Между Формой и Пустотой

Мерзкий, ледяной и подозрительно липкий гель от датчиков электрокардиографа ощущался так, словно на грудь щедро плюнул страдающий от насморка снеговик. Авитааль восседала на высокой, застеленной хрустящей одноразовой пеленкой кушетке. Наполовину раздетая, униженная и омерзительно пахнущая смесью хлорки, спирта и казенного отчаяния, она стоически терпела медицинское вмешательство. Её торс был опутан проводами настолько плотно, что она напоминала не подающего надежды мага, а новогоднюю елку, которую украшал пьяный электрик дешевыми китайскими гирляндами. Ритмичный, выматывающий душу писк монитора монотонно отсчитывал пульс, а Авитааль титаническим усилием воли удерживала его на идеальной, скучной человеческой отметке «восемьдесят ударов в минуту», исключительно ради того, чтобы не спровоцировать у присутствующих преждевременный инфаркт и внеплановые похороны за счет Техникума. Рядом с кушеткой, нервно поправляя сползающие на нос очки, переминался с ноги на ногу официальный дежурный врач Техникума — седой, хронически уставший мужчина, чья аура буквально кричала о невыплаченной ипотеке. Его присутствие здесь было чистой воды бюрократической проформой. Сёко Иэйри, несмотря на свой безграничный медицинский талант и пугающий уровень цинизма уже в столь юном возрасте, всё ещё числилась второкурсницей, а потому юридически не имела права ставить диагнозы без надзора взрослого, не пьющего специалиста. Сама же Сёко, тотально и вдохновенно игнорируя присутствие старшего коллеги, правила пожарной безопасности, Минздрав и базовые нормы морали, угнездилась на широком подоконнике открытого окна. Она меланхолично смолила сигарету, элегантно стряхивая пепел прямо на головы невидимым прохожим, и смотрела на Авитааль с тем специфическим прищуром патологоанатома, от которого обычным людям хотелось немедленно переписать завещание и сознаться во всех грехах, включая убийство Кеннеди. Но эпицентром этого напряжения в лазарете были не они. Эпицентром был Масамичи Яга. Будущий директор Техникума возвышался у изножья кушетки, напоминая гранитную скалу, на которую зачем-то надели солнцезащитные очки. В его огромных, похожих на ковши экскаватора руках сиротливо трепетал тот самый официальный отчет о миссии в центре «Химавари». Отчет, как и было оговорено накануне, состоял ровно из трех страниц убористого, сухого, канцелярского текста, вызывающего острую мигрень и желание выйти в окно. И к нему — из чистого, неразбавленного, выдержанного в дубовых бочках драконьего ехидства — была небрежно приколота скрепкой детализированная диаграмма разрушений. Нарисованная от руки. Цветными карандашами, честно одолженными у Хайбары. На этой монументальной фреске схематичные человечки из палок и огуречиков, подписанные гордым местоимением «Мы», стояли рядом с черным, агрессивно заштрихованным квадратом с надписью «Бывшая недвижимость». В правом нижнем углу композицию венчал огромный, истекающий красным карандашом печальный смайлик. Яга сверлил эту диаграмму взглядом уже минут пять, пока вены на его висках пульсировали в идеальном унисоне с писком кардиомонитора. Авитааль же в этот момент мысленно, с чувством глубокой, искренней, обжигающей классовой ненависти, предавала анафеме Нанами Кенто. Этот предатель. Этот юный, расчетливый гений в идеально выглаженной форме. Самое смешное и одновременно невыносимое заключалось в том, что Нанами сдал её Яге не из злого умысла. Не из желания выслужиться. Он сделал это исключительно в рамках нормативов по охране труда и заботы о ближнем своем! Как только они переступили порог Техникума, Кенто, с каменным лицом идеального старосты, подошел к Яге и отчеканил: «Сенсей, считаю своим долгом доложить: Сато-сан, в целях обеспечения пожарной и личной безопасности