Никого не будет в доме

С еле слышным щелканьем ключ повернулся сначала в нижнем замке, а потом в верхнем. После этого последние семь лет вне зависимости от сезона, погоды и времени суток всегда следовала одна и та же цепочка звуков: тяжелый вздох, хлопок закрывающейся двери, клацанье выключателя, стук ботинок – или другой обуви – друг о друга, почти неслышное кряхтение и, наконец, движущийся в сторону ванной комнаты шорох. И сегодня Виктор Павлович ожидал того же, но все сломалось уже на начальном этапе: вместо вздоха в прихожей раздался голос, а за ним еще один. И если первый, усталый и спокойный, был ему хорошо знаком, ведь именно его обладатель обычно издавал вышеописанные звуки, то второй, бодрый и веселый, он слышал впервые. – …Нет, не знал, слушай. А тебе что, Поз рассказал? – Не-а, прикинь, сам прочитал. Ну, знаешь, этот внезапный ночной интерес к рандомной информации, когда ты в три часа обнаруживаешь себя посреди статьи про миграцию свиристелей. Кстати, ты их когда-нибудь видел? Они такие милые… – Да вроде не довелось, только на картинках. Можешь здесь положить пакеты, – произнес Арсений, заходя в гостиную и ставя на пол какой-то несуразно большой сверток непонятной формы. – Спасибо. Ванная по коридору направо, свет… А, ладно, проще показать. Сейчас, подожди меня. И опять ушел в прихожую, а посетитель остался стоять, оглядывая раскрашенный сумерками в блеклые тона старомодный интерьер. Виктор Павлович сдвинулся к дверному проему, чтобы не мешать гостю, хоть и не смог бы этого сделать при всем желании. Тот явно слегка робел, проводя тем не менее с интересом кончиками длинных пальцев по чуть облезлому, но сохранившему свою изысканную красоту дивану и садясь на корточки перед батареей домашних растений, расположившихся на паркете рядом с окном. – Шаст, иди сюда! – сунул нос в комнату Арсений, и гость послушно направился в его сторону, еле слышно шаркая. Виктор Павлович поплыл за ними: развлечений у него было, мягко говоря, не очень много, а неожиданное появление нового человека в этой квартире стало событием, за которым хотелось проследить. Этого Шаста, как его назвал Арсений, Виктор Павлович рассмотреть не успел, но одно только отсутствие привычного вздоха намекало, что происходило из ряда вон выходящее. Лицо Арсения, излучавшее что-то подозрительно похожее на радость, указывало на то же самое. Лампочка в ванной горела довольно тускло – у Арсения никак не доходили руки ее сменить, как и протереть от пыли желтоватый плафон. Тем не менее света хватало, чтобы рассмотреть сутулящуюся над раковиной с вечно скрипучим краном спину, широкие плечи, шапку буйных русых кудрей, короткую щетину и смеющиеся светлые глаза Шаста – на вид молодого, но повидавшего жизнь парня. Несмотря на небольшую площадь помещения, Виктор Павлович по-прежнему никому не мешал: ему ничего не стоило спрятаться в стене, оставив снаружи лишь прозрачную голову, на которую присутствующие, естественно, не обращали внимания. – Я только должен предупредить, мне бы не позже восьми домой поехать, я маме обещал созвониться и кота ей показать. Но до этого момента я весь твой! – облокотившись о косяк, слегка извиняющимся тоном проговорил парень. – Да без проблем, мне кажется, мы и раньше управимся, – стряхнул изящным движением с ладоней капли и потянулся к полотенцу Арсений. – А про кота ты не рассказывал! – с легким, хоть и шутливым упреком добавил он. – Так это не мой, а сестры, она с мужем на пару недель улетела из страны, а Сахарок остался со мной. – Сахаро-о-ок, – прокралось в голос Арсения умиление. – Фотки покажешь потом? – Конечно. Отвечаю, ты еще устанешь их смотреть, – хмыкнул Шаст. – Спорим, не устану? Сказав это, Арсений кинул взгляд в зеркало, но, несмотря на отразившиеся в нем красноватые белки глаз, контактные линзы снимать не стал, хотя, как правило, делал это сразу после мытья рук. Вместо этого он кивнул Шасту, мол, пошли, и они удалились. Свет по неизвестной причине остался включенным, и Виктор Павлович выплыл на центр помещения, повернувшись к зеркалу. Стой рядом с ним сейчас обычный человек, он бы не увидел ничего, но Виктор Павлович все же различал еле заметные очертания собственного силуэта. Было что-то странное в том, что за почти век загробного существования ему так и не удалось полноценно привыкнуть к нему. Собственно, он даже продолжал думать о себе как о Викторе Павловиче, хотя благодаря отсутствию плохо видящего, не слишком хорошо слышащего и скрипящего суставами тела чувствовал себя скорее Витей. И Арсений, занявший пустовавшую много лет квартиру и верный своим привычкам до сегодняшнего дня, этому способствовал. Но теперь что-то изменилось, и, пусть Виктор Павлович пока не особенно понимал что, это что-то заставило его посмотреть на себя по-новому. Впрочем, долго смотреть не вышло, возня в гостиной привлекла его внимание, и он переместился туда, наконец выяснив, что было причиной появления гостя: кажется, Арсений намеревался впервые украсить квартиру к Новому году. И если раньше он ограничивался старенькой гирляндой с тремя неработающими лампочками над рабочим столом и фигуркой, которые им ежегодно выдавали в театре, то сейчас, похоже, решил пуститься во все тяжкие. Из раскрывшихся пакетов виднелась пушистая голубовато-серебристая мишура, рядом стояла раскрытая коробка с новенькими цветными шарами, а несуразно большой сверток оказался складной искусственной елкой, сборкой которой Арсений с Шастом и занимались. Виктор Павлович «сел» на диван, положив руки на свои призрачные колени. Несмотря на то, что ему, по большому счету, было все равно, в каком положении находиться – с тем же успехом он мог висеть вниз головой, – он предпочитал нормальные позы, так он чувствовал себя ближе к людям. Люди тем временем уже расправляли пластиковые гибкие ветви, не глядя друг на друга, но действуя на удивление слаженно. С каждым движением их рук елка все больше походила на настоящую – для полной реалистичности, по мнению Виктора Павловича, не хватало лишь снега, осевшего белыми шапками на иголках. Хотя, быть может, дело было в том, что, запертый в четырех стенах, он слишком долго не имел возможности увидеть вблизи дикую природу – те несколько деревьев и трава, что росли под окнами, за таковую считаться не могли. – У тебя есть какой-то план, как украшать? – деловито спросил Шаст, разгибаясь. – Да нет, вешай как хочешь, – махнул рукой Арсений. – Я… – он немного помедлил, – очень давно ничем таким не занимался. – Лет пять типа, не до того было? – понимающе отозвался Шаст. – Лет двадцать пять типа, – еле слышно ответил Арсений, глядя в пол, и Виктор Павлович непроизвольно отзеркалил изумленное выражение Шастова лица – он