Между Формой и Пустотой

Мы сами куем цепи, которые носим в жизни.

Чарльз Диккенс

Всё хорошее в этой проклятой реальности имело одно отвратительное, фундаментальное свойство — оно неизбежно заканчивалось. Авитааль растягивала процесс работы с проклятыми артефактами с виртуозностью потомственного бюрократа-диверсанта. Она выдавала Яге Масамичи инвентарные ведомости Хранилища микроскопическими дозами, аргументируя задержки «необходимостью глубокой аналитики», «восстановлением выцветших рун эпохи Эдо» и «внезапными приступами амнезийной мигрени». Но даже её драконий гений саботажа оказался бессилен перед неумолимым ходом времени. Ко второй неделе января оттягивать неизбежное стало физически невозможно: последний ржавый гвоздь и последний проклятый чайник были переписаны, классифицированы и занесены в реестр. Золотая эра уединения в фонящем подвале, где она могла в тишине и покое шлифовать Обратную Проклятую Технику, официально приказала долго жить. Впереди её ждала лишь суровая проза жизни: пропахшая формалином прозекторская Сёко, литры отвратительного растворимого кофе, и возвращение в статус активной полевой единицы. И именно этот последний пункт стал причиной того, что прямо сейчас в кабинете будущего директора Токийского техникума атмосфера сгустилась до плотности оружейного свинца.

***

На массивном дубовом столе Яги, как молчаливый укор всему человечеству, высилась стопка тех самых последних инвентарных папок. Авитааль стояла напротив, засунув руки глубоко в карманы форменных брюк, и смотрела на своего наставника с выражением человека, которому только что сообщили о неизлечимом заболевании, требующем ежедневных клизм. Яга Масамичи отложил в сторону недошитого плюшевого барсука, медленно снял темные очки и потер переносицу двумя пальцами. Движение, выдающее крайнюю степень педагогического истощения. — Я повторяю еще раз, Сато, для закрепления материала, — голос Яги заставлял стекла в шкафах мелко вибрировать. — Твой ранг будет пересмотрен. Это не обсуждается. — Я не хочу первый ранг, — монотонно, с железобетонным упрямством отчеканила Авитааль. — Меня абсолютно устраивает моя текущая двойка. Двойка — это прекрасная цифра. В ней есть гармония, скромность и отсутствие лишних амбиций. — Сато, твою же налево! — Яга хлопнул ладонью по столу, отчего стопка папок угрожающе накренилась. — Ты не можешь быть шаманом Второго ранга, если твоя проклятая техника тянет на Особый! — Моя техника, сенсей, тянет максимум на крепкую, уверенную в завтрашнем дне двойку, — ничуть не впечатлившись гневом начальства, хладнокровно парировала Авитааль, скрестив руки на груди. — Она не сносит префектуры и не искривляет пространство в глобальных масштабах. Она просто ставит прозрачные стеночки, чтобы такие энтузиасты, как Годжо, не разнесли Токио до основания. Это сугубо саппорт-функция. Рабочий класс от мира шаманизма. Яга снял свои очки окончательно и положил их на стол с таким звуком, будто опустил на древесину кувалду. Его глаза, обычно скрытые непроницаемыми стеклами, сейчас источали концентрированную, тяжелую педагогическую ярость пополам с профессиональным отчаянием. — Сато, прекрати держать меня за идиота, — голос Яги понизился до опасного, вибрирующего баритона. — Обычный барьерист второго ранга не может создать изолирующий контур, который питает сам себя на постоянной основе, превращаясь в бесконечную проклятую батарейку. И уж тем более обычный барьерист не может спрессовать проклятья полупервых и первых рангов в пилюлю, сожрать её и пожаловаться на изжогу! Твоя физическая подготовка в сочетании с твоими барьерами — это ужасная сила! И эта сила должна быть оценена по достоинству! — Если вы оцените эту силу по достоинству, сенсей, она немедленно и, главное, по собственному желанию, отчислится, заберет ребенка, енота и уедет на Хоккайдо разводить жароустойчивых пингвинов, — не терпящим возражений тоном ответила Авитааль. — Я. Не хочу. Первый. Ранг. Яга тяжело, с поистине титаническим размахом выдохнул. Он смотрел на этого бледного, замотанного в шарф парня и кристально ясно понимал: взывать к высоким идеалам, чувству долга перед обществом или, упаси Ками, к спасению человечества здесь было так же продуктивно, как пытаться обучить Годжо Сатору основам профессиональной скромности. То есть — абсолютно бессмысленно. Сато Такаши обладал моральным компасом, стрелка которого всегда указывала исключительно в сторону дивана и тишины. Его любовь к человечеству колебалась где-то на уровне статистической погрешности, конкурируя по уровню эмпатии с кирпичной стеной. — Мне плевать, на что эта сила тянет, — тем временем продолжала развивать свою мысль Авитааль, и в её голосе зазвенели нотки неподдельного, выстраданного отчаяния. — Первый ранг, сенсей, это не красивая медалька на грудь и не повод для гордости перед зеркалом. Первый ранг означает больше бюрократии. Больше бессмысленных, душных