И время сквозь пальцы

      Небо темнело. Или это темнеет у него в глазах? Уже виднеются звёзды. Яркие, как никогда раньше, очень далёкие и холодные. Совсем скоро наступит ночь. Нельзя засыпать. Вокруг холодно, мороз пробирается под одежду и, казалось, под самую кожу. Он не чувствует, дрожит ли сейчас, бегают ли по нему мурашки. Единственное, что он чувствует, — кровавое месиво внутри себя и ускользающее сквозь пальцы сознание, в чём виновна Порча. Он чувствует, как боль то накатывает, то отпускает, как тело напряжено до предела и в нём не осталось ничего абсолютно целого. Чувствует тоску.       Тоску по времени, которое яростно вырывается из его ослабших рук, выкручивает ему фаланги до болезненного хруста и уходит, насмешливо оборачиваясь. Он всегда выбирался из лап смерти, даже когда та почти смыкала костлявые пальцы на его шее, холодила плоть и резала вены. Он хотел выбраться и сегодня. Отчаянно хотел и всё ещё хочет. Ему всего восемнадцать лет, у него совсем недавно появилось место, которое вполне можно называть домом, появились люди, которых хотелось считать своей семьёй, появился какой-никакой статус, дающий ему ориентиры в жизни. Его выживание стало жизнью всего три года назад. Он не успел насладиться ею, он только-только её распробовал. В нём проснулась жадность. Чуя не хотел бы оставить всё это. Он не хочет умирать.       Но как он оказался здесь, в лесу близ Йокогамы, где в округе только высокие сугробы, падающий хлопьями снег, пышные сосны и... Дазай под боком, уже какое-то время лежащий молчком. Такой же раненый и умирающий. А может, уже и мёртвый.       Чуя хотел бы больно схватить его за плечо и хорошенько потрясти, вкладывая в это всё своё, уже поутихшее раздражение. Или просто приложить ладонь к его груди, нащупать там сердцебиение, пусть оно даже будет слабым. Пусть только бьётся. Если он сейчас оставит его одного, то это станет самым мудацким поступком Осаму Дазая за всю его недолгую мудацкую жизнь. Вокруг ни души, а те, кто могли бы помочь, сейчас находятся в офисе Портовой мафии, наверное, уже обмениваются любезностями и подарками. В общем холле на одном из этажей стоит красивая наряженная сосна, Чуя вместе с Дазаем упросили Мори поставить её в офисе на недельку. Тогда хотелось атмосферы праздника, хотелось под бой колоколов ворваться в новый год, хотелось верить, что это пресловутое «долго и счастливо» возможно и для него. Но вот он здесь — посреди густого соснового леса, где-то в отдалении слабо слышится праздничная суета города, а он лежит в снегу на последнем издыхании. Сейчас он хочет только одного — жить. Уже не нужно счастливо, не нужно с достатком и радостью. Просто жить. Потому что столько всего не успел. Потому что есть те, кто прямо сейчас ждут его в баре. Потому что умирать страшно. Осознавать, что из тебя медленно, вместе с кровью, утекает жизнь, — безумно страшно.       Согласиться на миссию тридцать первого декабря — изначально плохая идея. Умереть в новый год — ещё хуже.       Чуя пробует шевелить рукой, но окоченевшие и ослабшие пальцы совсем не поддаются. Всё, что ему остаётся, — позвать Дазая. И он зовёт. Хрипло, очень скрипуче и тихо, но произносит это: «Дазай, ты живой?»       Он слышит, как следом за этим хрустит примятый снег и Осаму, болезненно поскуливая, так же тихо, с дрожью в голосе, отвечает: «А я думал, что ты уже помер».       Чуя слабо выдыхает. Чувствуется что-то вроде облегчения. Надежда, что ли. Умирать вместе не так страшно. Как будто и не случится этого. Как будто просто сон. — Мы ведь выберемся отсюда? — хрипит Накахара. Конечно, он знает ответ. Но если Дазай озвучит его, Чуе казалось, что его, и так ослабевшее, сердце остановится. — Да, выберемся, — Чуя слышит, как он улыбается. Слышит, как легко он выплёвывает эту ложь, но от этой лжи страх немного отпускает его. Ему нужна была эта ложь. Она позволила сделать новый вдох. — А как иначе? Неужели с двойным чёрным может расправиться бомжеватая шайка разбойников?       