не подозревал, что все было настолько плохо. Арсений то ли в попытке сгладить неловкость, то ли попросту чтобы отвлечься отошел к пакетам и начал в них копошиться, доставая со дна несколько плотных мотков гирлянд и укладывая их ровной стопкой рядом с собой. Шаст подошел к нему и протянул руку к его плечу, но спустя секунду отдернул ее и с видимым усилием улыбнулся. – Ну, тогда мы просто обязаны сделать из этой комнаты конфетку, – бодро проговорил он. Взявшись за мишуру, парень принялся умело укладывать ее спиралью на елку, моментально придавая той праздничный вид. А еще, по всей видимости, он, несмотря на то что был гостем, почему-то почувствовал себя ответственным за разрядку атмосферы, так что завел разговор о Сахарке, о том, какой он пушистый, ласковый, внимательный и просто самый лучший кот в мире. Арсений, надо сказать, слушал с удовольствием и даже задавал вопросы, и хмурые морщины потихоньку расправлялись на его лбу, пока он, повторяя за Шастом, цеплял на нижние лапы длинную шуршащую ленту мишуры. После нее пришла очередь шаров – белых, нежно-зеленых и серебряных. И теперь уже больше молчал Шаст, а Арсений вдохновенно рассказывал об их последней постановке в театре, о долгих репетициях, чувстве родства с его персонажем, премьере и букетах от зрителей. Даже если напоминание о том, как долго он не погружался в чудесную предновогоднюю домашнюю атмосферу, задело его, то теперь он вернулся к тому легкому настроению, в котором полчаса назад переступил порог квартиры. И вдохновение подключилось к процессу: он явно вешал шары на пластиковые лапы не случайным образом, а следуя какому-то одному ему известному паттерну. – Посмотри, как тебе кажется, лучше здесь или повыше? – держа рядом с веткой маленький белый шар в салатовую полосочку, подозвал Шаста Арсений. – Думаю, в любом случае будет красиво, слушай. Делай как тебе нравится, твоя же квартира. – Ладно, тогда этот будет здесь, а эти два, – подхватил Арсений серебряную звездочку и белую с голубоватым отливом игрушку, напоминающую вытянутый фонарик; такая же уже висела под его правым локтем, – с другой стороны, чтобы поровну все распределить. А эти, – кивнул он на оставшуюся нераскрытую коробку, – я хочу в других местах повесить, на елке уже достаточно, мне кажется. – Как скажешь, – хмыкнул Шаст. – Ты на елку хочешь гирлянду вешать? – Что за глупые вопросы, – фыркнул Арсений, доставая тонкую нить самой длинной гирлянды из пакета и начиная потихоньку ее распутывать. – Ну, когда я мелким был, мы Новый год в деревне праздновали и елку наряжали прямо на улице. В смысле из земли ее никто не выкапывал, она живая была. А водонепроницаемых гирлянд тогда не было. Ну, или были, но мы о них понятия не имели. Так что на елке были только мишура, немножко игрушек всяких, в основном старых, какие не жалко, и звезда на верхушке. Медного цвета, обшарпанная такая, но мне она очень нравилась, я всегда просился ее повесить. Рассказывая о детстве, Шаст слегка прикрыл веки и расплылся в улыбке, воспоминания его определенно были светлыми. И Виктору Павловичу, подплывшему чуть ближе к парням, было прекрасно видно, как сильно взгляд Арсения к этой улыбке приклеился. Даже гирлянда в арсеньевских руках замерла. – Мой отец каждый год в декабре приносил домой живую елку, а в феврале где-то относил то, что от нее оставалось, на задний двор. – Да вы, Арсений Батькович, реально граф какой-то, – усмехнулся Шаст. – Задний двор у вас был? – Ну, отец его так называл, – чуть смутился Арсений. – Просто за домом помойка была, он елку рядом ставил. Но задний двор поприятнее звучит, согласись. – Шаст кивнул, и Арсений продолжил, снова берясь за распутывание: – Так вот, отец приносил елку, доставал с антресолей тяжелую кадку с песком и вкапывал елку туда. Украшений у нас не особенно много было, но гирлянда была, хоть и дурацкая немного, неяркая и почему-то только с красными лампочками. – Остальные перегорели? – Не, с самого начала не было. Дурацкая, говорю же. Сестра, когда маленькой была, очень боялась елки по ночам из-за этого. – Могу представить, меня бы тоже до усрачки пугал красный свет в темноте, бр-р, – поежился Шаст, поправляя край мишуры. – Ну вот и ее, да. Хотя днем ей нравилось. На некоторое время в комнате повисла тишина. Арсений методично обходил елку по кругу, стараясь, кажется, сделать так, чтобы она в итоге светилась вся, а не отдельными огоньками. Шаст в это время неприкаянно бродил по комнате, рассматривая предметы – а рассматривать было что, чего стоил один только старый, если не сказать старинный, проигрыватель, стоявший на столе у дальней стены. Шаст приподнял крышку осторожно, но Арсений все же услышал тихий щелчок и обернулся. – Если честно, это самая интересная вещь в этой квартире, – подошел он к Шасту. Виктор Павлович заинтересованно подплыл тоже. – Этот господин уже был здесь, когда я въехал, но предыдущий владелец не в курсе, откуда он взялся. И пластинки тоже как будто всегда были тут, хотя многим песням на них гораздо меньше лет, чем… Короче, они были выпущены уже после того, как предыдущий владелец квартиры стал, собственно, владельцем. – Можно посмотреть, что тут есть? – Да, конечно, не стесняйся. Можешь даже поставить что-нибудь, если хочешь. Умеешь? – Разберусь, думаю, у моего деда похожий был когда-то. Так, скорость здесь, пластинка вот, – уже себе под нос тихо бормотал Шаст, – включить, протереть, проверить, звукосниматель… Через несколько секунд из динамиков полился мягкий, чуть скрипучий, но хорошо различимый звук. Он мгновенно заполнил комнату, пополз по стенам, покрыл собой пол и устроился на потолке. Он был негромким, но необъяснимо сильным, и мужской голос, поющий о снеге – легком, игривом, бесконечном и всеобъемлющем, – заставил всех присутствующих бросить прежние дела и мысли. Виктор Павлович закрыл глаза; музыка была тем единственным элементом жизни, с которым он все еще мог соприкасаться, и потому имела на него огромное влияние. Арсений оставил все еще недомотанную гирлянду, а Шаст застыл у подоконника. – Арс, смотри, и правда идет, – позвал он негромко. Арсений, подумав, погасил свет и подошел к нему. На фоне серо-сиреневого неба размеренно, будто в такт мелодии, кружились крупные хлопья. Вокруг фонарей они казались желтовато-рыжими, вверху почти бесцветными, а на асфальт набережной ложились ровным белым ковром. На улице люди спешили по своим делам, но неизменно замедлялись хотя бы на несколько мгновений, завороженные снегом. Должно быть, температура там, за окном, была слишком низкой, чтобы оставаться надолго на одном месте, но в квартире исправно работали батареи, и двое высоких людей замерли перед стеклом, не в силах сдвинуться.