бумажек. Больше командировок в забытые богом префектуры, где из достопримечательностей только гнилые болота, отсутствие нормального кофе и местные шаманы-недоучки. И, что самое страшное, ещё меньше моего личного, законного свободного времени! Яга сцепил пальцы в замок, опираясь локтями о стол, и решил зайти с единственного фланга, который в этом насквозь прагматичном мире еще мог пробить броню тайваньского цинизма. — Больше бюрократии. Безусловно, — медленно, растягивая слова, согласился Яга. — Больше сложных миссий. Да, Сато. Но первый ранг — это еще кое-что. Авитааль подозрительно прищурилась, не меняя позы. В её груди инстинктивно шевельнулось недоброе предчувствие. — Ещё, Сато, это совершенно другой статус в иерархии, — Яга сделал эффектную паузу. — А статус диктует оклад. Зарплата первого ранга, с учетом премий за устранение особо опасных объектов, надбавок за полевые условия и эксклюзивного доступа к премиальному фонду миссий... превышает твою текущую ставку в четыре с половиной раза. В кабинете повисла звенящая тишина. Было слышно, как за окном с глухим стуком упал ком снега с ветки сосны. Как где-то на этаже ниже хлопнула дверь. Как мерно тикают старые часы на стене кабинета. Но громче всего в этой тишине звучал эпический, титанический, кровопролитный бой, который прямо сейчас разворачивался внутри черепной коробки Авитааль. Лень, вскормленная десятками лет затворничества, нежелания вмешиваться в эпохальные делёжки власти, и последними месяцами уютного подвального затворничества, отчаянно вопила, намертво цепляясь когтями за насиженное место и требуя послать весь этот Магический Мир к демонам. Но Алчность… О, драконья алчность была гораздо глубже и примитивнее любых других инстинктов. Для истинного дракона совершенно не имело значения, в чем именно измерялось сокровище — в золотых монетах с профилем давно истлевшего короля, в сверкающих артефактах с драгоценными камнями и доспехами или в безликих, но таких согревающих душу нулях на банковском счету. Богатство было ресурсом, а ресурс означал власть, комфорт и возможность купить себе всё то же спокойствие, но уже премиум-класса, с доставкой на дом. Авитааль стояла неподвижно. На её непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул, но левый глаз едва заметно, предательски дернулся. Лень героически, из последних сил держала глухую оборону. Алчность же методично, с садистской ухмылкой затягивала удавку на её шее, шепча о грядущих дивидендах. И Лень, предсказуемо, начала катастрофически сдавать позиции. Авитааль издала ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ ВЗДОХ. Этот звук был исполнен такой концентрированной, вселенской скорби, словно она прямо сейчас, на этом самом ковре в кабинете Яги, добровольно, находясь в здравом уме и трезвой памяти, подписывала пакт о продаже собственной бессмертной души в рабство корпоративным демонам без права на выходные. Плечи её обреченно поникли, утратив свою агрессивную линию обороны, а сама Авитааль медленно, словно преодолевая гравитацию Юпитера, выпрямилась. — Вы... грязный, беспринципный манипулятор, сенсей, — прохрипела Авитааль, закрывая лицо ладонью и опираясь рукой о стол. — Вы бьете по самому святому. Вы эксплуатируете мою… Ответственность за иждивенцев. — Я просто грамотный педагог, Сато, — ничуть не смутившись, парировал Яга, чувствуя вкус окончательной победы. — Значит, мы договорились? — Мы договорились, что моя алчность в данный момент времени оказалась сильнее моего инстинкта самосохранения, — процедила драконица сквозь стиснутые зубы, убирая руку от лица. В её глазах уже плескалась обреченная, холодная ярость человека, который смирился с неизбежным, но планирует заставить страдать всех окружающих в процессе. — Допустим, я соглашусь влезть в эту мясорубку ради ваших премий и надбавок. Она выпрямилась, одернула куртку и посмотрела на Ягу взглядом заправского юриста, нашедшего лазейку в контракте. — Но, сенсей. Раз уж мы решили поиграть в повышение по карьерной лестнице, давайте смотреть правде в глаза. Вы же не можете просто щелкнуть пальцами и выдать мне первый ранг, как картонную грамоту за хорошее поведение. Яга подозрительно прищурился. — К чему ты клонишь? — Я клоню к уставу Токийского Магического Техникума. Параграф четвертый, пункт седьмой, — Авитааль начала загибать пальцы с таким методичным, мстительным удовольствием, что впору было включать похоронный марш. — Для того чтобы получить первый ранг, мне необходимо пройти официальную квалификацию на полупервый. Она загнула первый палец. — Для того чтобы пройти квалификацию, мне необходимо получить официальные рекомендации от двух магов первого ранга или выше, которые при этом не являются моими прямыми наставниками. Она загнула второй палец, и её губы искривились в зловещей усмешке. — После получения рекомендаций, которые каким-то чудом одобрят пни из Совета