The Art of Ownership

Фильм знала, что сегодня вечер у них. Не по смс. По тяжёлому, томному взгляду, который Намтан бросила на неё за ужином с друзьями, когда та наклонилась за упавшей салфеткой. Взгляд, который скользнул по линии её декольте и сказал больше любого откровенного приглашения. Поэтому в 23:07, когда в её квартире раздался тихий, но настойчивый стук, она была уже готова. Волосы собраны в небрежный пучок, на теле — только короткий шёлковый халатик, под которым ничего не было. Она открыла. В дверях стояла Намтан. В идеально сшитом тёмно-синем костюме, с портфелем в одной руке и бутылкой дорогого виски в другой. Запах её — дорогой одеколон, чернила, холодная сталь и под этим, едва уловимый для любого, кроме Фильм, дымный оттенок альфы, довольной собой. — Пропусти, — сказала Намтан, и это был не вопрос. Её голос был слегка хрипловат от долгого дня в суде. Фильм молча отступила. Намтан прошла мимо, скинула туфли, повесила пиджак на спинку стула с такой же лёгкостью, с какой делала это тысячу раз. Но её глаза, тёмные и острые, не отрывались от Фильм. — Как процесс? — спросила Фильм, принимая бутылку и направляясь на кухню за бокалами. Ритуал. Сначала светская беседа. Потом — падение всех масок. — Выиграла, — коротко бросила Намтан, расстегивая манжеты рубашки. Её движения были плавными, хищными. — Клиент счастлив. Прокурор в ярости. Идеальный день. — Она подошла к Фильм сзади, когда та наливала виски. Обняла её за талию, прижалась губами к обнажённой шее, чуть ниже линии волос. — А у тебя? Фильм вздрогнула, как всегда, от первого прикосновения. Оно было таким… собственническим. Не страстным, а констатирующим факт. «Ты моя. На вечер». — Закончила иллюстрации для детской книги, — выдохнула она, чувствуя, как тепло разливается от её губ по всему телу. — Скучно, — прошептала Намтан ей на ухо, проводя кончиком носа по её коже. — Я соскучилась по чему-то более… взрослому. Это был сигнал. Игра в светскость окончена. Фильм обернулась в её объятиях и, не говоря ни слова, потянулась к её губам. Поцелуй был не нежным. Это был поцелуй голода. Месяц Намтан была в командировках, на процессах, и этот голод копился в них обеих. Намтан отвечала с той же яростью, её руки впились в её бёдра, прижимая к кухонному столу. — В спальню, — приказала Намтан, отрываясь, её глаза горели в полумраке кухни. — Сейчас. Я слишком долго ждала. В спальне Фильм правила снимались первыми. Халат упал на пол бесшумно. Намтан остановилась на пороге, снимая с себя рубашку, и её взгляд, медленный, оценивающий, прошёлся по её обнажённому телу. Это не был взгляд влюблённого. Это был взгляд знатока. Ценителя, который видит шедевр и знает, как с ним обращаться. — Ложись, — сказала она, и в её голосе появились низкие, бархатные нотки, которые Фильм слышала только здесь. — На спину. Руки над головой. Фильм повиновалась. Её сердце колотилось, будто пыталось вырваться. Она лежала на прохладной простыне, обнажённая, уязвимая, а Намтан, скинув остатки одежды, приближалась к кровати. Её тело в лунном свете из окна было похоже на скульптуру — сильное, рельефное, принадлежащее только ей. Намтан не торопилась. Она встала на колени между её ног, её руки легли на её внутреннюю поверхность бёдер, раздвигая их шире. Её взгляд был прикован к тому месту, куда смотрела она. К Фильм. К её самой сокровенной, влажной, трепещущей тайне. — Вот он, — прошептала Намтан, и в её голосе звучало почти религиозное благоговение, смешанное с чистейшей похотью. — Мой любимый вид. Моя киска. Вся такая… разгорячённая. И только для меня. Она наклонилась. Не для поцелуя. Для того, чтобы вдохнуть. Глубоко, с закрытыми глазами, как нюхает редкий цветок. Её горячее дыхание обожгло нежную кожу, заставив Фильм выгнуться и издать сдавленный стон. — Намтан… — взмолилась она. — Молчи, — приказала та, не открывая глаз. — Я ещё не начал. И она начала. Не с проникновения, а с поклонения. Её губы коснулись её сначала робко, почти невесомо, пробуя на вкус. Потом увереннее. Её язык провёл длинную, медленную линию снизу вверх, заставив Фильм вскрикнуть и вцепиться пальцами в простыни. Это было её самое любимое. Лежать киской своей подруги. Не просто делать ей приятно. А владеть. Чувствовать каждый её трепет, каждый вздох, каждое судорожное движение бёдер под её руками. Видеть, как та, обычно такая тихая и сдержанная, превращается в бессвязно стонущее, влажное воплощение страсти. — Да… вот так… — бормотала Намтан, её слова были нечленораздельными, сливаясь с влажными звуками