группы, физически поглотил внутрь себя ядро полупервого ранга. Прошу назначить ему полное обследование и карантин, так как я обоснованно опасаюсь за целостность его внутренних органов». Идиот. Святой, рациональный, кристально честный и абсолютно невыносимый, но всё ещё идиот. — Итак, — голос Яги наконец разрезал стерильную тишину лазарета, прозвучав как скрежет ржавой бензопилы по металлу. Он медленно опустил папку, глядя поверх очков. — Сато. Ты съел проклятие. — Я бы предпочел формулировку «абсорбировал посредством перорального контакта в условиях крайней необходимости», сенсей. Это звучит менее дико, более академично и снижает шансы на мое отчисление, — невозмутимо поправила Авитааль, стараясь не чесать место под ключицей, где мерзко зудел китайский электрод. — Ты. Съел. Проклятие, — с нажимом, разделяя каждое слово, как удары молотком, повторил Яга. — Полупервого ранга. Которое, на минуточку, являлось сформировавшимся гнездом. Авитааль глубоко, театрально вздохнула. Она знала, что этот разговор неминуем, и легенда была отполирована до блеска ещё в машине. Более того, это был роскошный, подаренный самой судьбой (и душой Нанами) шанс легализовать свои способности: до этого момента её официальный профиль в Техникуме после загадочной «ретроградной амнезии» выглядел довольно уныло: барьерист с очень даже неплохой физподготовкой, но без внятной проклятой техники. Зато теперь — какой перформанс! — Сенсей, вы должны войти в мое положение, — Авитааль развела руками, насколько позволяла длина проводов кардиографа, напуская на лицо выражение философского смирения тибетского монаха. — Это вышло... рефлекторно. Я сжал эту тварь барьером до состояния компактной черной таблетки. А потом... понимаете, амнезия — штука коварная. Мозг отключился, инстинкты взяли верх. Рука дернулась, челюсти разомкнулись, глотательный рефлекс сработал безупречно. Мой организм словно вспомнил какую-то древнюю тайваньскую диету из прошлого. Видимо, моя истинная, глубоко скрытая проклятая техника наконец-то соизволила выйти из комы. Она сделала эффектную, драматичную паузу, преданно глядя на наставника: — Считайте это внезапным скачком навыков на фоне хронического стресса от работы с первокурсниками. Яга нахмурился так сильно, что его брови рисковали срастись в одну сплошную, суровую монобровь правосудия. — Проглотил ядро... — пробормотал он себе под нос, скрипя шестеренками в голове. — Поглощение проклятой энергии через физический носитель. Это... это ведь подозрительно похоже на Манипуляцию Проклятиями. Как у Сугуру. — Ни черта подобного, — резко, с хриплым, прокуренным смешком оборвала его дедукцию Сёко. Она грациозно спрыгнула с подоконника, в один плавный, кошачий шаг оказалась у мониторов, небрежно оттеснив седого врача легким движением бедра, и ткнула тлеющей сигаретой прямо в экран с зелеными графиками. — Сенсей, у Сугуру внутри — нелегальная коммуналка для бомжей-духов. Он глотает проклятия, и они сидят в нем, как в камере временного содержания, фоня каждый своей аурой. А теперь посмотрите на нашего экспериментатора Сато. Сёко повернулась к Авитааль и прищурилась, словно разглядывая интересную бактерию в чашке Петри. — Док, подтвердите диагноз. Седой врач нервно сглотнул, суетливо заглядывая в свои записи, словно ища там спасения. — Э-э... да. Физиологически пациент абсолютно, пугающе здоров. Давление в норме, сахар в норме, гастрита нет. Но вот показатели проклятой энергии... Они не просто аномальны. Мы зафиксировали скачок базового резерва. — Скачок? — Сёко сардонически изогнула бровь, стряхивая пепел куда-то в район стерильного лотка. — Док, вы преуменьшаете масштабы катастрофы. У него резерв подскочил раза в три. Он не складирует эту дрянь внутри себя, как Сугуру. Он её, мать