Старейшин, — продолжала Авитааль, всё больше распаляясь от осознания масштабов надвигающейся на неё рабочей катастрофы, — я должен быть отправлен на совместную миссию в обязательном сопровождении другого старшего мага. С каким-нибудь идиотом. Обязательно идиотом! Потому что он с умным видом должен стоять в стороне и наблюдать, как я зачищаю территорию от проклятия нужного ранга. Он будет стоять над душой, дышать мне в затылок, делать пометки в своем блокнотике и оценивать мою «моральную устойчивость», «лидерские качества» и «командную работу»! И этот сопровождающий маг не имеет права вмешиваться, пока меня не начнут откровенно убивать. Затем он пишет на меня характеристику. Затем мне дают полупервый ранг. И то, дают только в том случае, если этот проверяющий не умрет сам от проклятья, или я не придушу его голыми руками в процессе зачистки. Она загнула третий палец. — И после определенного периода успешной работы в этом статусе, мне… Предстоит повторить этот круг почета, с одиночной миссией аналогичного уровня сложности для финальной аттестации на полноценный первый ранг. Разве не так, сенсей? Яга Масамичи, который до этого момента наслаждался триумфом, вдруг почувствовал, как в кабинете стало неуютно. Он медленно скрестил руки на груди. — Это изощренная пытка бумажками и некомпетентными коллегами, сенсей. И вы на полном серьезе предлагаете мне нырнуть в эту клоунаду добровольно? — Авитааль сощурилась, смотря на Ягу с видимым, обвиняющим превосходством. Яга Масамичи, стоически выслушав этот полный справедливости монолог, медленно, с хрустом размял шею. Он прекрасно понимал, что Сато Такаши прав от первого до последнего слова. Японская магическая бюрократия была неповоротливым, консервативным чудовищем, жрущим время, ресурсы и нервы. Но отступать Яга не собирался. — Добровольно, Сато, — ровно ответил он. — Потому что альтернатива — остаться на втором ранге и всё равно выполнять работу первого, но уже абсолютно бесплатно. Совет Старейшин не слепой. Они видели отчеты и они читали про твой "уникальный метод барьерной компрессии", как ты изволил это изящно назвать. Тебя начнут дергать на сложные, смертельные объекты в любом случае. Яга тяжело оперся руками о стол, наклонился вперед, и его голос стал тише и жестче. — Так что выбирай, Сато. Либо ты проходишь эту клоунаду, получаешь статус, деньги и законное право самостоятельно выбирать миссии и посылать проверяющих к черту, либо остаешься удобной, дешевой рабочей лошадкой для грязной работы, которой будут помыкать все, кому не лень. Авитааль молчала. Её взгляд сверлил полированную поверхность стола. Внутри неё Алчность, к которой в какой-то момент присоединилась Гордыня, наконец, окончательно, с хрустом свернула шею Лени, станцевала на её костях победную джигу и уселась на трон, удовлетворенно потирая лапы. Дракон, стиснув зубы, принял решение. — Вы жестокий человек, Масамичи Яга, — вынесла свой вердикт Авитааль, выпрямляясь и возвращая руки в карманы куртки. — Готовьте рекомендации. Но учтите одну вещь: если проверяющий, которого мне назначат, окажется невыносимым душным придурком, я скормлю его проклятию и напишу в отчете, что так и было. За дополнительную плату за вредность на производстве, разумеется. Яга Масамичи не дрогнул. Уголок его губ едва заметно дернулся — то ли от начинающегося нервного тика, то ли от тщательно скрываемой гордости за подопечного. Он неспешно потянулся к отложенному недошитому барсуку, вооружился иглой и, не поднимая глаз, ровным тоном произнес: — В таком случае, Сато, постарайся, чтобы от проверяющего не осталось улик, которые мне потом придется объяснять Совету. И учти: отчет о «скоропостижной гибели на производстве в пасти проклятия» будешь писать сам. В трех экземплярах. От руки. Он методично вонзил иглу в плюшевое брюшко игрушки. — А теперь свободен. Иди готовься к светлому будущему. Дверь кабинета за спиной Авитааль закрылась с тяжелым, деревянным стуком, отсекая гудение люминесцентных ламп и запах старой бумаги. Она выдохнула, прислонившись затылком к прохладной стене коридора. Итак, жребий брошен. Алчность, объединившись с Гордыней, подписали ей приговор на ближайшие несколько месяцев. Впереди маячили бессонные ночи, душные проверяющие и тошнотворный бюрократический квест. — Идиотка, — прошептала она в пустоту, адресуя это исключительно себе. — Могла бы просто сидеть на жопе ровно, клепать Завесы и получать свою копеечку. Нет же, потянуло на премиальный фонд. Она потерла виски, пытаясь унять начинающуюся мигрень, и медленно побрела по коридору. В кармане куртки лежало направление на одиночную миссию. Пустяковую. Второй ранг, максимум. Какая-то заброшенная больница на окраине, где, по сообщениям «Окон», шалило проклятие, питающееся страхом перед стоматологами. Идеальный повод выпустить пар, размять кости и, возможно, сломать пару несущих стен исключительно ради собственного удовольствия.