Снег идет, и все в смятенье,

Все пускается в полет:

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот.

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

Магическое действие завершилось с шипящей паузой после окончания песни. Шаст, помотав головой, как большая собака, вернулся к проигрывателю и, подумав, поставил другую пластинку. Кинул взгляд на Арсения, но тот лишь молча кивнул, давая карт-бланш на любой выбор. Заиграл вальс, будто подхвативший предыдущее настроение, легкий, задумчивый и воздушный. Вновь зажегся свет, возвращая ощущение будничности, но все уже знали, что за окном идет сказочно красивый снег, и это грело душу. Шаст помог Арсению устроить остатки несчастной гирлянды на еловых ветках и наконец включил ее в розетку, бережно подтащив чуть ближе к стене. Елка вспыхнула крохотными огоньками теплого белого цвета, и Арсений уже в который раз за этот вечер расплылся в широкой улыбке, глядя на нее. – Красиво, – произнес он. – Офигеть, не думал, что так хорошо получится. – Сомневаюсь, что у тебя получилось бы по-другому, – просто и совершенно искренне, судя по тону, отозвался Шаст. Арсений отмахнулся, но щеки его легонько порозовели в ответ на незамысловатый комплимент. Потом он взглянул на часы и, охнув, предложил ускориться. Общими силами им удалось прицепить еще одну гирлянду на стену и даже не повредить обои в мелкий желтый цветочек, украсить мишурой спинку дивана, дверной проем, обвязать ее вокруг торшера и даже положить рядом с проигрывателем, повесить шары на ручки массивного шкафа и водрузить на комод из темного дерева предназначавшуюся изначально, вообще-то, для верхушки елки звезду. Сразу после возни со звездой у Шаста зазвонил телефон, и он, извинившись, быстро собрал вещи и ушел, на прощание пожав Арсению руку и заверив, что ему было очень приятно помочь, а также предложив обращаться за помощью и дальше. Арсений закрыл за ним дверь, а потом вернулся в гостиную, все-таки выключил верхний свет и упал на диван, уставившись в пространство. О чем он думал, известно было только ему самому, но после десятиминутного гипнотизирования елки он рассеянно произнес, шокируя бывшего довольно воспитанным при жизни Виктора Павловича: – Пиздец. – И спустя минуту добавил: – Кажется, другие комнаты тоже стоит украсить.

