И покой пришел

Теплый ламповый свет мягко падал на слегка шершавые, пожелтевшие со времен страницы, на которой, стоя ровной толпой, находились буквы, непременно, но очень уж непринужденно, складываясь в слова. Держала рука книгу упрямо, ее не отпуская; ее твердая обложка была непримечательной, изображая лишь двух мальчиков, друг на друга смотрящих, да и все. Лица у них были румяны да веселы, а пока в глазах плескались огоньки озорства. На горизонте, чуть за их спинами, виднелся корабль, без парусов, только что разве. Рука держала спрессованный картон упрямо, большим пальцем давя на середину так, чтобы текст был виден и читающему, пока вторая рука, холодная как вода в роднике, медленно перебирала чуть вьющиеся волосы каштанового цвета, то запутываясь в них, то приглаживая их, отгоняя их от непоседливых, смотрящих на мужчину пристально, глаз, хоть они продолжали все больше и больше закрываться, гонимые темной ночью, да сизыми облаками в ней. – «Но на середине переулка с теплыми морскими ваннами наткнулся на босого мальчика. Что-то знакомое...» – Голос сделал небольшую паузу, держа выращенное напряжение на крючке с мастерством умелого рыбака, меж тем пробегая по следующим строкам серыми глазами, про себя читая текст. Он был мягок да тих, четк в своем повествовании. – «Кто это? Позвольте, да ведь это же Гаврик!» – Еле слышное, хоть и выразительное восклицание повисло в воздухе, в то время как книга оказалась закрытой с легким ударом бумаги друг о друга. Закладка, сделанная специально для произведения, выглядывала из нее, сверкая своей синей грудкой, что была усердно раскрашена карандашом одним недавним вечером. Книга была отложена на прикроватную тумбу, корешком к кровати, а лампа, что преданно горела все это время, была выключена с тихим щелчком. Вторая рука незамедлительно нашла край стеганного одеяла, подтягивая его ближе к подбородку мальчика, да подтыкая его по бокам, чтобы мороз не проник к нагретому телу, не съел его по кусочкам. – Закрывай глазки, – пальцы, то и дело находя упавшие на лоб пряди, причесывали их обратно, меж делом гладя маленький лоб. Серые глаза, сокрытые за линзами очков, утопали в нежности и любви, что так и лились из них, хоть и смешаны с, тогда вечно-присутствующей, усталостью. – А мы завтра… почитаем? – Сказана фраза была сонным шепотом, прерванная зевком, что как на зло успел прорваться, заставляя ребенка сморщить и без того закрывающиеся глаза. – Конечно почитаем, и про Гаврика всё-всё узнаем: и как он на переулке оказался, и что там забыл… Ты только засыпай, а там, глядишь, и утро придет светлое, мирное. Закрывай глазки, солнышко, закрывай. – Мгм… – Серые, идентичные отцу, глаза все же закрылись, со временем погружаясь в глубокий, спокойный сон, пока ещё костлявая рука переползла с лба к чуть румяной от тепла щеке, нежно на нее ложась. Александр медленно наклонился к сыну, даря ему легкий поцелуй сухих губ в светлый лоб, а затем разогнулся, и, чуть опираясь на стенку да медленно идя, вышел из погруженной во мрак комнаты, прикрывая за собой дверь. – Спокойной ночи, Дениска. Ответом ему была мирная тишина, такое же небо надо головой, да сопение сына, что лежал в постели, завернувшись в разноцветное одеяло, как в кокон. —— —— —— —— Деревянный пол под его ногами был чуть теплым. Окна дома были затянуты плотной тканью, чтобы из их щелей не разило холодом. Ребенок сидел на узкой кровати, слегка покачивая укутанными в шерстяные носки ногами, взад-вперед, взад и вперед. Смотрел он себе в коленки, что были закрыты немного протертыми штанишками, пока в больших глазах его, серых как нынешнее новосибирское небо, стоял, вал слез, что