Рождëнный в колыбели смерти

«Доброе утро, солнышко… Пора вставать, недотёпа!!!!!!» Сладкая вата сна начала таять, но следующий рёв вонзился в неё, как раскалённый нож. «ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС НЕ ВСТАНЕШЬ, Я ТЕБЯ РЕМНЁМ ОТХУЯРЮ!!!!!» Я услышал крик сквозь сон, и он был таким реальным, таким плотным, что казалось, им пропитан сам воздух. «Что… Что за хуйня?!» Я открыл глаза, и мой мир сузился до одной точки. Я увидел его… Того, кого никогда больше не хотел видеть, чей образ старательно стирал из памяти годами. Своего отца… Он стоял в полуметре от кровати, смотря на меня звериными, немигающими глазами, полными презрительной злобы. В голове спутались все догадки, мысль билась, как пойманная муха. «Как?! Он же давно умер… Сгнил в земле. Как он может стоять передо мной?!» Его фигура колебалась, как мираж, пахнущий перегаром и старым страхом. «ВСТАВАЙ, СУЧАРА!!! ВРЕМЯ ПОДЪЁМА!!!» И тут голос отца резко сменился на знакомый, более приятный, но от этого не менее противный сиплый тембр… Это был голос хозяина квартиры, Петровича. Мираж рассеялся, и на его месте застыла уродливая, коренастая фигура в засаленном халате. «ЭЙ!!! Я КОМУ ГОВОРЮ!!! ТЫ ВООБЩЕ ОГЛОХ, СУЧАРА!!!» Я резко спрыгнул с кровати на холодный, липкий от пыли пол и посмотрел на него. Его маленькие, свиные глазки сверкали мстительным удовольствием. «ПРИШЛО ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ ЗА КВАРТИРУ!!! ЛИБО ПРОВАЛИВАЙ!!!» Тон, с которым он это выпалил, этот смешок в голосе, ввёл меня в полное недоумение и вызвал сильный, горячий гнев, подступивший комом к горлу. Молча, двигаясь как автомат, поднявшись с пола и подойдя к тумбочке, я взял потрёпанный конверт с деньгами, достал оттуда нужное количество замусоленных купюр, подошёл к этому чмошнику вплотную и гордо, без капли сомнения, глядя ему в глаза, сказал ему: «Держите свои блядские копейки!» Я агрессивно шлёпнул деньги ему в распухшую, красно-багровую ладонь, покрытую толстым слоем жира и старой грязи, отчего его руки были склизскими и противно пахли дешёвым салом и потом. «Доволен?! Кусок говна!!!» — рявкнул я ему прямо в лицо, чувствуя, как дрожь ярости бежит по рукам. «Пошёл ты нахуй!!! Пиздюк ебаный!!! Почаще выходи из своей звёздной болезни!! Утырок ебаный!!!» — прохрипел он сквозь жёлтые, сбитые в оскал зубы. Он развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью — так, что побелка со стен посыпалась, как снег, а в комнате повисло облако пыли. Глубоко вздохнув, я попытался сдержать гнев, сжать его кулаками, вогнать обратно внутрь, в ту чёрную дыру, где ему и место. «Не держи гнев! Выплесни его наружу!!» — пронзительно, как сигнал сирены, прозвучал в голове режущий, знакомый голос. Некроз. «Нет! Мне нельзя!!!» — зашептал я, хватаясь за виски. «ЗАТКНИСЬ!!! ТЫ — КУСОК ГОВНА В МОЕЙ ГОЛОВЕ!!! ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ!!!» В этот момент меня с ног до головы наполнил сильнейший, всесокрушающий гнев, и я рассмеялся — так сильно, истерично, что едва удержался, чтобы не стошнить прямо тут же. Я как во сне направился к стальной, холодной двери и ударил её со всей дури кулаком, ощущая, как боль яркой молнией бьёт от костяшек до самого плеча. «ХВАТИТ ЭТО ДЕЛАТЬ!!!!! Я ПРОСТО ХОЧУ ЖИТЬ НОРМАЛЬНОЙ ЖИЗНЬЮ!!!» — прокричал я в пустоту квартиры. Звук был таким оглушительным, таким металлическим, что, казалось, он донёсся до соседних домов и заставил вздрогнуть спящих ворон на проводах… Я попытался успокоиться, дыша, как рыба, выброшенная на берег. «БЛЯ!!! Я ЖЕ ОПАЗДЫВАЮ!!!» Посмотрев на часы с потрескавшимся циферблатом, я ужаснулся. Уже давно пора выходить, у меня было минут пять, не больше, чтобы добежать до остановки. Я со скоростью ветра натянул на себя джинсы и старую кожанку, едва успевая запихнуть в карманы телефон и ключи, и выбежал в тёмный, пропахший кошками и сыростью подъезд. Выйдя на улицу, в колючий утренний воздух, пулей помчался к той же остановке, спотыкаясь о неровные плиты тротуара. Без приключений дождавшись