***

В следующий раз Шаст оказался в квартире дома на набережной спустя неделю. Собственно, тогда он уже не был Шастом – он был самым что ни на есть Антоном. Виктору Павловичу даже довелось узнать из их разговора с Арсением, что «Шаст» было всего лишь производным от фамилии прозвищем. И невозможно было не заметить, что, когда прозвище сменилось на имя, теплота в нем зазвенела еще сильнее. Впрочем, показательным мог стать один только факт повторного присутствия парня в квартире Арсения, ведущего довольно-таки затворнический образ жизни. Ну, если не считать тех его гостей обоих полов, что приходили иногда по вечерам и уходили спустя пару часов с хитрыми улыбками и почти никогда не приводившимися в действие обещаниями повторить. Но их посещения были рядовыми и ничего не значащими, и после их исчезновения за дверью арсеньевские глаза не светились, а, наоборот, равнодушно темнели. Сейчас же они блестели искорками – отражая гирлянду на елке, хотя не исключено, что основная причина была иной. Парни вновь находились в гостиной, и атмосфера была исключительно умиротворяющей, нисколько не вязавшейся с тем, что здесь происходило всего лишь час назад. – Правильно сделал, что позвал, Арс, – серьезно сказал Антон, расслабленно растекаясь по дивану и раскидывая свои длинные руки. – Прости, я не хотел отрывать тебя, правда, просто больше некого было просить, – извинился уже в четвертый раз Арсений. – Мне было вовсе не сложно, честно, – успокаивающим тоном отозвался Антон, поворачиваясь к нему. – И не извиняйся, я бы сказал, если бы мне было не до того или что-то в этом духе. Арсений явно хотел попросить прощения еще раз, но закрыл рот, не произнеся ни слова. Он тоже выглядел уставшим: все-таки они провозились с тем несчастным потопом несколько часов, таская полные воды ведра, убираясь и матерясь. Виктор Павлович не мог делать ни того, ни другого, ни третьего, но тоже переживал и метался неспокойной душой по комнатам. И пусть впереди еще оставались проблемы – обстоятельный разговор с соседями сверху, ремонт потолка и, возможно, пола, если он вознамерится вздуться, – сейчас всем определенно можно было выдохнуть. Дом был очень старым, таким, ремонт какого нужно было согласовывать с городской администрацией, и на своем веку повидал немало. Фундамент его порой перекашивало из-за нестабильности почвы, перекрытия после особенно влажных сезонов гнили, а величественный фасад претерпел немало метаморфоз вслед за переменчивым ликом самого города. В доме случались возгорания, протекания крыши и нашествия крыс, встречи и расставания, ссоры и примирения, в нем начиналась и заканчивались жизни. Но дом оставался собой, в процессе треволнений обретя нечто напоминавшее собственную душу – мягкую, мудрую и милосердную. Виктор Павлович со временем научился с ним общаться. Тот не умел разговаривать в привычном понимании, поскольку человеком никогда не был, но тем не менее в какой-то момент между ними установилось хрупкое взаимопонимание. И, в то время как Виктор Павлович коммуницировал при помощи слов, дом отвечал ему сочетаниями скрипов, шорохов, свиста и потоков теплого воздуха, которые Виктор Павлович уже привык дешифровывать. Два скрипа, стук форточки и сквозняк – «В целом я с тобой согласен, но у меня есть аргументы против». Окутывающее тепло и шорох – что-то вроде «Думаю, у них все будет хорошо». Упавшая книга, три свистка, короткая пауза и, наконец, протяжный скрип – «На моем веку еще такого не бывало, я крайне возмущен». После устроенного зазевавшимися соседями потопа дом, на удивление, не особенно беспокоился. Да, безусловно, ему не было приятно, но он не злился, зная, что о его «здоровье» позаботятся, особенно сердобольный Арсений, жалевший каждую живую душу – и не слишком-то живую, как выяснилось, тоже. Более того, дом хитро шелестел Виктору Павловичу на ухо, комментируя то, как Антон с Арсением слаженно работали, отжимая тряпки, перетаскивая тазы и успевая хохотать над дурацкими шутками в процессе. Виктор Павлович, правда, слушал его не очень внимательно, но дому это не мешало. Сейчас, когда все уже давно успокоилось, комнату освещали гирлянды и найденный Арсением в закромах силиконовый светильник в виде уточки со смешными лапками, проигрыватель тихонько скрипел что-то там про «цвет небесный, синий цвет», а за окном опять медленно падал снег. Для последних лет было нетипично, чтобы он шел так часто, да еще и оставался потом, а не таял слякотью с утра, но своим постоянством он добавлял ощущения, что зима была самой настоящей, такой, какую запоминаешь в детстве и проносишь с собой через всю жизнь. Виктор Павлович сидел на подоконнике, кое-как уместив на нем свое призрачное тело, и расфокусированно смотрел на кружащиеся снежинки. Он знал, что за его спиной парни прислонились друг к другу плечами, и, пусть они даже не подозревали о его присутствии, все равно чувствовал себя несколько неловко. Тем более что, судя по всему, сами они происходящее осознавали, но относились к нему сложно, не решаясь сделать уверенный шаг в очевидном направлении. – А ты с кем праздновать будешь? – беззаботно спросил Антон. – Да один, наверное, как всегда, – задумчиво ответил Арсений. – Мне не то чтобы не с кем, просто… Не знаю, не люблю с подарками возиться, да и привык уже. – А почему не любишь? – Наверное, потому, что совершенно не умею их выбирать. Мне в детстве вечно дарили всякую ерунду, полезную, знаешь, – горестно хмыкнул он. – И мне это так надоело, что я однажды просто попросил больше ничего мне не дарить. Потом по инерции новых знакомых и друзей просил о том же. А недавно подумал, что вообще не понимаю, зачем люди друг другу дарят подарки. И осознал, что я, кажется, что-то упустил, ведь все вокруг обычно радуются этому… – Интересная мысль, – дипломатично отозвался Антон. – Да за этим и дарят – потому что они приносят радость, помогают выразить теплые чувства и все такое. Повисла недолгая пауза, а потом Арсений робко спросил: – А что вообще дарят? – Что-то связанное с общими