Дрожь в дазаевском голосе не о страхе, как у Чуи. Осаму, с его вечно холодными руками, уже изрядно присыпанный снегом, прямо сейчас точно так же истекает кровью. Он не может согреться и, в отличие от Чуи, чувствует свою дрожь, чувствует ледяные конечности, чувствует бегающие мурашки. Только страха, казалось, он не чувствует. Хотя Чуя не может делать таких выводов. В патлатой голове роятся разные мысли, и Чуя пока научился угадывать только некоторые из них. Может, и боится. Может, и в десять раз больше, чем сам Чуя.       Мысли плывут, убаюкивают. Он думает о флагах, которые скоро начнут волноваться, но дозвониться не смогут. У них отняли все возможности вызвать подмогу. Или добраться до города. Им не оставили ни единого шанса выжить. Чуя резко выдыхает, пытаясь выкинуть из головы очевидный итог. Нужно думать о чём-нибудь другом. Веки наливаются свинцом, он часто-часто моргает, но держать глаза открытыми не получается. Он хотел было думать о новогоднем столе, как съел бы сейчас сладкий мандарин и запил такой же сладкой газировкой, как смотрел бы в каждый салатник и выбирал, чего сейчас хочется больше. Теперь, с закрытыми глазами, и дышать стало легче, и ветра почти не слышно, и будто Чуя вот-вот проснётся в своей квартире, где всё как обычно. Где-то там звучит громкая, но будто утопающая в тёмном омуте мысль: «Сейчас нельзя засыпать!» — но он почти не слышит её, уже решая остаться здесь, в темноте своей головы, где, как оказалось, ничего не тревожит. Но в этот момент Дазай несильно пихает его локтём и громче, чем до этого, произносит: — Давай поговорим?       Чуя распахивает глаза и будто выныривает из-под толщи воды. Сознание, всё ещё расплывчатое, но снова начинает работу. Все звуки по-новому обретают объём, и холод пробирает его до самых сломанных костей. Над ним уже совсем потемневшее небо. Он совершенно потерял счёт времени в своём забытьи, и лишь Дазай своей очередной придурью вытянул его оттуда. Наверное, ещё немного — и он бы не смог выбраться. — А то как-то тоскливо в тишине.       Чуя с облегчением выдыхает. Да, всё-таки вместе умирать не так страшно. Особенно с Осаму. Сам он бы погряз в своих мыслях, в этой ситуации ничем хорошим подобное не кончилось бы. — Валяй. — Сейчас ему тяжело говорить, горло раздирает, но он послушает напарника. Лишь бы не уснуть. — Я долго думал над этим и, знаешь, — насмешка прорывает сквозь дрожь в голосе, так что Чуя хорошо может её расслышать, — смерть с тобой не настолько плоха, насколько я о ней думал. Конечно, мне бы хотелось умереть одному от, например, смертельного яда, но раз уж так сложились обстояте... — Заткнись, — хрипит Накахара. В нём поднимается слабое раздражение, но это самая сильная реакция сейчас, которую мог бы выдать его организм. И чего он мог ожидать от идиота Дазая? Каких-нибудь искренних речей перед кончиной? Дружеской беседы? Это же Дазай! Ему не стоило об этом забывать. — Ты можешь говорить о чём-нибудь другом? Или закрой свою пасть совсем. — Какой ты всё-таки недружелюбный! — Он ведёт себя так, будто с ним всё в порядке. Будто не у него прострелены оба колена и не он всё ещё истекает кровью, потому что самодельный жгут не остановил её полностью. Хотя это сейчас подкупает Чую. Создаётся ощущение, что ничего страшного не происходит. Оно тонкое, как паутинка, но надёжно прилипает к Чуе. — Говорить о чём-нибудь другом? Хм, дай подумать.       И Осаму действительно задумывается на пару мгновений, затихает, и Чую снова тянет закрыть глаза. Он точно не ожидал от него следующих слов: — Жаль, что мы так и не сходили в тот ресторан. — Тот? — не веря собственным ушам, уточняет Накахара. — Да, в «Petel de Sakura». А я ведь хотел тебя туда сводить. Когда-нибудь. — Он замолкает, а затем продолжает тише, дрожь снова слышна в голосе. — Когда ты стал бы послушной собакой и перестал на меня кидаться.       