был никак ни в состоянии выйти за берег. И хоть и ветер дул прохладный, а на дворе лишь начинался март 1943-го года, в небольшой груди у города по имени Мурино было горячо, горячо до раскаленных углей буржуйки, и очень пусто. Он почувствовал как по горлу прошлась волна жгучей, едкой боли, перекрывая ему кислород, и, с трудом ее проглотив, перебрался ближе к побеленной стенке комнаты, обвивая свои выпирающие колени тонкими руками, да утыкаясь в них мягким носом, так, чтобы видны остались только немного отросшие каштановые завитки. (Плакать было не-ль-зя, плакать было громко, а надо быть тихим, а то услышат самолеты и полетят бом-бы, а бом-бы это уши, которые заложило, и вкус пыли на языке, а она невкусная уж очень,; а ещё бом-бы это папа, хватающийся за сер-дечко, а глаза распахивающий…) (Где же папа?) Дверь в комнату была открыта, а за ней, в коридоре, то и дело раздавались шаги нянь, служащих в грубой военной форме, да медсестер, чьи алые кресты на плече были видны отчетливее золотых звезд. Шагов его папы Денис не слышал в них, этих тихих, плавных шагов, и, поэтому, чуть сильнее вжался в колени, начиная трястись. (Где же был его папа?) —— —— —— —— Под его спиной было тепло и мягко, хоть матрас и был слегка жестким. Окно было затянуто плотной, красной шторой, что во тьме казалось черной. Грудь Денисова ходила ходуном, пока глаза он держал плотно закрытыми, так, что болели веки - страшно было открывать, вдруг стоит кто над ним, вдруг уведет куда. (Он никуда уже не пойдет. Пятки об пол сдерет в кровь, но из папиных ласковых объятий — ни ногой.) Под сердцем неприятно кололо, хоть и не так сильно как могло быть; ноги же, в свою очередь, будто сковало железными путами - совсем они не шевелились. Как одеяло было откинуто к стене да на пол он не запомнил, не запомнил и как очутился у деревянной, темной, рамы кровати, на которой спал, подмяв одеяло под себя, его отец. Знал только то, что подмышкой у него был зажат голубой заяц с глазами-пуговками (черными, но не блестящими), и что в глазах предательски щипало, будто бы он их крапивой обжег. – Денис? Ты чего не спишь…? – Растрепанная ото сна голова медленно поднялась, пока серые глаза, щурясь как можно сильнее, разбирали силуэт ребенка, стоявшего перед кроватью, да переминающегося с ноги на ногу. Александр приподнялся на тонких локтях, оглядывая сына с ног до головы: и гнездо волос у него на голове, и широко распахнутые глаза, на него смотрящие, и штанину пижамы, что задралась до колена и еще не соизволила опустится вниз до конца; взгляд его метнулся и к зайцу, что преданно был зажат, даже не пытаясь выбраться на волю. (В грудь его в тот же час ударили молотком, разламывая ребра в дребезги, да вырывая из нее еще отчаянно бьющееся сердце. Железная рука сжимала его до тех пор, пока мышца просто не была раздавлена, кровавыми ошметками вытекая сквозь щели, что были образованными пальцами. Алые глаза, на секунду пронизывающие его изнуренную душу, отвели свой взгляд.) Александр выдохнул. – Иди сюда, иди. – Ватное одеяло было откинуло в сторону, с еле-слышимым шелестом, пока небольшое тело зайцем залезло на кровать, поближе прижимаясь с папе, утыкаясь носом ему в грудь, да закрывая глаза поплотнее. Холодные руки быстро нашли слегка выпирающий позвоночник, и, размеренно гладили его то вверх, то вниз, пока Александр умиротворенно мурлыкал себе мелодию под нос, сына убаюкивая. — — — — (Через пару минут послышался звук поворачивающихся в дверном замке ключей и, стараясь тихо ступать на местами скрипящий пол, вошел человек, в теплом, тяжелом пальто, да ушанке. Но Александр уже глубоко спал, крепко обнимая сына.)