных очков. Общая внешность такая, будто он не педагог, а как главарь какой-то банды, решивший переквалифицироваться в вышибалы. Тот факт, что этот человек, Яга Масамичи, приехал лично за рядовым студентом-третьекурсником (то, что у Авитааль легенда с «потерей памяти» и в целом факт переведения из другой страны — не аргумент), конечно, говорил о многом. Либо он ей не поверил — она бы сама себе тоже не до конца поверила, — либо уже не поверил кто-то, кто был его выше по званию на голову-другую. — Выглядишь лучше, чем в нашу первую встречу, — вместо приветствия Яга кивает. — А вы всё такой же обаятельный, Яга-сенсей, — отвечает она ровно, склоняя слегка голову в вежливом поклоне (чтобы не вызывать ещё больше подозрений), чем вызывает вздрог со стороны «матери» и напряжения от «отца». Те стояли позади, прижимаясь друг к другу. Яга слегка приподнял бровь, но решил не комментировать выпад. Вместо этого: — Мы забираем его, — сказал Яга, обращаясь к родителям. — Техникум обеспечит полное восстановление и обучение. — Берегите его, — только и смог выдавить отец. — Токийский Техникум заботится о своих, — ответил он веско. — Я лично прослежу за его адаптацией. Учитывая его состояние, нагрузка будет дозированной. «Враньё», — подумала Авитааль не без сарказма. — «В твоём мире дозированная нагрузка — это когда тебя пытаются убить только три раза в день вместо пяти». Прощание вышло каким-то смазанным и коротким. Авитааль позволила «матери» обнять себя, чувствуя, как та дрожит, прижимаясь к её жесткой, словно каменной, груди, но не пробуя хотя бы сымитировать взаимные объятия — это было лишним, да и был риск, что она что-нибудь повредит женщине случайно. «Отец» же крепко пожал руку, стараясь выглядеть спокойным и собранным, но Авитааль всё же видела, как мелко дрожат его ладони. — Береги себя, — прошептала мать. — Я позвоню, — бросила Авитааль напоследок, зная, что, скорее всего, забудет об этом уже через час.