вашу, переварил. Он же сейчас буквально искрит энергией. Сёко наклонилась к Авитааль так близко, что та почувствовала резкий запах ментола и дешевого кофе. — Сато, ты сейчас фонишь так, будто на завтрак проглотил сотню батареек. Если я ткну в тебя пальцем, меня током не убьет? Авитааль, внутренне аплодируя блестящей медицинской проницательности Сёко, лишь скромно, с достоинством британской королевы пожала плечами. — Твои наблюдения, как всегда, безупречны, Иэйри. Не смею спорить с наукой. Я действительно чувствую себя так, словно могу самолично воткнуться пальцами в трансформатор и заряжать ветку метро Синдзюку бесплатным электричеством до конца века. Сил — немерено. Она сделала паузу, тяжело, с искренней, неподдельной скорбью вздохнула и посмотрела в потолок: — Но... как известно, в любой бочке меда всегда плавает вонючий черпак дегтя. Есть один нюанс. Яга, который в этот момент уже мысленно переписывал профиль Сато Такаши в архивах Совета и прикидывал, сколько бюрократических кругов ада ему предстоит пройти, напрягся. — Какой еще нюанс? Тебе плохо? Тошнит? Органы отторгают энергию? Печень отказывает? — Если бы меня просто тошнило, сенсей, я бы считал это благословением небес и скромной платой за могущество, — Авитааль откинулась на спинку кушетки, сверля взглядом стерильно-белые лампы лазарета. — Во-первых, Сугуру ничуть не преувеличивал масштабы пиздеца. На вкус эта дрянь напоминает старую, грязную половую тряпку, которую предварительно вымочили в привокзальной канализации, посыпали стекловатой, а потом подожгли. Я до сих пор чувствую отчетливый привкус горелого пластика и чьих-то нереализованных амбиций на корне языка. Сёко понимающе хмыкнула, глубоко затягиваясь. — А во-вторых? Авитааль перевела тяжелый взгляд на Иэйри, и её левый глаз предательски, мелко и очень нервно дернулся. — А во-вторых, Иэйри, помимо того, что я оформил себе безлимитный VIP-тариф на проклятую энергию... я теперь слышу в своей голове голоса. Врач-терапевт мгновенно побледнел до цвета мела и дрожащими руками потянулся за бланком для срочного направления к психиатру. Яга замер, как статуя Командора. — Голоса проклятия? — сурово нахмурился сенсей. — Остаточные отголоски агрессии Матки? Это бывает при прямом поглощении, это фантомные... — Если бы это была бессмысленная агрессия Матки, я бы просто заблокировал её ментальным барьером, поставил на беззвучный режим и забыл, — процедила Авитааль, массируя виски пальцами, свободными от датчиков. — Нет, сенсей. Всё гораздо хуже. Я слышу голоса трёх людей. Трех абсолютно конкретных, кристально ясных, отвратительно разговорчивых и очень душных взрослых людей. Судя по всему, они были поглощены этой тварью еще при жизни, и теперь их остаточные энергетические слепки решили, что мой мозг — это отличная и, главное, бесплатная площадка для круглосуточного стендапа и дебатов. Сёко медленно вытащила сигарету изо рта. В её глазах зажегся неподдельный, почти маниакальный научный интерес. — Стендапа? В смысле... они пытаются с тобой разговаривать? Сводят с ума? — Они не со мной разговаривают, Иэйри. В том-то и трагедия! Они разговаривают между собой! С шутками, аргументами и переходами на личности! — Авитааль повысила голос, в котором отчетливо зазвучали истерические нотки человека, находящегося в миллиметре от нервного срыва. — Прямо сейчас, пока мы с вами обсуждаем мою физиологию, один из них — судя по гнусавому баритону и лексикону, бывший бухгалтер — нудно жалуется второму на то, что в моем организме слишком высокий уровень кортизола, и это негативно сказывается на его фантомном пищеварении! Второй — кажется, он был учителем физкультуры или тренером личностного роста — орет, что я «сутулая собака», предлагает мне немедленно упасть и сделать пятьдесят отжиманий, чтобы «разогнать застоявшуюся кровь»! Яга Масамичи приоткрыл рот. Визуализировать образ невозмутимого, саркастичного Сато Такаши, внутри которого сейчас происходил конфликт между бухгалтерией и спортзалом, было слишком даже для его закаленной психики. — А... третий? — пискнул седой врач, сжимая в руках планшетку как спасательный круг. Авитааль устремила на него ледяной, полный вселенской боли и скорби взгляд. — А третья — это пожилая женщина, док. Женщина с очень, очень консервативными, патриархальными взглядами на жизнь. И последние двадцать минут она методично, с расстановкой, обильно используя устаревшие деепричастные обороты, критикует тот вопиющий факт, что я сижу здесь полуголый перед юной, не замужней девицей. Авитааль перевела дыхание, загибая пальцы: — Она считает, что Иэйри курит как сапожник и пойдет по наклонной. Я, по её мнению, веду себя непотребно и позорю предков. А вы, сенсей, — она мстительно ткнула пальцем в остолбеневшего Ягу, — по её компетентным словам, выглядите как «крайне подозрительный криминальный элемент из якудза, которому категорически нельзя доверять воспитание детей». В лазарете повисла гробовая, густая, звенящая тишина. Слышно было только тихое, виноватое гудение люминесцентных ламп и ритмичный писк кардиографа. А затем Сёко Иэйри сломалась. Она резко отвернулась к открытому окну, оперлась лбом о прохладное стекло, и её хрупкие плечи затряслись в конвульсивном, беззвучном, истерическом хохоте. — Смешно тебе, да? — мрачно, с интонацией серийного убийцы осведомилась Авитааль, яростно дергая за провода на груди. — Радуйся, пока можешь. Она только что авторитетно заявила, что если ты немедленно не бросишь курить, у тебя выпадут зубы, обвиснет кожа, и ты никогда, слышишь, никогда не выйдешь замуж за приличного офисного клерка! Сёко согнулась пополам. Выронив сигарету на улицу, она издала странный, булькающий звук, до жути похожий на предсмертный хрип астматичной чайки. — Сато... — просипела она сквозь выступившие слезы смеха, сползая по подоконнику. — Ты... ты теперь ходячий радиоприемник для призраков. Это карма! Клянусь, это твоя личная карма за весь твой невыносимый сарказм! Яга, чье гранитное лицо на мгновение тоже подозрительно дрогнуло в районе уголков губ, с силой потер переносицу, титаническим усилием возвращая себе суровый вид директора-тирана. — Доктор. Снимите с него эти провода ради бога. Пациент клинически здоров, если не считать приобретенной шизофрении магического характера. Сато, одевайся. Хватит смущать пожилых женщин в своей голове. Авитааль с мстительным наслаждением, оставляя красные следы на коже, начала срывать с груди липкие электроды. — Сенсей! А мы можем официально оформить этих троих как моих иждивенцев? — крикнула она в широкую спину уходящему к двери Яге. — Раз уж они живут в моей голове, не платят аренду и критикуют мой рацион, пусть Техникум доплачивает мне за вредность на производстве! Учитель физкультуры прямо сейчас требует купить протеин и гантели! — Напиши об этом в официальном отчете, Сато! — донеслось из коридора глухое, вибрирующее эхо баса Яги. — И не забудь приложить диаграмму цветными карандашами! Авитааль тяжело спрыгнула с кушетки, подхватывая свою форменную рубашку, и с чувством глубокого, выстраданного смирения посмотрела на вытирающую слезы Сёко. — Иэйри. Дай сигарету. — Ты же не куришь, — хрюкнула Сёко, протягивая пачку. — У тебя же стратегическое мышление, чистые легкие и нет зависимостей. — Бухгалтер внутри меня только что безапелляционно заявил, что если я не закурю и не снижу уровень стресса, он начнет вслух, с выражением, читать мне налоговый кодекс Японии за тысяча девятьсот девяносто восьмой год, с комментариями и поправками. Спасай меня, женщина, пока я не вышел в это окно окончательно.