её языка и её собственных стонов. — Ты так вкусна… вся мокрая для меня… ты скучала? Скучала по моему языку? Фильм могла только кивать, закинув голову назад, её тело было одним сплошным нервом, натянутым до предела. Намтан знала каждую её точку, каждый ритм. Она то замедлялась, доводя до исступления ожиданием, то ускорялась, заставляя кричать в подушку. Это была пытка. И блаженство. И абсолютная власть. Когда Фильм почувствовала, что волна нарастает до невыносимого предела, Намтан отстранилась. — Нет, — просто сказала она, её губы блестели в темноте. — Ещё не сейчас. Фильм простонала от разочарования, её тело дрожало от неудовлетворённого желания. Намтан улыбнулась — это была улыбка хищницы. — Перевернись. На колени. И Фильм, послушная, перевернулась. Это была ещё одна любимая позиция Намтан. Видеть её спину, изгиб талии, её покорно поданный зад. Чувствовать её полную уязвимость. Намтан пристроилась сзади, её руки обхватили её бёдра, её член (они всегда использовали страпон высочайшего качества — ещё одна их «игрушка») нащупал вход, уже скользкий от её усилий. — Моя, — прошептала Намтан хрипло, прежде чем одним мощным, безжалостным толчком войти в неё. Фильм закричала — от боли, от удовольствия, от этого всепоглощающего чувства заполненности. Намтан начала двигаться, её движения были не просто любовными толчками. Это был танец доминирования. Каждый удар был утверждением: «Ты моя. Твое тело. Твои стоны. Твоя страсть. Всё — моё». Они не целовались. Намтан впивалась зубами в её плечо, оставляя метки, которые завтра придётся скрывать. Её руки держали её так крепко, что останутся синяки. И Фильм любила это. Любила эту грубую, животную близость, в которой не было места нежностям, но было место правде. Правде её желания. И правде того, что, несмотря на всех других в жизни Намтан, в эту минуту она принадлежала только ей. Оргазм нахлынул на Фильм внезапно, сокрушительной волной, вырывая из её груди не крик, а долгий, сдавленный стон. Её тело сомкнулось вокруг Намтан в судорожных спазмах. И только тогда Намтан позволила себе отпустить контроль. Её собственное рычание, глухое и дикое, прозвучало в тишине комнаты, когда она достигла пика, на секунду обмякнув на её спине. Они лежали в темноте, сплетённые, мокрые, пахнущие сексом и потрошённой правдой. Намтан первой поднялась и направилась в душу. Вернулась с влажным полотенцем, молча вытерла Фильм, а потом себя. Ритуал очищения. Потом легла рядом, на спину, глядя в потолок. Фильм прижалась к её боку, положив голову на плечо. Это было позволено. Только после. Только в этой тишине. — Ты завтра в суд? — спросила Фильм, её голос был хриплым. — В десять. Дело о нарушении контракта. Скукотища, — ответила Намтан, её рука автоматически легла на её волосы, начиная расчёсывать их пальцами. — А ты? — Встреча с издателем. Буду показывать новые эскизы. — Надень то синее платье. С открытой спиной. Оно на тебя хорошо действует, — сказала Намтан деловым тоном, как даёт совет по гардеробу перед важными переговорами. Фильм улыбнулась в темноте. Это был их язык. «Синее платье» значило: «Ты будешь неотразима, и я об этом знаю, и мне от этого хорошо». А «открытая спина» — намёк на свежие следы её зубов, которые платье скроет. — А у тебя… та блондинка из фитнес-клуба? — осторожно спросила Фильм, нарушая негласное правило не спрашивать. Но после такой близости правила иногда давали трещину. Намтан на секунду замолчала. — Нет. Надоела. Говорит слишком много, — равнодушно ответила она. Потом повернула голову, и её губы коснулись макушки Фильм. Это был не поцелуй. Это была печать. — Никто не сравнится с тобой в постели. Ты знаешь это. И в этих словах не было романтики. Была холодная, неоспоримая констатация факта. Фильм была её лучшей «другой». Всем остальным она просто пользовалась. И это знание, горькое и сладкое одновременно, было тем клеем, что держал их странную, развратную, идеальную связь. Они засыпали так — сплетённые, но не связанные. Две одинокие планеты на одной орбите, притягиваемые силой гравитации чистой, неприкрытой похоти и глубокого, никому не признаваемого доверия. Завтра Намтан снова наденет маску блестящего, холодного адвоката-бабника. Фильм будет милой, тихой художницей. А вечер… вечер снова может стать их временем. Временем, когда все правила стираются, остаётся только тёмная спальня, влажные простыни и невысказанное правило номер пять: «Ты — моё самое развратное и самое чистое удовольствие. И я никому тебя не отдам. Даже себе в серьёзные отношения».