***

Миссия в заброшенной больнице действительно оказалась разочаровывающе скучной. Проклятие — бесформенный комок слизи с десятком лязгающих бормашин вместо щупалец — пало смертью храбрых ровно на третьей минуте боя, не успев даже как следует испугать Авитааль. Она не стала его глотать. Вкус медицинских препаратов, гнилых зубов и отчаяния вперемешку с пылью не входил в её диетически предпочтения, да и у неё были гораздо более приятные планы на собственный желудок вечером. Она просто раскатала тварь тонким слоем по кафельному полу, выплеснув на неё всю ту злость, что накопилась после разговора с Ягой. Закончив с зачисткой, она сняла Завесу и неспешно, с наслаждением вдыхая морозный январский воздух, направилась к ближайшей станции метро. Токио жил своей обычной, суетливой жизнью. Неоновые вывески слепили глаза, толпы людей текли сплошным потоком, а воздух пах жареными каштанами и выхлопными газами. Авитааль растворилась в этой толпе, как капля чернил в океане, наслаждаясь анонимностью и временной свободой от Техникума. Она как раз подходила к станции, мысленно предвкушая горячий душ и тишину своей комнаты, когда её телефон завибрировал. СМС. Авитааль вытащила аппарат, ожидая увидеть очередное распоряжение Яги или паническое сообщение Хайбары о том, что Юки снова пытается приклеить кого-то к потолку. Но на экране светилось сообщение с неизвестного номера. Короткое, сухое и не предвещающее ничего хорошего. «Ожидаем. Машина у северного выхода. Черный седан, номер...» Авитааль остановилась посреди шумного тротуара, пропуская мимо себя поток спешащих с работы клерков и стайку хихикающих школьниц. Холодный свет уличных фонарей отразился в темном экране старого мобильника. «Черный седан. Северный выход». Ни подписи. Ни вежливого приветствия. Только сухая, лязгающая металлом констатация факта, от которой за версту несло теми самыми высокими, мраморными кабинетами, где человеческие жизни перекладывались из одной папки в другую с элегантностью карточных шулеров. Первой, вполне закономерной мыслью было просто выбросить аппарат в ближайшую урну, спуститься в метро и раствориться в толпе, сделав вид, что тайваньский студент страдает не только амнезией, но и внезапными приступами топографического кретинизма. В конце концов, её рабочая смена официально завершилась ровно в тот момент, когда стоматологическое проклятие превратилось в лужу слизи. Но драконья логика ледяным душем окатила её раздражение. Если кто-то обладает достаточным уровнем наглости и ресурсов, чтобы отслеживать её перемещения на пустяковой, одиночной миссии, игнорирование проблемы приведет лишь к тому, что проблема придет к ней сама. И, скорее всего, вышибет дверь в самый неподходящий момент. Северный выход со станции встретил её ледяным сквозняком, но черный седан стоял именно там, где было указано. Это была машина представительского класса, с наглухо тонированными стеклами, настолько отполированная, что в её боках отражалась вся неоновая какофония Сибуи. Она стояла в зоне, где парковка была категорически запрещена, но ни один патрульный полицейский даже не смотрел в её сторону, словно автомобиль был укрыт плотным, отводящим глаза ментальным барьером. У задней пассажирской двери, застыв изваянием, дежурил водитель в безупречном костюме. Заметив приближающуюся фигуру в форменной куртке, он молча, без единого жеста, распахнул дверцу. Авитааль, не сбавляя шага, нырнула в теплое, пахнущее дорогой кожей и терпким сандалом нутро автомобиля. Дверь за её спиной захлопнулась с мягким, дорогим щелчком, мгновенно отсекая шум мегаполиса. На заднем сиденье, утопая в дорогой обивке, её уже ждал человек. Это был старец. Сухой, прямой как палка, облаченный в традиционное, безукоризненно скроенное темное кимоно из тяжелого шелка. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старый, высушенный солнцем пергамент, но глаза — выцветшие, по-птичьи цепкие — смотрели на Авитааль с пугающей ясностью и холодным, оценивающим расчетом. От него пахло дорогим сандалом, старыми деньгами и той специфической, ни с чем не сравнимой властью, которая не нуждается в повышении голоса. Машина плавно, без единого рывка, тронулась с места, вливаясь в вечерний поток. Авитааль не стала задавать глупых вопросов в духе «кто вы такой» или «куда мы едем». Она просто устроилась на сиденье, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, выдерживая взгляд старца с тем самым спокойным, нормированным уважением, которое не переходило в подобострастие. Она узнала этот герб, едва заметно вышитый черным по черному на лацкане его хаори. Клан Годжо. Чеховское ружье, висевшее на стене её фальшивой биографии с самого первого дня, наконец-то с громким щелчком снялось с предохранителя. Среди суеты, инвентаризаций, воспитания Юки и ежедневных попыток не придушить Сильнейшего наследника этого самого клана, Авитааль позволила себе непозволительную роскошь — она почти забыла. Забыла о том дождливом дне, когда Яга Масамичи вез её в Токио. О том, как суровый наставник вскользь упомянул, что её вообще-то должны были казнить на месте. Потому что найти в префектуре Гифу мага с раскуроченной, вывернутой грудной клеткой, который не только выжил, но и лежал в эпицентре такого выброса проклятой энергии, что бывалого мага Ягу едва не вывернуло наизнанку прямо у старой Завесы, простоявшей