воспоминаниями, с хобби, просто с любимыми вещами. Мне вот как-то Поз на день рождения подогнал кастомную пластинку с десятком треков, которые я сводил для фильмов. Потом в каком-то разговоре раскрылось, что ему на самом деле не пришлось за это платить какие-то серьезные деньги, но суть в том, что сам подарок особенный, понимаешь? – Понимаю, звучит очень круто. – Ну вот. А я сам однажды маме привез из Нидерландов саженцы белых и желтых тюльпанов, это самые ее любимые цветы. Их найти там было вообще не сложно, они чуть ли не везде продаются, а посреди Амстердама так вообще есть отдельный цветочный рынок. Там и побродить просто интересно, и живые цветы купить можно, и искусственные, и саженцы, собственно. А если потом еще зайти в магазин напротив, где продаются peppernuts – это такое традиционное маленькое пряное печенье, – так вообще жизнь раем покажется. После этого рассказа Арсений довольно долго молчал, и Виктор Павлович удивленно повернулся к ним. Оказалось, тот о чем-то усиленно размышлял, аж морщины на лбу собрались. Антон ему не мешал, переворачивая пластинку на проигрывателе и ласково протирая ее мягкой тряпочкой. И за этим занятием не заметил, как Арсений ненадолго исчез из гостиной. – Хочешь? Он типа карамельный, а ты вроде как говорил, что очень любишь карамель… – постучал он Антона по плечу, вернувшись с большой кружкой, от которой поднимался пар. – О, спасибо большое. Да, обожаю, – восторженно отозвался Антон, обнимая ладонями кружку и тут же шумно отхлебывая. Чувствительный к резким звукам Арсений даже не поморщился. На фоне играла песня об уходящем поезде, тревожная, слегка надрывная и оставлявшая ощущение бесконечного ожидания. Пластинка была немного повреждена, поэтому фрагменты слов порой терялись, будто зажевывались. Снег за окном прекратился, его сменил завывающий ветер, качавший ветки и заставлявший прохожих кутаться в капюшоны. Свет торшера чуть подрагивал. В полутемной гостиной тем не менее сохранялся спокойный уют. – А ты? – спросил неожиданно Арсений, опираясь на стол одной рукой и заглядывая Антону в лицо. – Что я? – Праздновать с кем будешь? – Не решил еще. Меня друзья к себе звали, и я их люблю, конечно, но как-то надоело, что они каждый Новый год в попойку превращают. – А не хочешь..? – не договорил Арсений, стушевавшись. Всем было очевидно, что он хотел сказать, но Антон не стал договаривать за него, хоть и выглядел так, словно то, что почти предложил Арсений, было буквально его мечтой. Потом тема разговора ушла совершенно в другую сторону: зазвучала песня из «Иронии судьбы», и Антон сначала тихо подпевал строчкам про ясень, тополь и дождь, а потом рассказал, что у него однажды заказали трек, который был бы таким же по настроению, но по сути был бы про сучек и тачки. Арсений рассмеялся, думая, что Антон шутит, но тот подтвердил, что работа его порой особо не отличалась от клоунской – разве что лицо раскрашивать да красный нос нацеплять не приходилось. Похоже, говорить о музыке Антон был готов бесконечно, но Арсений его не останавливал. И вот насколько выражение его лица было пустым, когда он вежливо общался со своими партнерами-одноночками на отвлеченные темы, настолько же много эмоций в нем проявлялось, реагируя на Антоновы рассказы. – Прикинь, а однажды просто не повезло. Мне на рабочую почту пришло письмо с предложением сотрудничества, а я такие всегда читаю мельком, потому что обычно это всякие артисты… м-м-м, скажем так, выпускающие музыку не самого высокого качества. Не пойми неправильно, я не осуждаю ничьи вкусы, просто, когда у чувака дискография в пару десятков треков и все, все из них про деньги, бухло, секс и еще раз деньги, да еще и с абсолютно не цепляющим битом, невольно решаешь, что вкусом пацан не одарен. Могу пожелать только личностного роста и найти свою аудиторию, че. – Так а что за письмо-то было? – А, точно. Так вот, обычно мне пишут вот такие чуваки, а тут еще и майские на носу были, вот я и кинул в спам не глядя. Потом, когда свободное время было, все-таки решил посмотреть, а там, оказывается, мне Анакондаз фит предложили. Ну, точнее, чтобы я им музыку написал, но не суть. А я это дело проебал. Конечно, попробовал написать им в ответ, но они уже отказали, сказали, что нашли другого саунд-дизайнера. – Блин, вот это прикол был бы, если бы ты с ними трек выпустил. – Да, но я лох, – усмехнулся Антон. – Ниче, будет еще возможность, надеюсь. – Ты не лох! – возмущенно ответил Арсений. Настолько возмущенно, что улыбка появилась не только у Антона, но даже у не слишком эмоционального, особенно после смерти, Виктора Павловича. – Просто так сложилось. – Спасибо, Арс. – Больше так о себе не говори! – Ладно, ладно, не буду. Но согласись, поступок лоховской? Арсений в ответ стукнул его по плечу, а после они оба расхохотались – свободно, как мальчишки. Потом затихли, вновь поддавшись настроению уютного, завораживающего зимнего вечера. И не хватало, наверное, только закутаться в пледы, уложить рядом какого-нибудь мягкого кота и смотреть фильм, никуда не спеша и ни о чем не думая. Перед уходом Антон неловко приобнял Арсения, но тот ответил на объятия уверенно, и Антоновы руки на его спине расслабились. Потом Арсений попросил подождать минуту и, сбегав в кабинет, вручил Антону большой пакет с разноцветными карамельками. И в сумраке прихожей его глаза вновь отражали невесть какой свет, когда Антон пылко благодарил за любимые сладости и порывисто обнимал его опять. Вернувшись в гостиную за кружкой, Арсений задержался у проигрывателя с намерением, видимо, выключить его, но пальцы его замерли в нескольких сантиметрах от тонарма, и Виктор Павлович, рассеянно висевший рядом с елкой, тут же понял почему. Заиграла песня, мотив которой был беспечно веселым, но смысл бил раскрытой ладонью по щеке. На арсеньевском лице застыло искривленное выражение, перераставшее в уверенное. И пусть то, что песня включилась именно сейчас, на этот раз было простой случайностью, поданный вселенной знак читался вполне однозначно.