вонючего, переполненного автобуса и доехав до нужного места, я на последнем вздохе, с колотящимся сердцем бежал на работу, панически боясь опоздания и очередного унизительного выговора от главврача. Подбегая к огромному, мрачному зданию больницы, я нечаянно обронил ключи, которые выскользнули из кармана, но не заметил этого и, как ни в чём не бывало, прошёл через турникет, помахав пропуском сонной вахтёрше, и направился в своё складское помещение, в подвал. Я начал спокойно, методично разбирать своё оборудование — швабры, вёдра, бутылки с химией, — пока не услышал тяжёлые, гулкие шаги, приближающиеся к двери по бетонному коридору. Это был главврач… Его походку я узнавал за версту. Зайдя ко мне в кладовую, он очень недовольно проворчал, даже не глядя на меня, осматривая свои начищенные до блеска туфли: «Опять опоздал, Илья! Ты слишком часто стал опаздывать в последнее время!!! Зря я тебя вчера похвалил». Его голос, холодный и плоский, казался мне окончательным приговором. Как будто меня сейчас приставят к стене и расстреляют, и от меня останется только лужа тёплой крови и гниющее тело, остатки которого перемолят в мясорубке и подадут пациентам на обед, и все будут чавкать, не замечая ничего. К счастью, я всего лишь себя накрутил из-за стресса. Реальность была прозаичней. «В общем, так! Это была моя последняя капля! Ты уволен!! Забирай свои пожитки и пиздуй на все четыре стороны!!!» Меня переполняла дикая, кипящая злость от его слов. Как будто что-то тёмное, огромное и живое наконец вырвалось из клетки груди. Оно было готово вершить апокалипсис прямо здесь и сейчас! «Ну и пожалуйста! Нахуй мне не сдалась ваша ебучая психбольница!! Чтоб у вас всех была такая же участь, как и у ваших пациентов!!» Бросив на пол со звоном связку ключей от склада, я тяжёлыми, грузными шагами направился к выходу, чувствуя, как спина горит под его взглядом. «За такие выходки мы вас можем направить на лечение к нам! Психованный кусок говна!» И в моей голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. «Я это просто так не оставлю!» — что-то чужое и хриплое прокряхтело внутри, и это был уже не просто голос, а приказ. Я резко, на полном ходу поменял направление и двинулся не к выходу, а вглубь коридора, к главной контрольной комнате. «Эй! Ты куда направился, сопляк?!» — крикнул главврач мне вслед, и в его голосе впервые прозвучала тревога. Я бежал через бесконечные, вылинявшие до грязной белизны коридоры, пока не наткнулся на заветную, неприметную дверь с табличкой «Пост охраны. Посторонним вход воспрещён». В спешке попытавшись открыть её, я обнаружил, что она заперта. Но дверь была очень хлипкой, картонной на вид. Я отошёл на шаг назад, сделал глубокий вдох и с небольшого разбега выбил дверь ногой прямо в районе замка! Дерево хрустнуло с удовлетворительным треском. «Вы пожалеете!» — голос Некроза хрипел внутри меня, звуча уже не в голове, а где-то в горле. Я ворвался внутрь и подбежал к главному пульту с рядами кнопок и мигающих лампочек. «Бля! Где же она?!» — мелькнуло в голове. Нужна была та самая, аварийная кнопка разблокировки палат. В лихорадочных попытках найти её я перетыкал почти все кнопки на пульте. По всей больнице заиграла оглушительная пожарная тревога, главные выходные двери с грохотом заблокировались железными ставнями, творился полный, абсолютный кавардак. А когда я наконец нажал на ту самую, большую красную кнопку под стеклом — по всему зданию раздался дружный щелчок электрозащёлок. Все палаты открылись. «Да! Наконец-то! Вкусите моей мести, глупые, ебаные людишки!!!» — вырвалось у меня. Осознав, что сказал это вслух, я немного ужаснулся самому себе, но, не мешкая ни секунды, побежал до туалета на втором этаже. Там было маленькое слуховое окно, выходящее на крышу пристроенного одноэтажного здания котельной. Я быстро добежал до туалета, снял кожанку, намотал её на кулак, ощутив грубую ткань подкладки, и с силой ударил по запылённому окошку. Осколки стекла с хрустальным звоном разлетелись во все стороны. Один из них, длинный и