десять лет... Это был прямой билет на эшафот. Но «Сато Такаши» не казнили. За него поручился Яга. И, что было гораздо более весомым и странным, — за него поручился сам клан Годжо. Сам Сатору об этом, разумеется, ни сном ни духом не ведал. Он был лишь избалованным наследником, божественным знаменем клана, но реальные политические нити и теневые договоренности всё еще держали в руках вот такие иссушенные старцы с птичьими глазами. — Сато Такаши, — голос старика был тихим, шелестящим, как сухие листья, но заполнял собой весь салон. — Ты выглядишь отдохнувшим для человека, который только что уничтожил проклятие. — Стараюсь поддерживать форму, чтобы не разочаровывать налогоплательщиков, — ровно ответила Авитааль. Старец едва заметно усмехнулся краешком тонких губ. Он неспешно достал из складок кимоно плотный конверт из дорогой бумаги и положил его на разделяющий их подлокотник. — Яга Масамичи весьма настойчив, когда дело касается его студентов. Особенно тех, кто, по его мнению, перерос свой ранг. Авитааль скосила глаза на конверт. Внутри неё похолодело. — Рекомендации, — констатировала она. — Именно, — старец даже не моргнул, его взгляд оставался прикованным к лицу Авитааль. — Две официальные рекомендации от магов первого ранга, как того требует устав Техникума. Авитааль не притронулась к конверту. Она сидела, расслабленно откинувшись на спинку сиденья, но внутри неё, под ребрами, Дракон медленно и бесшумно разворачивал кольца, оценивая дистанцию до горла собеседника. Она могла бы прямо сейчас одним движением свернуть этому старику шею, выбить тонированное стекло и исчезнуть. Могла бы. Но гордыня, как бы сильно она ни скреблась изнутри, была безжалостно придушена. Авитааль прекрасно понимала свое положение. Жизнь «Сато Такаши» — это хлипкая, бумажная конструкция, склеенная чужими руками. Эти же руки могли смять её и выбросить в мусорную корзину в любую секунду. И дело было даже не в ней самой. Она выживет. Она выживала в условиях, по сравнению с которыми гнев японских старейшин казался детским утренником. Но Юки? Эта гиперактивная катастрофа с пространственной дырой в руках? Авитааль обещала, что никакие люди в черном её не тронут, пока она жива. А Мэйлин и Кенджи — шумные, теплые, искренне любящие своего «сына» обычные люди, которые прямо сейчас, наверняка, лепили пельмени и ждали его на каникулы? Они станут идеальным, классическим рычагом давления — и это в лучшем случае, ведь в худшем за ними могли отправить карательный отряд. Авитааль не могла; просто не имела права позволить себе роскошь импульсивности. Поэтому она сохранила на лице выражение вежливого, нормированного уважения. — Ваша щедрость, как и щедрость вашего клана в прошлом, не знает границ, — произнесла Авитааль, и в её голосе не было ни капли сарказма, только гладкая, дипломатичная вежливость. — Но позвольте удовлетворить мое сугубо академическое любопытство. В этом мире ничего не делается по доброте душевной, особенно когда речь идет о спасении безродного мага. В чем суть вашего протектората? Что клан Годжо ожидает получить взамен за мою... продолжающуюся жизнедеятельность? Старец чуть заметно, сухо улыбнулся. Ему явно импонировала эта прямота, лишенная юношеского идеализма и истерик. — Мы не занимаемся благотворительностью, Сато-кун. Это прерогатива святых и глупцов. Мы занимаемся инвестициями, — шелестящий голос заполнил салон. — Когда Яга привез тебя, ты был... занятным. Мертвец, который отказался умирать. Но за эти месяцы ты показал себя как... достаточно талантливого мага. Твой рациональный подход к миссиям, твоя выдержка и, что немаловажно, твое уникальное умение находить общий язык с нашим наследником, не пресмыкаясь перед ним... Это редкие качества. Мы надеемся, что после завершения обучения в Техникуме ты рассмотришь возможность работы с кланом Годжо на постоянной основе. В качестве доверенного специалиста. Авитааль мысленно хмыкнула. «Доверенный специалист». Ей стоило читать это как: цепной пес, устранитель любых проблем и нянька для Сатору, за которую можно не бояться, что она сломается при первой же истерике Сильнейшего. — Это заманчивое предложение, — дипломатично ответила она, не говоря ни «да», ни «нет». Старец удовлетворенно, почти незаметно кивнул, принимая этот ответ. В мире большой политики откровенное «да» ценилось куда меньше, чем грамотно выстроенное, ни к чему не обязывающее обещание подумать. — Однако, — старец сложил сухие, испещренные пигментными пятнами руки на коленях, и его голос потерял последние нотки светской вежливости, став сухим и острым, как скальпель. — Нас, помимо лояльности, интересует еще один аспект. Твой весьма... неординарный подход к экзорцизму. Авитааль молча смотрела на него, не меняя позы, но её внутренности уже начал тихо, предупреждающе гудеть. — Поглощение проклятой энергии через барьерную компрессию, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, продолжил представитель клана Годжо. — Исключительный навык. И поразительно эффективен. Но Совету, и клану Годжо в частности, любопытно: каковы пределы этой... способности? Способен ли ты, скажем, поглощать чужую проклятую энергию? Энергию других магов? Или, возможно... их техники? Внутри салона, несмотря на идеальный климат-контроль, внезапно стало на несколько градусов холоднее. Авитааль не шелохнулась. На