Людей теряют только раз,

И, след, теряя, не находят,

А человек гостит у вас,

Прощается и в ночь уходит.

А если он уходит днем,

Он все равно от вас уходит,

Давай сейчас его вернем,

Пока он площадь переходит.

Дом шуршал что-то на своем, мудреном, Виктор Павлович любовался снежными шапками на ближайших деревьях, и оба они знали, что Новый год Арсений точно не проведет в одиночестве.

***

Немного поразмыслив, Виктор Павлович сделал вывод, что на этот раз Антон – находившийся в сантиметре от того, чтобы стать Антошей, – пришел просто так. Точнее, Арсений наверняка выдумал какой-нибудь рациональный повод для его нахождения здесь, но в любом случае они снова просто разговаривали, неспешно ковыряя чайными ложечками принесенный Антоном вишневый торт. Теперь уже, правда, были на кухне, в окружении старого гарнитура и с сиявшим за окном закатным солнцем, бросавшим блики на ярко-белый снег на подоконнике. – Слушай, а как так вышло, что ты так и не сыграл эту роль? – поинтересовался Антон, ставя на стол кружку с чаем. – Ты же горишь театром, и я видел, как ты в этом хорош, почему ее тебе не дали? – Ну, я же не очень долго в театре служу, не заслужил еще, выходит, – невесело хихикнул в свою кружку с чем-то слегка алкогольным Арсений. – То есть уже довольно долго, я туда после развода пошел работать. Кризис был жесткий, ничего не было понятно, так что я решился наконец попробовать себя в том, о чем всегда мечтал. – Ты был женат? – изумленно взвились ко лбу Антоновы брови. – Угу. Но это давно в прошлом, – будто оправдываясь, сказал Арсений, хотя никто от него оправданий не требовал. – А почему… вы разошлись? Не отвечай, если не хочешь. Арсений долго не отзывался, отвернувшись к окну. В глубине его глаз отражались какие-то эмоции, но они были мимолетными, понять, что он чувствовал на самом деле, было невозможно. Виктор Павлович вздохнул, сидя по-турецки на своем стуле. Ему в какой-то мере тоже хотелось узнать правду, но что-то ему подсказывало, что она была не очень-то веселой – Арсений в целом был человеком ярким, это четко просматривалось в его театральной сущности, но, когда она выключалась, порой выглядел потухшим. И, кажется, причина могла крыться как раз в разводе. – Думаю, это был кризис ориентации, – произнес наконец Арсений, опровергая мысль. – Плюс, кажется, просто истек срок нашей любви. Может, это прозвучит цинично и ты будешь со мной спорить, что настоящие чувства вечны, но я считаю, что не всегда. Люди ведь меняются, и иногда любовь не настолько сильна, чтобы успеть вслед за этими изменениями. Но это же не значит, что этой любви не было. – Я… не знаю, – задумчиво отозвался Антон. – Думаю, лет пять назад я бы действительно начал с тобой спорить на этот счет, но сейчас я правда не знаю. – Он немного помедлил. – А кризис ориентации, как он у тебя вообще проходил? Арсений в ответ неожиданно засмеялся, заглядывая в кружку, но в итоге отставляя ее к краю стола. На лицо его красиво лег закатный свет, и Антон залюбовался, но быстро спрятал взгляд, когда Арсений посмотрел на него. – Как-как, развратно он у меня проходил. – Ты имеешь в виду… – Я имею в виду, что я каждые выходные подцеплял кого-нибудь в баре. Да, в том самом, – кивнул он на вопросительный Антонов взгляд. – В те дни, когда был уверен в том, что я по мужчинам, уходил оттуда с каким-нибудь высоким парнем со светлыми глазами. Когда сомневался – с девушкой, чтобы удостовериться, что я не какой-нибудь там. Иногда это был не бар, а условный тиндер, но суть была той же. – И к какому выводу пришел? – даже чересчур серьезно осведомился Антон. – Что обманывать себя бесполезно, рано или поздно правда выплывет наружу, и чем раньше это произойдет, тем легче будет тебе самому и, возможно, окружающим. Хотя ты не считай меня, пожалуйста, каким-то осознанным, я в процессе поиска ориентации, кажется, потерял себя как партнера. – В смысле? – Я разучился быть в отношениях, – вздохнул Арсений, окончательно убирая из голоса шутливую интонацию. – Я несколько раз пытался после развода, но каждый раз это заканчивалось тем, что меня обвиняли в отсутствии вовлеченности и мы расставались. И хорошо, если тихо и мирно. Вообще Виктор Павлович большую часть времени радовался тому, что его никто не видит. Он не был отъявленным вуайеристом и сплетником, но ему нравилось наблюдать за чужой жизнью, даже если это было порой чуточку аморально. Точнее, если быть честным, наблюдение было чуть ли не единственным доступным ему занятием после становления призраком, и он со временем просто-напросто привык к своей роли, лишь изредка совестливо оставляя Арсения без надзора. Но иногда ему невыносимо сильно хотелось вмешаться в жизнь – подсказать, показать, объяснить, утешить. И если он что-то понял об Арсении за время его обитания в этой квартире, так это то, что тот сознательно лишал себя любви, очень старательно не подпуская себя к действительно достойным партнерам. Будучи воспитанником другого века, Виктор Павлович изначально личностью толерантной не был, но со временем так проникся Арсением и его проблемами, что не оставалось ничего иного, как таковой стать и начать всерьез беспокоиться о личной жизни того. В прошлом Виктор Павлович уже выяснил, что, вопреки всем описаниям призрачных персонажей в людском искусстве, он никак не мог взаимодействовать с окружающим миром. Он не был способен даже тюль пошевелить, что уж говорить о том, чтобы, скажем, подвинуть книгу или что-то написать на зеркале. Видимо, это было своеобразной платой за то, что он ушел из жизни самовольно, – мол, смотри, но не трогай, раз не смог достойно распорядиться тем, что тебе было предоставлено. Так что помочь Арсению чем-либо он не мог при всем желании и по этой причине вылетел из кухни, пытаясь собраться с мыслями. Тот, несмотря на склонность к ментальному самоистязанию, был человеком взрослым, разумным и сознательным, а значит, способным справиться с собственными проблемами, но сейчас продолжать бессильно смотреть на то, как он топчется в шаге от решения, было невыносимо. Впрочем, вскоре Виктора Павловича, спрятавшегося от собственных навязчивых размышлений в гостиной, настигли вновь. Вообще-то, в квартире имелось еще по меньшей мере две комнаты, в которых можно было продолжить разговор, но Арсений с Антоном все же опять остановили свой выбор на гостиной. Что ж, осуждать их не моглось – в конце концов, вид из окна, за которым уже стемнело, был действительно потрясающим, а мигавшая на елке гирлянда напоминала о том, что до Нового года оставалось совсем немного времени. Когда Антон подошел к проигрывателю и осторожно поднял крышку, Виктор Павлович уже не удивился. Он только вслушался в выбранную композицию и хмыкнул себе под нос. Фраза «никого не будет в доме» звучала весьма иронично, особенно с учетом того, что на улице и вправду висели сумерки, тяжелые темно-синие шторы, как всегда, не были задернуты, а снег парил над землей большими липкими комьями. С другой стороны, можно ли было считать его за «кого-то», если он был всего лишь незримым, бестелесным наблюдателем? – Люблю эту песню, – тихо сказал Антон, поворачиваясь под гитарные аккорды к устроившемуся на диване рядом с подлокотником Арсению. – Не только потому, что она с Новым годом ассоциируется, просто есть в ней что-то эдакое. Незамысловатое, но душевное, знаешь. – Да, это, конечно, уже тот культурный пласт, от которого избавиться невозможно, – согласно отозвался Арсений. – Ну, думаю, современная молодежь уже не понимает, что старшее поколение в этом фильме находит. Я, собственно, в нем как таковом тоже ничего особенно хорошего не вижу, – поморщился Антон, – персонажи один хуже другого, морали никакой, романтизируется всякая хуйня. Но из-за того, что это шло по телевизору каждый год, ассоциация уже такая, что бензопилой из головы не вырежешь. – Угу. Антон, почти незаметно проведя ладонями по штанинам, сел к Арсению – так, что между ними осталась пара сантиметров. Лицо его выглядело напряженным, но спустя несколько секунд Арсений молча положил голову на его плечо, и нахмуренные брови сменились поднятыми уголками губ. Спустя несколько мгновений Антон осторожно высвободил свою лежавшую между ними правую руку и приобнял Арсения. Тот лишь легко вздохнул и переложил голову чуть поудобнее, прикрыв глаза. Между ними висело настолько хрупкое спокойствие, что Виктор Павлович даже дышать боялся. Тоненько и нежно зазвенел металлофон, на фоне запела скрипка, ведя грустную мелодию. Спустя пару минут два ровных голоса – мужской и женский – начали читать болезненно отдававшиеся в сердце строки о вынужденной разлуке и вечной любви. Ближе к концу, на самых словах про крушение, Арсений вцепился в свободную Антонову руку своей, пусть это явно было неудобно обоим. Из-под прикрытых век выкатилась слезинка, но он лишь крепче прижался к Антонову боку, будто воспринимая стихотворение совсем всерьез. Виктор Павлович отвернулся, в очередной раз в компании этих двоих отринув любопытство в пользу возможности действительно им побыть наедине. Раздавшийся в повисшей тишине высокий, почти неслышный всхлип убедил его в собственной правоте, и он просочился за оконное стекло, по старой, уже давно бесполезной привычке слегка ежась под белыми хлопьями. Когда он минут через десять вернулся, в комнате все уже было цивильно и умиротворенно. Несмотря на затеянную попытку подтолкнуть, Виктор Павлович точно не хотел Арсения расстраивать, поэтому искренне обрадовался, увидев блаженную улыбку на лице того и плотно сплетенные руки на диванной обивке. Звучал уже совсем другой мотив – праздничный и ласковый. От открытой двери метнулась к окну, пройдя сквозь Виктора Павловича, невидимая волна теплого воздуха, а следом раздался тихий шорох забытого в углу пакета с реквизитом, который Арсений зачем-то принес домой. Призрак улыбнулся, легонько кивая. Получасом позднее парни сидели на кухне, глядя друг на друга в свете желтого фонаря. На столе стояли остатки торта, прикрытые крышкой, и пустые кружки. Антон рассказывал что-то о своей работе, о конкуренции в музыкальной сфере, о необходимости самостоятельно продвигаться и о выгорании. Арсений говорил о тренировках памяти, новом спектакле, предновогоднем ажиотаже в театре и об излишне склонных к сплетничанью коллегах. Все казалось будничным, но то были лишь слова, в то время как глаза параллельно им общались о другом. Именно поэтому никто не удивился, когда Арсений наконец спросил прямо посреди дискуссии о творческом образовании: – Ты придешь ко мне тридцать первого? – Конечно, приду, Арс, – погладил его по руке Антон. – Ты только скажи, что принести и во сколько приходить, чтобы не мешаться лишний раз и в то же время все успеть. – Давай в восемь, наверное, – Арсений сделал вид, что размышляет. – Забились. И беседа продолжилась – будто ее попросту ставили на паузу. Виктор Павлович ухмыльнулся из темного угла, думая о том, что что-то он все-таки в этой жизни успел понять, пусть и уже после своей смерти. А снег все продолжал идти, будто стремясь до наступления следующего года окутать своими пушистыми объятиями всю планету.