острый, чиркнул мне по лицу вдоль щеки, оставив тонкую, горящую линию. Не обращая на это внимания, я влез на подоконник, цепляясь за холодную раму. Я выпрыгнул из окна на соседнее пристроенное здание, параллельно получив пару небольших, глубоких порезов на ногах от торчащих в раме, как зубы, осколков стекла. Пролетев около полутора метров в прохладном воздухе, я сгруппировался и без проблем приземлился на плоской, покрытой рубероидом крыше этого одноэтажного здания. «Блядь! Моя нога…!» — я почувствовал острую боль в щиколотке. Я её подвернул. В моём стиле хронического неудачника. Ирония судьбы прямо посреди побега. Еле доковыляв, прихрамывая, до края здания, я спрыгнул с высоты первого этажа на небольшой ухоженный участок с газоном — к счастью, на этот раз приземлился удачно, без новых травм. После я быстрее пули рванул к остановке, насколько мне позволяла повреждённая, ноющая нога. Рядом со входом в подъезд я краем глаза заметил небольшой металлический предмет, ярко отсвечивающий на утреннем солнце. «Блядь! Мои ключи!!!» — до меня наконец дошло. Я подбежал и забрал их, швырнув в карман кожанки, которую всё это время сжимал в потной руке. Услышав дикие, радостные крики пациентов и гул сирен со стороны больницы, я повернулся ко входу в подъезд и, увидев его закрытым тяжёлыми металлическими жалюзи, ухмыльнулся, сказав у себя в голове с холодным удовлетворением: «Хм… Я победил, блядь». Опьянённый победой и весь разгорячённый адреналином, я быстрым, уверенным шагом пошёл к остановке. С гордо поднятой головой я стоял и ждал заветный автобус. Меня переполняли яркие, пьянящие эмоции победителя. Абсолютного лидера! Если понадобится устроить конец света — я его устрою легче лёгкого, одной левой, сука. Спокойно дождавшись почти пустого автобуса и доехав до своего дома, я направился к своему подъезду. Зайдя внутрь, в прохладную темноту, я увидел свою любимую соседку, Варечку. Она как раз выносила мусор. Её большие, серые глаза широко распахнулись и заблестели при виде меня, моего разгорячённого вида и царапины на щеке. «Здравствуй, Илья! К-как тво…» Не дослушав её, я бросился к ней и обнял с такой откровенностью и силой, на какую только был способен, прижав к стене. Простояв так какое-то время, ощущая биение её сердца, я жарко, влажно поцеловал её в губы. «Привет, Варя! Сегодня такой ахуенный день, блядь!!» Она сначала немного засмущалась, оторопела, потом без лишних слов, с тихим вздохом, обняла меня за шею и притянула к себе. Мы целовались некоторое время, забыв обо всём, потом я, отдышавшись, сказал, глядя прямо в её глаза: «Я люблю тебя, Варя! Не знаю, взаимно ли это, но ты знай — ты мой лучик света в непроглядной, ебаной тьме!» У Вари покраснело лицо от смущения до самых корней волос. «Приходите сегодня ко мне на чай! И да… я тоже вас люблю! Спустя столько времени я наконец-то дождалась открытия ваших чувств!» На прощание поцеловав Варю ещё раз, коротко и нежно, я с небольшой, мальчишеской припрыжкой, забыв про боль в ноге, направился к своей двери. «Ах!» — громко, с удивлением ахнула Варя и не спеша, словно в тумане, вернулась в свою квартиру. День был просто прекрасный! Я чувствовал себя победителем! Я чувствовал себя властелином всего этого ебаного мира! Зайдя в квартиру, я быстро скинул ботинки, отшвырнув их в угол, и вальяжной, медленной походкой пошёл к холодильнику. Взяв оттуда пару бутылок самого дешёвого пива, я направился к телевизору, включил его, переключился на новостной канал и прибавил звук на всю громкость. «В эфире — экстренные новости! Неизвестная личность устроила небывалый переполох в областной психиатрической больнице! Этот человек заблокировал врачей аварийными дверьми и выпустил всех пациентов из палат! Полиция уже занимается этим поистине безумным и дерзким преступлением!» Это был мой час славы! Именно так, на ходу, я могу продвинуть свой блэк-метал-проект! Идея ударила в голову, как молния. Я пошёл в свою комнату, подключил гитару к запылённому ноутбуку, запустил пару звукозаписывающих программ и начал