её лице не дрогнул ни единый мускул, но каждая мышца в её теле, скрытая под плотной тканью куртки, мгновенно натянулась, как стальная тетива перед выстрелом. Этот дряхлый старик в дорогом шелке только что подошел к её главной, самой охраняемой тайне настолько близко, что она физически ощутила запах пороха. Как дракон, да ещё и магический, что так любила упоминать ведьма, она действительно могла это делать: она могла повторять чужие навыки, сжирая их или ту самую магию, что была с ними неразрывно связана, а затем воспроизводить их уже с собственными дополнениями, оставляя на них свой отличительный драконий след. Но это не было простым копированием, как в дешевых сказках. Для того, чтобы это сделать требовалась филигранная точность и контроль. Ей нужно было досконально понимать, как именно работает то, что она хочет повторить. Знать вкус этой магии, её цвет, её плотность и те тончайшие, эфемерные ощущения, что тянутся за способностью, как невидимый шлейф. В конце концов, знать «отпечаток» и «подпись» самого владельца этого навыка, чтобы повторить её с дотошностью истинного ценителя сомнительного искусства. В этом процессе не было места полумерам или легкомысленному «додумаю в процессе». Если она ошибется, недооценит или не поймет сути, то в лучшем случае выдаст совершенно противоположный, непредсказуемый и потенциально опасный для неё самой результат, а в худшем — просто насладится чувством тяжелой сытости от переваренной чужой энергии, не получив взамен ровным счетом ни-че-го. Но об этой специфической особенности её физиологии не знал никто. Даже Пион, прошедшая с ней через века, войны и реки крови, и знавшая её лучше, чем кто-либо другой, никогда не была посвящена в столь интимные нюансы её природы — она лишь знала, что Авитааль на это способна, но она не знала, на что нужно пойти, чтобы добиться нужного результата. Значит, эти сморщенные кабинетные интриганы сейчас просто ткнули пальцем в небо. Их пугала неизвестность, и они прощупывали почву. Авитааль позволила себе легкую, мастерски контролируемую паузу. Она опустила взгляд на свои руки, словно эта мысль только что впервые посетила её голову и заставила всерьез задуматься над открывшимися перспективами. — Теоретически... — произнесла она очень медленно, с интонацией человека, который прямо сейчас взвешивает в уме некую революционную, но сомнительную концепцию. — Теоретически, это возможно. Она подняла взгляд на старца. — Но, откровенно говоря, мне ещё не доводилось проверять эту гипотезу на практике. Она чуть нахмурилась, сдвинув брови и глянув куда-то в пространство между собой и старцем. Мастерская, оскароносная игра — она изобразила легкое, почти инстинктивное физическое отторжение от самой идеи, словно ей только что предложили выпить чай из лужи. — Проклятия, какими бы мерзкими они ни были, состоят из сырой, концентрированной негативной энергии, — продолжила Авитааль, вернув взгляд на собеседника. — Их, с позволения сказать, «поедание» — процесс сам по себе тошнотворный. Жуткая изжога, привкус формалина, тлена и чьего-то отчаяния. Но чужая проклятая энергия... Энергия живого мага? А тем более — чужая техника? Авитааль покачала головой, скептически поджав губы. — Для того чтобы провернуть подобное, мне, как минимум, потребовался бы абсолютно покорный доброволец, готовый позволить мне попытаться выкачать из него силы до состояния иссушенной мумии, пока я буду нащупывать нужные «каналы». Или же вражеский маг, которого я должен был бы сначала обездвижить, поместить в барьер, а затем попытаться... переварить? Разобрать его технику? — она фыркнула, всем своим видом показывая абсурдность этой затеи. — Звучит непредсказуемо, затратно по времени и, как главное, небезопасно. Зачем мне пытаться проглотить чужую технику с риском разорвать собственные энергетические каналы от отторжения, если мне гораздо проще раздавить противника тем же барьером или банально проломить ему череп? Старец молчал. Его немигающий взгляд не отрывался от лица Авитааль ни на секунду. Он искал ложь. Искал малейшее колебание зрачков, микровыражение страха, учащенный пульс или, наоборот, затаенный триумф пойманного хищника. Но находил лишь скучающую логику уставшего студента, которого начальство заставляет думать о сверхурочной и никому не нужной работе. — К тому же, — добавила она, позволив себе легкую, сардоническую усмешку, — я сильно сомневаюсь, что Совет Старейшин счел бы подобный... эксперимент над коллегами по цеху этичным. Я — барьерист. Мне не платят за то, чтобы я жрал других магов. В салоне вновь повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным, дорогим шуршанием шин по асфальту. Старец наконец медленно, с полным достоинства спокойствием кивнул. Его плечи, до этого едва заметно напряженные под тяжелым шелком кимоно, расслабились на какую-то долю миллиметра. Опасность миновала: она оказалась не всепоглощающим чудовищем, а всего лишь полезным, циничным и весьма специфическим инструментом, знающим свое место. — Разумный подход, Сато-кун, — шелестящий голос вновь обрел свою сухую, кабинетную гладкость. — Твоя рассудительность делает тебе честь. Действительно, некоторые двери лучше оставлять закрытыми, пока в них не возникнет острой, жизненно важной необходимости. Машина начала плавно, почти незаметно сбрасывать скорость, выныривая