***

Конечно, Антон пришел раньше намеченного срока, робко позвонив в дверь почти единственным свободным от пакетов пальцем. Конечно, Арсений тщетно силился сделать вид, что не ждал его с самого утра, нервно отмывая всю квартиру до блеска и пытаясь на сорок первом году жизни срочно научиться готовить. Конечно, при встрече они потратили пару минут на робкое взаимное любование, а потом, бросив все, что у обоих было в руках, прилипли друг к другу в отчаянном морозном объятии прямо на чуть грязноватом обувном коврике. – Я ужасно рад, что ты пришел, – взбудораженно сказал Арсений, когда они наконец расцепились. – И я рад, – в тон ему отозвался Антон, почти по-хозяйски проходя вглубь квартиры. В воздухе сегодня висело что-то особенное: чувствовалось, что Новый год случится уже вот-вот. Даже сам дом шуршал по-праздничному, добродушно наблюдая за погруженными в суету жителями и делясь особенно забавными событиями с Виктором Павловичем. Тот, правда, был занят умиленным приглядыванием за переполненным вдохновением и предвкушением Арсением. Выяснилось, кстати, что можно было и не стараться срочно постичь тайны кулинарного мастерства – Антон в свободное время, по его собственным словам, «намутил» несколько базовых новогодних салатов и запек курицу, вместе с тортом, на этот раз шоколадным, принеся это все к Арсению. И даже легкий запах гари от немножко чересчур жареной картошки на кухне его не смутил, Антон сказал, что ему так даже больше нравится. И было совершенно неважно, врал ли он, потому что после этих слов Арсений самым натуральным образом расцвел. Антон принялся хозяйничать; Арсений этому не препятствовал, покорно выполняя указания самопровозглашенного шефа. Тем более что под его руководством хаос был быстро устранен, а в холодильнике к салатам прибавились рулетики из ветчины с сырной начинкой, маленькие тарталетки с паштетом, украшенные половинками помидоров черри, и фруктовые шашлычки. На плите тихонько булькала алюминиевая кастрюлька с будущим глинтвейном – Виктор Павлович особенно тяжело вздохнул, не имея возможности почувствовать его пряный запах. – Хочешь перекусить? – голосом, в который так и норовила просочиться забота, спросил Антон. – У нас нет никаких «не трогай, это на Новый год», если хочешь что-то попробовать уже сейчас, гоу. – Я бы пару рулетиков съел, – неожиданно оробел Арсений. – Если правда можно. – Конечно можно! До Нового года еще почти три часа, ты же не будешь все это время сидеть голодным? – Арсений непроизвольно скосил взгляд, и Антон с подозрением спросил: – А ты ужинал вообще? Арсений что-то промямлил, но настолько неубедительно, что не поверил бы даже ребенок. А уж чуткий Антон так и вовсе вздохнул с показным разочарованием, вновь подходя к кухонному фронту и начиная возиться. Через пять минут он поставил перед виноватым Арсением аппетитно дымящуюся тарелку с картошкой, которая каким-то образом начала выглядеть адекватно, и румяной куриной ножкой и приказал: – Ешь. Тот послушался. Ел он так быстро, что сомнений в том, что как минимум один прием пищи он сегодня игнорировал, не оставалось. Ну то есть Виктор Павлович-то был в курсе и с высоты своего призрачного опыта активно осуждал. А вот Антон уверился в правильности своих действий, но ругаться не стал, только добавил в арсеньевскую тарелку еще немного картошки, а также рулетики, которые тот попросил. Он напоминал со стороны заботливую женушку, несмотря на то что формально между ними не было вообще ничего, просто обычная дружба. Впрочем, формальности, кажется, присутствующих не слишком-то волновали, иначе почему Арсений смотрел на Антона абсолютно соответствующе? – Очень вкусно, спасибо большое, – отставляя от себя почти идеально чистую тарелку, сыто сказал он вскоре. – Я рад, – коротко отозвался Антон. – Вообще я думал, что придется дохуя готовить, но ты меня от этого избавил, так что, может, посмотрим что-нибудь? – ало смущаясь к концу фразы, предложил Арсений. Антон согласился, и следующие полтора часа они провели на диване в гостиной, где Арсений настроил маленький проектор, чтобы он светил на стену – из-за этого фильм вышел немного в цветочек. Оба не могли сидеть спокойно, постоянно меняя позы, стабильным оставалось одно: у них была хотя бы одна точка соприкосновения. Держались за руки, один полулежал на груди другого, прижимались плечами, легонько толкали друг друга коленями и почти машинально целовали в макушку. Смотрели они пятую часть Гарри Поттера, которую Арсений почему-то любил сильнее остальных, настолько, что даже Виктор Павлович, равнодушный к современному кинематографу, успел выучить героев и часть их реплик. Когда Гарри заставляли вырезать на собственной руке кровавую надпись, Арсений прятал лицо в Антоновом плече, когда Беллатриса убила Сириуса – наоборот. К концу глаза обоих были едва заметно красноватыми, но выбором фильма никто не был недоволен, наоборот, чуть не был случайно включен следующий по очереди. До Нового года оставалось не так много времени, и они переместились обратно в кухню, накрывая на стол. Арсений достал из закромов красивую скатерть кремового цвета и бутылку шампанского, а Антон в каком-то из дальних ящиков нашел парадные тканевые салфетки, ловким движением сворачивая из них кульки. На окне мигала гирлянда-занавеска, бросая тройные блики на стекло, салаты нашли свое место на тарелках, а уже подостывший глинтвейн – в стаканах. – Спасибо, – неожиданно сказал Арсений после нескольких минут молчаливой еды. – Я уже и не думал, что мне когда-нибудь удастся вновь испытать это детское чувство предновогоднего восторга, но