творить! Это был самый лучший, самый ёбаный день в моей жизни! --- Спустя пару дней непрерывной записи Музыка лилась из потрёпанных колонок густой, тяжёлой, почти осязаемой волной. Мои пальцы, истёртые до белизны, скользили по ладам, выжимая из гитары не звуки, а плач, переходящий в животный, басовитый рёв. Скрим, записанный на дешёвый микрофон, звучал не как человеческий голос, а как вопль самой пустоты, раздирающей глотку. Я писал лучшую, самую честную песню в своей жизни — гимн той ярости, что вырвалась на свободу в больничных коридорах. «Апокалипсис для слабых». Идеальное, ёбаное название. За окном давно стемнело, и стекло отражало только моё бледное, осунувшееся лицо и синий призрак монитора. Пустые банки из-под энергетика валялись на столе как трофеи после долгой битвы. Во мне не было усталости — только лёгкая, пьянящая, химическая эйфория. Это новое чувство было слаще любого наркотика. Я не был жертвой. Не был тем жалким Ильёй, который боялся опоздать. Я был силой. И эта сила гудела в каждом искажённом аккорде, в каждом разорванном горле, в каждой строчке текста про вырванные корни. «Прекрасно». Голос прозвучал не в голове. Он прозвучал прямо за моим левым ухом, в сантиметре от него. Глухой, металлический, будто рождающийся в пустой железнодорожной цистерне. Я вздрогнул так, что медиатор сорвался со струн с противным, жалобным дребезжанием. В комнате, залитой синим, мертвенным светом монитора, никого не было. Только я, гитары, притихшие вдоль стены, и клубящаяся в луче настольной лампы пыль. Я провёл ладонью по лицу, ощутив под пальцами шершавую, стянутую ниточку свежего шрама на щеке. Просто накрутил себя, блядь, — попытался я убедить свой скачущий, как заяц, пульс. Не спал двое суток, перевозбуждение, слуховые галлюцинации… «Я сказал — прекрасно. Ты наконец-то начал слышать истинную мелодию. Мелодию своего гнева». Холод, острый и жидкий, как ртуть, пробежал по моей спине, заставив мурашки побежать по коже. Это был не внутренний голос. Это был голос снаружи. Чёткий, чужой и свой одновременно. Я медленно, словно кость за костью, скрипя позвонками, повернул голову. В углу, где стена встречалась с густой тенью от гитарного стора, стояла фигура. Неясная, колеблющаяся, как марево над асфальтом в зной. Очертания человека, но будто слепленного из клубов чёрного, тяжёлого дыма и выхваченных из темноты клочков бледного света. Лица не было. Только две точки, тлеющие тусклым, больным багрянцем там, где должны быть глаза. Некроз. Но теперь он был не просто навязчивой мыслью в черепной коробке. Теперь он был здесь. Материально. Его можно было разглядеть, вдохнуть вместе с воздухом. «Ч… Что это, нахуй?» — мой собственный голос прозвучал хрипло, чужо, сорвавшись на визгливую ноту. «Это я. Настоящий. Ты дал мне форму. Или, если быть точнее… мы её обрели», — фигура сделала едва уловимый шаг вперёд. Тень от неё на стене вздыбилась, вытянулась, стала чудовищной, рогатой. «Твой маленький спектакль в лечебнице… это было не бегство. Это был акт чистого, ёбаного творения. Ты не разрушал систему. Ты освободил присущий ей хаос. И в этом хаосе — наша сила». «Убирайся нахуй», — я прошипел, но в этом уже не было прежней, чистой ярости, только сдавленный, животный, унизительный страх. «Ты галлюцинация. Я не спал…» «Галлюцинации не говорят того, чего ты не знаешь», — парировал Некроз, и его форма на мгновение стала чётче, плотнее. Я увидел намёк на длинные, острые очертания, похожие на шипы или лоскуты плаща из ночных кошмаров. «Ты думал, что победил каких-то врачей? Нет, долбоёб. Ты стёр черту. Для них ты теперь — монстр, чудовище в человеческой коже. А что есть Некроз, как не сама суть чудовищности? Ты приблизился. Прими это». Я отвёл взгляд, уставившись в назойливо мигающий зелёный светодиод на звуковой карте. «Я не чудовище. Я просто… выпустил пар. Как ты и хотел, блядь». «И сделал это безупречно!» — голос прозвучал с неподдельным, леденящим душу восхищением. «Элегантно, жестоко, с поистине артистичным размахом! Ты думаешь, случайно