из плотного потока автомобилей к обочине. Сквозь тонированное стекло проступили огни ближайшей станции электричек, гудящей привычной вечерней суетой. Это было грамотно, прагматично и абсолютно в духе клана — высадить её в месте, где сотни безликих пассажиров мгновенно сотрут любой след её пребывания в представительском седане. Идеальная анонимность, чтоб её. — Мы высадим тебя здесь. Дальше доберешься сам, чтобы не вызывать лишних вопросов, — сухо, как финальный удар судейского молотка, уведомил её старец, даже не повернув головы. Его выцветший взгляд уже был устремлен куда-то сквозь неё, обратно в тот мир высоких интриг, что был недоступен обычным смертным. — Копии документов со всеми необходимыми официальными рекомендациями будут лежать на столе Яги Масамичи завтра на рассвете. Уверен, ты оправдаешь ожидания, Сато-кун. — Можете не сомневаться. Доброго вечера, — коротко, с вежливым, выверенным до миллиметра кивком отозвалась Авитааль. Она небрежным жестом взяла с подлокотника плотный конверт, распахнула дверцу и шагнула в колючий, морозный токийский вечер. Тяжелая дверь захлопнулась за её спиной с дорогим, приглушенным щелчком, навсегда отсекая запах сандала и старых денег. Черный седан, не задержавшись ни на секунду, плавно и бесшумно влился обратно в городское движение. Уже через пару мгновений его красные габаритные огни безвозвратно растворились в море таких же машин, оставив после себя лишь облачко выхлопного пара. Авитааль осталась стоять на тротуаре, крепко сжимая в кармане гладкий, тяжелый конверт. Мимо неё спешили уставшие клерки, громко смеялись школьники, из ближайшего круглосуточного комбини доносилась навязчивая, веселая рекламная мелодия. Токио жил своей шумной, беспечной и абсолютно слепой жизнью. Но внутри неё всё замерло. Холод, пробиравшийся под плотную ткань темной куртки, не имел ничего общего с январским ветром. Это был тот самый ползучий по позвоночнику, пробирающий до самых костей холод кристального, абсолютного осознания. Это был первый звоночек. Тонкое, но пронзительно ясное и безжалостное осознание, пробившийся сквозь уютную рутину её нынешнего существования. Она стояла посреди многолюдной улицы и с пугающей ясностью понимала: её спокойная, размеренная жизнь рядового студента Токийского техникума, жизнь язвительного, но безопасного барьериста-затворника, медленно, но уверенно и неотвратимо умирает.

***

Возвращение в Техникум заняло чуть больше часа, но по внутренним ощущениям Авитааль этот путь растянулся на пару столетий. Она прошла через кованые ворота школы, не удостоив дежурных охранных духов даже мимолетным взглядом. Морозный ветер трепал полы её расстегнутой темно-синей куртки, но холода она не чувствовала — внутри всё сковало тяжелым, свинцовым напряжением, которое не брала ни одна минусовая температура. В общежитии было шумно. Из-под двери комнаты Сатору доносились басы какой-то ритмичной музыки и возмущенные крики Сугуру, который, видимо, опять пытался отвоевать свое право на сон. В общей гостиной горел свет, и оттуда тянуло запахом заваренной лапши. Авитааль прошла мимо этой бурлящей жизни, как призрак. Её лицо было абсолютно нечитаемым. Лишенным красок, эмоций и фирменного сарказма. Со стороны она выглядела так, словно последние двое суток не зачищала мелкие проклятия и не каталась в элитных седанах, а в самоволку, под проливным дождем, разгружала вагоны с углем, причем делала это исключительно зубами. Авитааль молча толкнула дверь своей комнаты и закрыла её за собой на оба замка. Щелчок механизма прозвучал в тишине как выстрел. В комнате было темно и тепло. С кровати доносилось мерное, спокойное сопение Юки, которая раскинула руки в стороны, придавив Ёсика. Запаска, свернувшийся меховым шаром у батареи, лишь приоткрыл один глаз и, не уловив угрозы, снова провалился в сон. Авитааль не стала зажигать свет. Она медленно, словно каждое движение давалось ей свинцовым усилием, стянула с шеи шарф. Сбросила темную куртку прямо на пол, даже не заботясь о том, чтобы повесить её на стул. Тяжелый конверт с рекомендациями выпал из кармана и с глухим шлепком лег на деревянные доски. Она подошла к своей кровати, тяжело опустилась на край матраса и, раздвинув колени, уперлась локтями в бедра. Пальцы с силой зарылись в зачесанные назад пепельно-платиновые волосы, разрушая утреннюю укладку, сжав пряди у корней так сильно, что кожу головы обожгло болью. Яга, сам того не ведая, подписал ей смертный приговор. А она, ведомая внезапной, идиотской вспышкой драконьей жадности и уязвленной гордости, собственноручно его заверила. Тихий, мерный звук дыхания Юки отсчитывал секунды в темной комнате, пока разум Авитааль холодно оценивал сложившуюся ситуацию. Ловушка захлопнулась. И щелчок её механизма прозвучал там, в салоне представительского седана, когда старец с птичьими глазами аккуратно прощупал границу её возможностей. Они не знали наверняка. Но они подозревали. И теперь клан Годжо, а вместе с ним и Совет Старейшин, повесят на неё невидимый, но прочный поводок из пристального внимания. Сдать назад уже не получится. Она больше не могла позволить себе роскошь внезапной некомпетентности. Если она резко начнет делать ровно то же самое, что делала в начале учебного года — пародировать испуганного идиота, заваливать зачистки, прятаться за спинами других и изображать