Чуя пропускает остаток фразы мимо ушей. Его поражает то, о чём решил заговорить Дазай. Как быстро он переключился со своей дурной манеры на серьёзную тему. Что он вообще вспомнил об этом. И что сам Чуя сразу понял, о чём речь.       Ведь прошло уже чуть больше двух лет, как они работали в этом ресторане под прикрытием. Шикарном ресторане французской кухни со звездой Мишлен. Чуя, игравший тогда роль официанта, с жадным желанием смотрел на каждое из блюд, которые выносил в зал. У него ведь никогда не было возможности попробовать хотя бы одно из них: жизнь в трущобах — не билет в лучшую жизнь. И на момент задания он работал в мафии ещё не настолько долго, чтобы с лёгкостью позволить себе блюда из заведений подобного уровня. Он задерживался у каждого столика на непозволительно долгие секунды. Хотелось рассмотреть не только безупречный интерьер, но и все блюда из меню. Если не соприкоснуться с прекрасным, то хотя бы запомнить. После успешного окончания миссии Чуя позволил себе слабость — поделиться с Дазаем своим восторгом, за что, естественным образом, был высмеян Осаму. Больше Чуя не разделял свои восхищения по поводу Франции с напарником. Но, как оказалось, тот всё запомнил и после первого раза. Спустя время для Чуи, вместе с самим Дазаем, начала открываться тайна: не все ублюдские фразы, с лёгкостью кинутые им, сказаны, чтобы задеть. Он ещё не успел понять, в чём же тогда причина, но в будущем обязательно понял бы. Только будущего и нет. — Врёшь, — хрипит Накахара, цепляясь взглядом за звезду на тёмном небе. — Тебе никогда не было жаль. У тебя нет сердца, чтобы о чём-то жалеть. — Совсем не веришь мне? — Чуя уловил изменения в его голосе. Осаму продолжал куда меланхоличнее, чем до этого. — Совсем, — отрезал он.       Они снова замолчали. Теперь в тишине повисло вязкое напряжение. Чуя уже порядком утомился, сил не было совсем, стоит ли эти оставшиеся крупицы тратить на разговор с мудаком? Он и не станет. Хотя безмолвие мягко накрывает своей ладонью его лицо, силясь опустить веки, Чуя широко распахивает глаза и ищет ориентир в небе. На его черноте плывёт неизвестное Накахаре созвездие, но он цепляется за него, рассматривая расположение звёзд. Температура на улице опускается к ночи, и приходит понимание, что он уже не чувствует своих конечностей, зато чувствует, что в них зарождается тепло. Это конец. — Зря-я, — ровно тянет Дазай. — Я никогда не говорил тебе этого, но сейчас подходящий момент, — с улыбкой на замёрзших губах он продолжает, — ты ужасный человек, с ужасным чувством стиля. До безумия раздражаешь и постоянно дерёшься.       Чуя хотел бы сейчас огрызнуться и выкрикнуть, что самый ужасный человек в мире — сам Дазай, но слово же себе дал не отвечать на дурацкие выходки. — Но даже несмотря на всё это, с тобой не так скучно, — театральность ушла из голоса, давая место нежным ноткам. — Ты единственное яркое, постоянно цепляющее мой глаз пятно в этом сером грязном мире. Я думаю, что в какой-то момент полюбил твоё присутствие в своей жизни. — Он замолчал на мгновение, смакуя слова на языке, а затем вбросил их в сознание Чуи, словно атомную бомбу, ещё до того, как Накахара сумел осознать предыдущие. И она сразу же взорвалась. — А может, не столько присутствие, сколько тебя.       Слова повисли в морозном воздухе, прозрачные и хрупкие, как ледяные узоры. Они не растворялись, а будто застыли, став частью общего холода.       Глаза у Накахары в удивлении раскрылись ещё шире, он нервно сглотнул. Это может быть шуткой, всего лишь дурацкой шуткой со стороны мудака Дазая. Поганец так любит играть на чужих чувствах, словно на арфе, но ещё больше он любит обрывать эти струны и наматывать жертве на горло. Больше всего удовольствия ему всегда доставляла чужая боль, Чуя уверен в этом. Но мог ли ублюдок опуститься до такого сейчас? Хотелось до последнего верить в его человечность.       