вот мы сидим тут, едим оливье, и я… мне хорошо. Правда. – И тебе спасибо, – тут же поднял на него глаза Антон. – Без тебя на самом деле всего этого не было бы. – Но это же ты создал всю эту магию! – Все, что происходит между двумя людьми, создается этими двумя людьми, – проникновенно произнес Антон и вернулся к своей тарталетке, будто не сказал ничего особенного. А Арсений ненадолго завис, будто Антон сказал что-то настолько революционное, что оно полностью поменяло ход его мыслей. Возможно, так и было, потому что, когда их взгляды встретились в следующий раз, расстояние между их губами было сравнимо с диаметром мячика для настольного тенниса. И пусть Арсений в итоге испуганно отпрянул, слишком шумно отхлебывая из своей кружки, атмосфера резко потеплела на десяток градусов. Старенький телевизор, давно уже выполнявший исключительно декоративную функцию, решили не включать, как и трансляцию на телефоне, – в этом они сошлись мгновенно, даже не обсуждая совершенно очевидных причин. Вместо этого нашли сайт, где красивая имитация флип-часов отсчитывала время до Нового года. Телефон прислонили к стене и наполнили тонконогие фужеры светлым игристым. Когда оставалось всего две минуты, Антон внезапно поднялся со своего места и с небольшим усилием открыл форточку. На вопросительный взгляд Арсения он сказал: – Надо же старый год выпустить, а потом уже впустить новый. – Никогда не слышал о такой традиции. – А мы всегда так делали. Ты же не против? – Нет, конечно. Если есть возможность оставить старое дерьмо в прошлом, ею надо пользоваться. В ноль часов, ноль минут тихо чокнулись, выпили всего по паре глотков и, не сговариваясь, соприкоснулись лбами. Соседей в доме было немного, особенно в праздничное время, а тех, что не разъехались, заглушила хорошая звукоизоляция, поэтому негромкий шум раздавался только с улицы – радостные крики, поздравления, фейерверки. Снаружи кипела жизнь, приветствуя новую страницу истории, пусть и символическую, а в квартире, наоборот, будто бы замедлилась, позволяя интимному моменту показаться вечным. Отстранившись через неопределенное время, Арсений чмокнул Антона в губы и тут же, будто ничего особенного не произошло, бодро сказал: – Пойдем. Захватив с собой пару блюдец с кусками торта и ложками, а также глинтвейн, они ушли в гостиную, что уже даже не казалось странным – все знаковое, что между ними происходило, вертелось вокруг этой комнаты. Теперь уже, правда, в коллекции пластинок копался Арсений, все выискивая, судя по всему, что-то конкретное. Потом радостно воскликнул и водрузил гладкий винил на слипмат. Включив проигрывание, он протянул руки к Антону и подмигнул: – Потанцуем? Зазвучал «Снежный вальс», и парни начали медленно кружиться по старому паркету, пока за окном снег самозабвенно танцевал им в такт. Будто бы вовсе не было цели двигаться красиво и правильно, только стремление двигаться вместе, сплетясь в нежных объятиях. Порой они о чем-то переговаривались, но за музыкой Виктор Павлович не слышал, о чем именно, хотя, если честно, и не особенно хотел. Он лишь жалел о том, что ему самому было некого обхватить за талию или за плечи. – У меня же для тебя подарок есть! – спохватился Антон, когда последние ноты стихли и они чуть неловко отошли друг от друга. – А у меня тоже, – откликнулся Арсений. Оба пошли к елке и, синхронно наклонившись к ней с разных сторон, достали из-под нижних ветвей по обернутому в цветную бумагу объекту. Посмотрели друг на друга и рассмеялись, не понимая, как умудрились, кладя свой подарок, не заметить при этом чужой. Антон, разворачивая предназначавшийся ему сверток, шутливо ругался на обилие скотча, усложнявшего задачу, но, обнаружив внутри навороченные новые наушники хитрой формы, прервался на чувственный, долгий, исполненный благодарности поцелуй. Арсений, наоборот, весьма искренне восхищался тем, как аккуратно был упакован его подарок, а потом затих, прикрыл веки и сжал челюсти, явно пытаясь сдержать эмоции. Рядом с ним на диване лежали два сложенных листа бумаги, а в ладони был бережно зажат какой-то предмет, который Виктор Павлович не смог разглядеть. Видимо, предмет имел особое значение, поскольку, когда Арсений наконец открыл глаза, они подозрительно блестели, но в них больше не было ни грамма сомнения, которое всегда до этого было на фоне в присутствии Антона. Была только уверенность и что-то бесконечно теплое, будто Арсений наконец принял себя и позволил себе просто быть, испытывать чувства. Будто он наконец поверил, что действительно может и, главное, заслуживает быть любимым. Переложив предмет в левую руку, Арсений подошел к окну и распахнул обе створки. В комнату тут же ворвался морозный воздух с колкими снежинками. Оперевшись на подоконник, Арсений выглянул наружу и подставил воздуху лицо. Спустя несколько секунд рядом оказался Антон и, оперевшись на арсеньевское плечо, вытащил на улицу ноги и уселся, легонько ими болтая. Подумав, подхватил ближайшую к нему арсеньевскую ладонь и тоже позволил снегу ложиться на свое чуть румяное лицо. Проигрыватель, слушаясь то ли дома, то ли Виктора Павловича, то ли и вовсе самовольничая, поскрипывал очередную зимнюю песню. И в гостиной, вопреки январскому холоду, расцветала робкая, светлая надежда.

Вспомни же, если взгрустнется,

Наших стоянок огни.

Вплавь и пешком — как придется, —

Песня к тебе доберется

Даже в нелетные дни.

Снег, снег, снег, снег,

Снег над тайгою кружится.

Вьюга заносит следы наших саней.

Снег, снег, снег, снег…

Пусть тебе нынче приснится

Залитый солнцем вокзальный перрон

Завтрашних дней.