приступы паники перед средними проклятиями, — ей не поверят. Это вызовет слишком много вопросов. А те, кто начинает задавать вопросы в этом мире, обычно приходят за ответами с пыточными инструментами и печатями подчинения. Значит, выход оставался только один. Придется давать им то, чего они ждут. Исполнительного мага, который стремительно оправдывает вложенные в него инвестиции и рекомендации. Ей придется надеть эту маску первого ранга и носить её так безупречно, чтобы ни один аналитик не нашел шва между "очень талантливым человеком" и "чудовищем". Ей придется играть по их правилам, скармливать им ровно ту долю своей силы, которая будет вызывать уважение, но не первобытный ужас. До какого-то определенного момента, пока не появится окно для маневра. Пока система не отвлечется на что-то более масштабное, позволив ей незаметно выскользнуть из-под лупы. Авитааль медленно отняла руки от лица и посмотрела на свои ладони в полумраке — бледные, с тонкими, длинными пальцами. Пальцами двадцатиоднолетнего "парня". Черт возьми. А ведь ей осталось всего один год. Один жалкий, смехотворно короткий по меркам бессмертного существа год, чтобы официально доучиться, получить лицензию полноправного мага и навсегда покинуть стены Токийского техникума. После этого она могла бы забрать Юки, прихватить Запаску и раствориться в бесконечной географии Японии или любой другой страны. Стать независимым наемником, не привязанным ни к Яге, ни к кланам. Будет ли у неё такая возможность теперь? Она горько, беззвучно усмехнулась в темноту собственной комнаты. Иллюзия безопасности — самый сладкий и самый смертоносный яд в этом мире. Она пила его маленькими, незаметными глотками все эти месяцы. И сама не заметила, как на дне стакана оказался концентрированный цианид. Авитааль сидела в темноте, слушая ровное дыхание спящего ребенка, и с кристальной, беспощадной ясностью вскрывала собственную глупость. Она слишком расслабилась. Она позволила уютной, абсурдной бытовухе этого места притупить её инстинкты. Перепалки с Сатору из-за десертов, азартные игры в морге с Сёко, молчаливые чаепития с Сугуру, разговоры с Утахимэ, попытки уберечь первокурсников от их собственного идиотизма — всё это мягким, теплым пледом укутало её паранойю. Она начала относиться к Техникуму как к дому, а к себе — как к человеку, имеющему право на усталость, выходные и недовольство. Но реальность только что щедро, с оттягом, отвесила ей отрезвляющий подзатыльник. Она находилась здесь на птичьих правах. Слепленная из поддельных документов, чужой биографии и гарантий Яги Масамичи, жизнь «Сато Такаши» висела на тончайшей нити, и сегодня клан Годжо очень деликатно, почти ласково, потрогал эту нить пальцем, проверяя её на натяжение. Авитааль перевела потяжелевший взгляд на валяющийся на полу конверт. Белая, плотная бумага тускло и зловеще белела в лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах. Это был её официальный, заверенный печатями билет на следующий круг ада. Один год. Всего один год. Ей нужно было просто продержаться ровно триста шестьдесят пять дней, танцуя на лезвии бритвы между ожиданиями и собственной тайной, после чего она сможет собрать собственные вещи и исчезнуть в закате. Она медленно наклонилась и подняла конверт с пола. Плотная бумага неприятно холодила кончики пальцев. Завтра утром эта бомба замедленного действия ляжет на стол Яги, навсегда запуская неповоротливую бюрократическую машину Техникума, которую уже не остановить ни саботажем, ни мольбами, ни даже прямой угрозой физической расправы. Дракон внутри недовольно фыркнул, сворачиваясь в тугое кольцо внутри грудной клетки. Если этим дряхлым интриганам нужна безупречная и исполнительная пешка с амбициями первого ранга — они её получат. Она сыграет эту роль так виртуозно, что Старейшины подавятся собственным церемониальным чаем от восторга. Авитааль небрежно бросила конверт на прикроватную тумбочку, словно это был не билет на эшафот, а рекламный флаер из дешевой пиццерии на углу. Тихий, причмокивающий звук со стороны кровати отвлек её от мрачных стратегических планов. Юки во сне перевернулась на другой бок, по-хозяйски закинув ногу на плюшевую голову Ёсика, и что-то неразборчиво пробормотала про клубничные блинчики. Под окном тяжело, с хриплым присвистом вздохнул Запаска, подергивая во сне лапой. Авитааль потерла переносицу, чувствуя, как адреналин, державший её в стальном тонусе последние несколько часов, начинает стремительно выветриваться, оставляя после себя лишь глухую, свинцовую усталость. Глаза жгло. Мышцы, несмотря на идеальную регенерацию, ныли от фантомного психосоматического напряжения. Решать проблемы кланового господства, интриги Совета Старейшин и вопросы собственного выживания в три часа ночи было занятием откровенно неблагодарным, лишенным всякого практического смысла. Ни один гениальный план не строится на воспаленном, истощенном мозге. Она с глухим, протяжным стоном стянула через голову водолазку, переоделась в растянутую домашнюю футболку, небрежно пнула тяжелые ботинки в угол и с нескрываемым наслаждением размяла плечи. — Утро вечера мудренее, — едва слышно, словно заклинание, прошептала Авитааль в темноту комнаты. Эта старая, универсальная человеческая мудрость работала безотказно во все эпохи, в любых мирах, при любых правителях и режимах.