Накахара, собрав остатки сил, медленно, кряхтя и постанывая, повернул голову и всмотрелся в лицо Осаму. Умиротворённое, с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой. Чуя ещё никогда прежде не видел его таким. Это завораживает. Он снова нервно сглатывает, и медленное дыхание слегка учащается. Поганец, даже сейчас портит ему последние минуты жизни! Почему он вынужден растрачивать остатки сил на... Это волнение? Чуя мутным сознанием прислушивается к ощущениям в онемевшем теле. Он мало что чувствовал, но мог поклясться, что это, чёрт возьми, было волнение. Такая глупость. Он рук своих не чувствует, но от слов Дазая просыпается волнение. Ужасная глупость. — Если бы мы пошли в тот ресторан на прошлой неделе, то, возможно, сейчас сидели бы в каком-нибудь баре, — Осаму старается вдохнуть глубже, но получается лишь поверхностно. Хотя тяжесть в его вздохе можно услышать. — а не лежали здесь.       Дазай сказал, что сейчас отличная возможность. Но разве только для него? Чуя не откроет эту тайну до конца. Он снимет тысячу замков, но один, самый хлипкий, оставит. Потому что есть ощущение уязвимости, рядом с ублюдком так всегда, и Чуе это не нравится. Не нравится чувствовать себя будто голым у него на ладони. Но он готов намекнуть. Готов сказать, но не напрямую. Он не озвучит тех страшных слов, что произнёс Дазай, но ублюдок обязательно всё поймёт. Он всегда всё понимает. Аж бесит. — А если бы пошли месяц назад, то, может, сейчас считали минуты до колоколов.       Глаза у Осаму распахиваются, прямо как у самого Накахары. Он поворачивает к нему голову и целое мгновение разглядывает что-то в его уставших, полузакрытых глазах. Синева в радужках, будто потускнела, следит за его взглядом. Он находит, и выражение его лица меняется, совсем немного, почти незаметно. Но Чуя сразу подмечает, потому что это ещё одно лицо, которого он никогда на Осаму не видел — капля горя, смешанная с ложкой отчаяния. Он действительно всё понял. Догадливый ублюдок. — А если, — аккуратно начинает Дазай, — если бы полгода назад? — Полгода? — По сравнению с оставшимся временем полгода кажутся ему чем-то невероятно далёким. — Тогда сейчас мы сидели бы у меня. Смотрели бы фильм и ели какую-нибудь дрянь. — Но фильм выбирал бы я, — улыбается ему Осаму. — У тебя ужасный вкус не только в одежде. — Смотреть твою клоунаду? Ни за что.       На душе слегка теплеет. А может, это обморожение добралось до его сердца. Они рассматривают лица друг друга, на обоих читается скорбь. Почему не сделали раньше? Почему не сказали? Почему тянули до последнего? Эти невысказанные слова так и останутся во взглядах. — А если в самый первый день? — Радуйся, что в этот день остался жив, — тусклая улыбка трогает его губы.       Их разговоры сейчас такие знакомые, такие обыденные. Это успокаивает. Расслабляет.       Осаму ничего не отвечает, только медленно, вслепую, нащупывает безвольную ладонь Чуи и сжимает своей, придвигается слегка ближе. Смотрит Чуе в глаза, и тот чувствует, как у Дазая трётся рука. Осаму держит его ладонь так, будто пытается удержать то, что удержать априори невозможно. Он хочет что-то сказать, но у Чуи закончились всякие силы сопротивляться.       Синева глаз закрывается, в руке исчезает напряжение. Дазай проглатывает горечь момента и тоже закрывает глаза, чувствуя накатывающее тепло в теле.       Над ними, в полной уже темноте, между ветвей наконец искрится первый салют, разлетаясь по небу. Громко звучит первый удар колокола и радостные крики в отдалении. Второй удар взялся уносить их «а если» туда, где у них ещё была впереди целая жизнь. Наступил новый год. The end