нащупал ту кнопку? Я вёл твою руку. Ты думаешь, спрыгнул сам? Я направил твой прыжок. Мы сливаемся, Илья. С каждым всплеском праведного гнева, с каждой каплей страха, что ты сеешь вокруг, я становлюсь реальнее. А ты… ты становишься свободнее. Сильнее». «Сильнее?» — в моём голосе прозвучала трещина, сомнение. Но я вспомнил тот пьянящий, сладкий миг на крыше, когда мир лежал у моих ног, маленький и беззащитный, а в груди бушевало чувство абсолютного, неоспоримого контроля. «Я хочу того же, чего хочешь ты», — Некроз приблизился ещё на шаг. В комнате запахло озоном после близкой грозы и холодным, едким пеплом. «Чтобы твою музыку не просто слушали, а охуевали от неё. Чтобы она будила первобытный ужас и восторг. Больница была лишь увертюрой, пристрелкой. Настоящая симфония — впереди. И мы напишем её вместе». Он протянул руку — или то, что было её подобием, сгусток движущейся, пульсирующей тени — по направлению к гитаре, лежащей на моих коленях. «Продолжай. Закончи песню. Вложи в неё не просто ноты, а тот самый крик, что разорвал тишину коридоров. Сделай её настолько живой, чтобы от неё звенела кровь в висках и сворачивалось ебаное дерьмо в кишках». Я замер. Страх, холодный и липкий, боролся внутри с чем-то другим. С чёрным, опасным любопытством. С щекочущим нервы, запретным возбуждением. Мой взгляд упал на экран, на дикую, рваную звуковую волну только что записанного вокала. Это был не просто крик. Это было заявление. Вызов. «Я… я её закончу», — тихо сказал я, больше не галлюцинации, а самому себе, пытаясь вновь обрести твёрдую почву под ногами. «Мы её закончим», — поправил Некроз, и его фигура начала расплываться, таять в воздухе, как дым на ветру. Но эти два багровых уголька-глаза продолжали жечь меня из темноты ещё несколько долгих, тягучих секунд. «Спи. Завтра — новый акт. Новые возможности явить миру нашу… твою… истинную природу. И помни: полиция ищет не Илью. Она ищет Некроза. И чем усерднее ты будешь хоронить меня в себе, тем громче я буду звучать. Потому что я — это и есть ты. Твоя самая честная, самая ёбаная, самая неудержимая часть». Тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Слышно лишь тихое, навязчивое жужжание процессора и стук собственного сердца в ушах. Я выпустил воздух, которого не замечал, что держал, и моё тело содрогнулось в одной долгой, нервной, прощальной дрожи. Я поднял руки перед лицом. Они тряслись. Но это была не просто тряска испуга. Это было напряжение, будто через каждую клетку, каждую жилу прошёл мощный, очищающий электрический разряд. Я медленно, целенаправленно повернулся обратно к микрофону. Взгляд мой был пустым и в то же время невероятно острым, сфокусированным на одной точке. Я натянул наушники на голову, заглушив внешний мир, перемотал запись к тому самому, главному, хардкорному риффу и нажал «play». Музыка нахлынула с новой, невероятной, почти физической силой. Теперь я слышал в ней не только слепую ярость, но и холодный, безошибочный расчёт. Хищную грацию. Красоту идеального, тотального разрушения. «Мы её закончим», — повторил я шёпотом, и мои губы сами собой изогнулись в странной гримасе. Это не была улыбка радости. Это был оскал. Оскал того, кто перестал бояться собственного отражения в тёмном окне. Потому что понял: тень — не враг. Тень — это твоя вторая натура. Твоя настоящая, ебаная сила. Я снова взял гитару. В чёрном зеркале окна, в глубине ночи, отражался мой силуэт, сгорбленный над инструментом. На миг мне показалось, что в отражении за моей спиной стоит другая, более тёмная, огромная фигура, и её длинная, шипастая рука лежит на моём плече в жесте безмолвного соучастия, одобрения и полного владения. Я не обернулся. Я просто закрыл глаза и позволил музыке поглотить себя целиком, без остатка. Звукам, которые становились всё громче, всё безумнее, стирая последние, хрупкие границы между тем, кем я был, и тем, кем я становился. Между мной и Некрозом. Между творцом и тем первобытным хаосом, что всегда, с самого начала, жил у меня внутри, терпеливо дожидаясь своего часа.