Наш маленький мир

Вечер в парке начинался лениво и красиво, словно не спешил, давая всем шанс выдохнуть после долгого дня. Воздух был тёплым, наполненным запахом карамели, попкорна и свежескошенной травы. Фонари зажигались один за другим, гирлянды мягко мерцали, а где-то вдалеке играла музыка — живая, немного фальшивая, но от этого только уютнее. Даниэль шагал рядом с Жюлем, легко покачивая их переплетённые руки. Он иногда бросал на него быстрые взгляды — просто так, чтобы убедиться, что тот рядом, настоящий, улыбающийся. Бьянки шёл чуть расслабленнее, будто растворяясь в атмосфере вечера, и в ответ на каждый взгляд своего спутника улыбался шире. — Мне нравится, что здесь так шумно. Но при этом спокойно. — Потому что ты со мной, — без особого пафоса ответил Дэн, второй же тихо хмыкнул. — Самоуверенно. — Фактически. Первым делом они направились к ряду палаток со сладостями. Огромный аппарат крутился, наматывая сахарные нити в пышные облака. Розовая, голубая, фиолетовая — вата выглядела слишком красивой и идеальной, чтобы быть съеденной. — Берём? — спросил младший. — Даже не обсуждается. Риккардо взял одну большую розовую вату, намеренно одну на двоих. Француз откусил слишком большой кусок и тут же засмеялся, потому что часть ваты прилипла к губам. — Подожди, — мужчина наклонился ближе и аккуратно убрал липкую нить пальцами. — Всё. Теперь идеально. — Ты сейчас был слишком нежным для человека, который через минуту будет издеваться надо мной на аттракционах, — заметил Жюль. — Я многогранен. Они шли дальше, деля на двоих сладкую вату, и Бьянки постоянно пытался откусить больше, чем «положено», за что получал шутливые возмущения. В какой-то момент австралиец поймал его за талию, притянул ближе и быстро поцеловал — коротко, почти невинно, но от этого у младшего внутри всё приятно сжалось. — Эй, — прошептал он. — Тут люди. — Пусть завидуют. Мужчины остановились у фонтана. Вода тихо плескалась, отражая огни гирлянд, и француз вдруг потянул старшего к себе. — Давай фото. Настоящее, не постановочное. — С тобой по-другому не получается, — усмехнулся Даниэль, доставая телефон. Снимки последовали друг за другом, запечатлевая самые светлые и искренние моменты: один — серьёзный, другой — слишком близкий, третий — совершенно дурацкий, где Жюль смеялся, а Дэн пытался сохранить «крутой» вид. На последнем фото мужчина наклонился, чтобы поцеловать в висок того, кто находился рядом, но Бьянки повернулся, и поцелуй пришёлся в губы. Кадр вышел смазанным, но живым. — Оставим, — сказал младший, заглядывая в экран. — Он настоящий. — Как и мы. Дальше были аттракционы. Сначала небольшая карусель, потом что-то быстрее и громче. Француз кричал, не скрывая эмоций, хватался за руку Даниэля, а тот смеялся, чувствуя, как адреналин смешивается с радостью. Когда аттракцион остановился, Жюль всё ещё тяжело дышал и, не отпуская руку, прислонился к нему плечом. — Я жив, — объявил он. — Я предупреждал, — Риккардо наклонился и поцеловал его в лоб. — Но ты был очень смелым. — Ради тебя можно, — тихо произнес второй, и эти слова прозвучали неожиданно серьёзно. Они пошли дальше медленно, не торопясь. Музыка вокруг становилась тише, небо темнело, и над парком зажигались первые звёзды. В какой-то момент австралиец остановился и кивнул вперёд, словно увидел что-то невероятно интересное. Колесо обозрения возвышалось над всем парком, усыпанное огнями. Кабинки медленно поднимались вверх, и казалось, что там, наверху, весь мир становится меньше и спокойнее. Бьянки посмотрел на колесо. — Немного страшно. — Я буду рядом, — спокойной сказал старший. Этого оказалось достаточно. Они подошли ближе, встали в очередь, всё ещё держась за руки. Люди вокруг смеялись, разговаривали, но для них двоих время словно замедлилось. Когда подошла их очередь, Даниэль шагнул первым и протянул руку. Младший ответил взаимностью. Теперь их руки были переплетены, словно невидимые крепкие нити. Он улыбнулся и вместе с ним вошёл в кабинку колеса обозрения. Дверь закрылась, оставляя мир за стеклянной панелью, и вечер обещал поднять их выше — туда, где огни мягче, а чувства только ярче. Кабинка колеса обозрения медленно поднималась, отрываясь от земли, и парк под ними становился игрушечным. Маленькие домики, словно лего на столе у ребенка, спрятанные узкие улочки и извилистые тропинки между сплошных зеленых пятен деревьев. Огни расплывались в мягкие пятна, музыка доносилась приглушённо, будто из-под воды. Дэн сидел напротив француза, всё ещё держа его за руку, и не мог отделаться от странного ощущения — словно мир стал слишком тихим. — Красиво, да? — сказал Жюль, глядя вниз. — Очень, — ответил Риккардо, но смотрел не на парк. Он смотрел на человека, сидящего напротив. Карие, бездонные глаза Бьянки отражали холодный свет от лампочек, светившихся в этой кабинке. Тени ложились непривычно резко, подчёркивая скулы, делая взгляд глубже. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у старшего всегда перехватывало дыхание.  Колесо слегка дёрнулось, остановившись где-то почти на самой вершине. Кабинка качнулась, и младший тихо рассмеялся. — Похоже, мы застряли. — Не страшно. Мне даже нравится— сказал Даниэль. Сердце билось слишком быстро, но почему — мужчина не понимал.  Он потянулся ближе. Между ними оставалось всего несколько сантиметров — знакомое расстояние, выученное телом наизусть. Француз не отстранился. Его ладонь всё ещё была тёплой. Или австралийцу так казалось. — Ты сегодня странный, — заметил Жюль. — Я просто… — Риккардо замолчал, сглотнул. Слова вдруг показались слишком важными, тяжёлыми. — Я люблю тебя. Тишина упала резко, будто кто-то выключил звук. Даже парк внизу замер. Бьянки перестал улыбаться. — Дэн, — сказал он медленно. — Ты ведь понимаешь, что так нельзя? — Что именно? — нахмурился старший, приближаясь ещё ближе. Он коснулся лбом лба младшего, вдохнул знакомый запах — сладкий, едва уловимый. — Я люблю тебя. Всегда любил. Мужчина поцеловал его. Губы француза были холоднее, чем должны были быть. Не просто прохладные — почти ледяные. Даниэль вздрогнул, но не отстранился. Поцелуй был мягким, тянущимся, будто время растянулось вместе с ним. Жюль не ответил сразу. Когда он всё же открыл глаза, в них не было тепла. Только что-то тёмное, глубокое, бесконечное. — Мёртвых любить нельзя, — сказал он спокойно. Слова прозвучали слишком громко. Кабинка задрожала. Свет вокруг мигнул, один раз, другой. Дэн отстранился — сердце рухнуло куда-то вниз, в бездонную пропасть, разбиваясь на тысячу хрупких осколков, не подлежащие склейке. — Что ты сказал?.. — шепот заполнил помещение. Бьянки смотрел прямо, не мигая. Его лицо начало меняться — будто картинка теряла чёткость. Черты становились резче, тени — глубже. Под глазами залегли тёмные круги, кожа побледнела до неестественного оттенка. — Ты же знаешь. Я не должен быть здесь. — Нет, — Риккардо вскочил, но кабинка качнулась так сильно, что он едва удержался на ногах. — Нет, ты здесь. Все хорошо. Ты со мной. Мы в парке, мы… Молчание. За окнами кабинки больше не было парка. Там была темнота. Густая, плотная, словно чёрная ткань, натянутая вплотную к стеклу. Огни исчезли. Музыка пропала. Ничего не осталось. Лишь глухой скрип металла разносился в воздухе, а кабинка аттракциона, словно застывшая на месте, качалась из стороны в сторону.  Все это напоминало разрушенный, заброшенный парк развлечений, который когда-то был наполнен смехом и радостью, а теперь застыл в безмолвии.  — Ты должен проснуться, — мягко сказал младший, поднимаясь. Его движения стали странными, рваными, будто он двигался не сам, а его кто-то тянул. — Нет… — австралиец попятился. — Не надо. Пожалуйста. Пол под ногами треснул. По стеклу пошли тонкие, паутинные трещины. Из темноты снаружи донёсся глухой звук — отдалённо похожий на скрежет металла и визг тормозов. Запах изменился. Вместо сладкой ваты и вечернего воздуха — гарь. Бензин. Кровь. Боль. — Ты был рядом, — сказал француз не своим голосом — словно накладывался сам на себя. — Ты держал меня за руку. Помнишь? Старший зажал уши, зажмурился. Голова начала кружиться. Ноги перестали держать.  — Хватит! Хватит! Прекрати! — Ты не отпустил, — продолжал голос. — Даже когда было уже поздно. Когда истекло время. Кронштейн оборвался, и кабинка резко сорвалась вниз. Даниэль закричал — и проснулся. Он сел в кровати, захлёбываясь воздухом. Привкус холодного железа. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Простыня была мокрой от пота, горло жгло, а в ушах всё ещё звенел тот самый скрежет. Комната была тёмной и тихой. Никакого колеса. Никакого парка.  — Жюль… — хрипло выдохнул он. Ответа не было. Дэн медленно огляделся. Знакомые стены, шкаф, стол с недопитой кружкой кофе. Всё на своих местах. Слишком на своих. Взгляд мужчины остановился на стене напротив кровати. Там висели фотографии. Риккардо встал, ноги подкашивались. Подошёл ближе. На первом фото — они с Бьянки у фонтана. Он смеётся, австралиец смотрит на него. На втором — сладкая вата, липкая улыбка, счастливые глаза. На третьем — тот самый поцелуй, смазанный, живой. Старший прикоснулся к рамке дрожащими пальцами. — Это был последний день, — прошептал он. В памяти вспыхнули другие картинки — визг тормозов, удар. Холодная боль. Чужие руки, оттаскивающие его в сторону. И неподвижное тело младшего на трассе. Колеса обозрения так и не было в тот вечер. Даниэль медленно опустился на пол, спиной к стене, под фотографиями. Сон всё ещё цеплялся за сознание, оставляя после себя пустоту, рванные царапины, отчаяние и ужасающе простую правду, которую никаким образом не хотелось принять.  Но горькая действительность такова — Жюль умер. Его нет. А любовь — любовь останется. И никогда уже не умрет.